The Shape of Me Will Always be You

      Я просыпаюсь - тишина, темнота и покой. Делаю вдох и жду, пока привычное сокрушительное чувство подавленности приступит к растаптыванию - время вытащить свою задницу из постели и справиться с еще одним дерьмовым днем. Когда этого не происходит, я моргаю, затем едва не задыхаюсь, пока все произошедшее проносится перед глазами калейдоскопическим приливом: мертвые агенты, переулок, грабители, Мэттью Браун... ты. Ты. О боже. Ты вернулся, так? Ты действительно вернулся. Ты вернулся и ты здесь... и я не имею абсолютно никакого сраного понятия, что будет дальше. Фактически ты не здесь - другая сторона кровати пуста. Я вытягиваюсь, прислушиваюсь - и да, ты там. Ты на кухне (конечно же), я слышу позвякивание посуды и шипяще-свистящий шум, который должен исходить от чайника (мой чайник, как и все остальное, - дерьмо, и всегда звучит так, словно умирает, когда пытается закипеть). Я представляю, как ты просыпаешься первым и смотришь на меня спящего - эта идея одновременно привлекает и пугает. Я знаю, что когда встану с кровати и пойду в гостиную, ты будешь сидеть там и ждать... и я не уверен, готов ли сейчас встретиться с тобой лицом к лицу, так что опускаюсь обратно и накрываюсь с головой. Это позорно, потому что я знаю, что я извращенец. Последние несколько месяцев я провел, тоскуя по тебе. Мысленно беседовал с тобой, и изнывал, и угасал, и практически сходил с ума из-за нехватки тебя... а теперь ты на самом деле здесь и внезапно я потерял самообладание. Может, эта тоска - часть проблемы: я не хочу, чтобы ты знал, как сильно я скучал по тебе. Ты увидишь в этом уязвимость, которую можно использовать. Стал бы ты это делать? Думаю, да. Да, вероятно, ты бы это сделал, почти наверняка так и случилось бы. Я пока не готов доверить тебе свою уязвимость (по крайней мере не больше, чем могло бы помочь). Это как подать тебе на тарелке что-то сырое, необработанное и хрупкое. Издаю очередной пыхтящий звук и не слишком аккуратно перебрасываю себя на свою сторону. Теперь бренчание посуды прекратилось, воцарились тишина и покой. Чем ты там занят? Начинаю кусать ноготь большого пальца и позволяю разуму вернуться к предыдущей ночи: твоя рука вокруг меня, подбородок на моем плече, твои пальцы, переплетенные с моими. Это то, что мы теперь будем делать? Но... это не мы, мы никогда не были такими. Ну, хотя однажды были. Та ночь на скале: твоя рука на моем бедре, твоя щека, экзальтированно трущаяся о мои волосы. А что было раньше, до этого? Помню, как ты несколько раз касался моих рук, твои паучьи пальцы скользили по моим. На самом деле, если быть честным, ты всегда очень нежен со мной, даже когда причиняешь мне боль. Особенно если причиняешь мне боль... Боже, что за херотень. Понимаю, что в конце концов мне придется столкнуться с тобой лицом к лицу, но героически решаю откладывать этот момент как можно дольше с помощью принятия душа (потому что, не хочу заострять на этом внимание, но от меня чертовски пахнет) и одевания, и поиска очков (которые я наконец нахожу внутри своего ботинка. Что... как?), и попытки что-то сделать с волосами, потому что они выглядят так, словно некий злобный волосяной гоблин прокрался сюда ночью и наэлектризовал их. Затем я сижу на кровати и тревожно мучаюсь, потому что я очевидно гигантский трус, который не может пройти в собственную гостиную. Соберись, тряпка, сурово говорю себе. В качестве дополнительного стимула стараюсь придать своему внутреннему голосу нотки Джека. Наконец в качестве компромисса решаю, что действительно покину спальню (сила воли и все такое... прямо как гребаный чемпион), но затем быстро выйду из квартиры, чтобы дать себе небольшую передышку (потому что, судя по тому, как я себя чувствую, мне нужно что-то подобное криптониту, а не ничтожная сила воли простого смертного, чтобы суметь справиться с тобой. Суть в том, что если бы мне было плевать - на тебя, на то, что ты думаешь обо мне, на то, что будет дальше - тогда все было бы охренеть как просто. Но мне не плевать, и поэтому это не просто. В конце концов моя робость начинает смущать даже меня, так что я мысленно бью себя по лицу и заставляю идти в гостиную. Конечно же, первое, что я вижу, это ты: сидишь на одном из кресел с закрытыми глазами и руками, сложенными вместе (вероятно, бродишь по своему дворцу памяти и воображаешь, что находишься в Салар-де-Уюни, или в Сикстинской капелле, или в затерянном городе гребаной Атлантиды - или где угодно, кроме моей дерьмовой квартиры, которая выглядит еще более жалкой, чем обычно, под суровым зимним солнцем). Я не издал никакого звука, но твои глаза сразу же открылись. — Привет, — немного неловко произношу я. Внезапно вспоминаю, как вцепился в тебя посреди ночи, и ощущаю себя еще напряженнее. А также осознаю, что сутулюсь, поэтому стараюсь выпрямиться и выглядеть чуть более представительно. — Доброе утро, Уилл, — бодро отвечаешь ты. Сужаешь глаза и быстро оглядываешь меня сверху вниз. Это немного пугает, и я поникаю и сжимаюсь у дверной рамы под силой твоего взгляда (представительность, очевидно, переоценена). — Ты хорошо спал? — Да, спасибо, — чуть не добавляю "я спал как убитый", но передумываю в последний момент, потому что знаю, что тогда, вероятно, увижу твою легкую рептилиеподобную улыбку, а с этим я сейчас справиться не смогу. Кашляю, чтобы скрыть это, и это выглядит так, словно я только что проглотил муху и начинаю задыхаться. Вижу, как ты немного приподнимаешь брови. — С тобой все хорошо, Уилл? — Прекрасно! — отвечаю жизнерадостно, словно ведущий телеигры. — Да, я в порядке. — Господи, это просто ужасно. — Слушай, — добавляю в попытке восстановить контроль над разговором (хотя на ум весьма некстати приходят слова "лошадь", "дверь в хлев" и "запертый"), — я собираюсь выйти. На некоторое время. Ну, знаешь... в магазин. Тебе взять что-нибудь? Ты мягко вздыхаешь и позволяешь своим глазам закатиться в сторону потолка (звучишь, как сдувающийся воздушный шар, ты всегда был такой масштабной королевой драмы или это недавняя разработка?). — Мне необходимо большое количество вещей, — томно говоришь, — но будет намного легче, если я просто приобрету их сам. Отлично. Как хочешь. — Вернусь через час или около того, — отвечаю я. Мешкаю и оглядываюсь, будто хочу добавить что-то еще (я хочу, но не уверен, что именно), но в конце концов просто ускользаю в тишине. — Надеюсь, ты хорошо проведешь время, — снова закрываешь глаза и наклоняешь голову к спинке кресла. Не могу сказать, высмеиваешь ты меня или нет, так что в итоге решаю принять это как искреннее пожелание и просто отвечаю: — Спасибо. Увидимся скоро. Игнорирую лифт и бегу вниз по лестнице, второй раз за это время, чтобы попытаться сжечь некоторый избыток своей нервной энергии. На улице холодно, и я поднимаю воротник, мое дыхание превращается в маленькие замороженные клубки пара. Люди теснятся вокруг меня, сталкивая с пути: женщина, увлеченная своим мобильником, жонглирует портфелем во второй руке, высокий мужчина с ребенком уверенно привязывает его к груди с помощью снаряжения. Это просто обычный день, обычные дела, для них не произошло ничего особенного. Никто из вас понятия не имеет, что только что случилось, думаю я, весь мир изменился в одну ночь, и никто из вас не знает, кроме меня. Я бегу и бегу, пока мои ноги не начинают дрожать, а мои легкие ощущают, что вот-вот лопнут. Прислоняюсь к стене и втягиваю болезненные осколки ледяного воздуха. Осознаю, что на моем лице широкая улыбка. Я встревожен, раздираем противоречиями и напуган, но в то же время хочу триумфально кричать и колотить небеса.       Я блуждаю по округе чуть дольше, ношусь со своим переменчивым настроением, словно со знаком чести, затем заставляю себя успокоиться и отправиться на местный рынок, чтобы купить кое-какие основные продукты: хлеб, молоко и так далее. Колеблюсь в гастрономическом отделе, но в итоге решаю, что я вообще не должен беспокоиться, какую претенциозную хрень ты хотел бы съесть - ты можешь сам разобраться с этим - хотя в качестве уступки покупаю французскую прессу и упаковку кофейных зерен Rio Oro. Следующее, что я делаю, это направляюсь в Goodwill* за диваном. Не думаю, что могу справиться с сидением напротив тебя в этих креслах часами (действительно не смогу), и, похоже, я должен по крайней мере дать тебе возможность иметь место для ночевки в моем доме. Знаю, что если ты согласишься на это альтернативное расположение, я буду и рад, и разочарован: одно дело - представлять, как мы занимаемся сексом, но в реальности... Господи. Я могу контролировать свою воображаемую версию тебя. Только... вроде как... вообще-то нет, я явно не могу, так что, черт возьми, могло бы начать происходить с реальным тобой? Мой мозг немного затуманивается, и я не замечаю, как консультант спрашивает: — Я могу помочь Вам, сэр? — вежливо и нервно, пока я не осознаю, что просто стою посреди всего, как некто, трагически пораженный параличом. Смотрю на нее поверх своих очков. — Диван? — наконец удается мне выдавить. — Вы хотите купить диван, сэр? — теперь у нее такой тон, который, думается мне, она включает для пожилых людей или тех, кого подозревает в когнитивной немощи. — Да! — восклицаю. — Диван! Спасибо! — Вся наша мебель выставлена этажом ниже, — ласково отвечает она. — Хотите, чтобы я показала Вам? — Нет, все нормально, я справлюсь, — я звучу достаточно искренне, и она выглядит успокоенной (она благодарна, что ей не придется сопровождать меня на цокольный этаж, пока я непоследовательно разгуливаю, возвращаясь в чувство только чтобы издавать восторженные восклицания о диванах). Выбор мебели хороший, и я некоторое время рассматриваю ее прежде, чем выбрать самый большой диван из имеющихся - привлекательную софу в честерфилдском стиле, обитую стеганым коричневым бархатом. На одном подлокотнике есть подпалины, а в средней подушке немного провисают пружины, но в остальном диван в удивительно хорошем состоянии. Клерк звонит продавцу, затем спрашивает, есть ли у меня фургон. Фургон? Черт. Как, блин, я мог забыть, что мне необходимо будет доставить эту долбаную вещь домой? — Мы можем заняться доставкой, — говорит он, верно интерпретируя тревогу на моем лице. — Доставим его вам послезавтра за дополнительные 15 баксов. — Прекрасно, — отвечаю. — Спасибо. Еще две ночи, полагаю, что могло быть хуже (лучше). ______________________________________________________________________________ Примечания *Goodwill - как я понимаю, некий аналог секонд-хенда. ______________________________________________________________________________

***

Делаю глубокий вдох и только потом открываю дверь квартиры, скрывая от себя тот факт, что ты будешь там, затем едва не случается гребаный сердечный приступ, когда я захожу и обнаруживаю тебя, восседающего в гостиной... с мистером Хавершамом. Мой рот раскрывается от ужаса, и я вынужден напомнить себе закрыть его. — Ах, вот и Уилл, — обыденно говоришь ты. — Тебя не было столько времени. Впрочем, это едва ли имеет значение, потому что у меня был увлекательнейший разговор с твоим соседом. Я тут же поражаюсь (и неохотно впечатляюсь) тем, как тонко и неуловимо тебе удалось измениться. Наиболее очевиден твой акцент, в котором слышен четкий британский ритм, но суть еще и в языке твоего тела и общем поведении: ты - одновременно ты и некто, ничуть не похожий на тебя. Это на самом деле жутковато. — Здорово, Уильям, было очень приятно встретить здесь твоего родственника, — говорит мистер Хавершам. Поворачивается к тебе, озадачившись: — Прошу прощения, я забыл, какая у вас связь? — Ничего страшного, — отвечаешь. — Это полностью моя вина, поскольку я пренебрег упоминанием этого. Вы оба одновременно поворачиваете головы и смотрите на меня с похожими ожидающими выражениями на лицах. Да, прекрасно... спасибо за это. — Это мой... эм... мой дядя, — отвечаю. — Старший брат моего отца. Ты выглядишь несколько раздраженно. Ха. На самом деле это немного смешно - ты явно не настолько стар (не говоря уж о том, что нисколько не похож на меня) - но мистер Хавершам все равно купился на это. — Боже! — восклицает он. — Старший брат! Вы невероятно хорошо сохранились, не так ли? Это чересчур, и я ощущаю, что сейчас засмеюсь, так что я вынужден пролезть в кухню и подавлять смех в уединении. — Что случилось с Уильямом? — озабоченно спрашивает мистер Хавершам. — Его отец недавно скончался, — складно импровизируешь ты, — он очень переживает, упоминая его. — Ну, раз так, то в этом нет стыда, — скорбно отвечает он. — Это была ужаснейшая трагедия, — отвечаешь, придавливая холмик легенды ментальной лопатой. — Знаете, я и не подозревал, что семья Уильяма приехала из Старого Света, — размышляет мистер Хавершам. — Он никогда не говорил об этом. Полагаю, его мама была американкой? — Да, совершенно верно. Грэмы в действительности очень древний и общепризнанный род. В этот момент я ощущаю ужасное чувство того, что ты собираешься рассказывать ему, как отколовшаяся группа из рода Грэмов упаковывает их - древнее и общепризнанное - дерьмо и взгромождается на Мэйфлауэр** (отчасти в отместку за пожилого дядю, но также и потому, что ты - грандиозный нарцисс, даже когда притворяешься кем-то другим), так что я принуждаю себя стать серьезнее и вернуться в гостиную. — Простите за это, — говорю я. — Ничего, Уильям, не стоит об этом, — сочувственно отзывается мистер Хавершам. — В конце концов кровное родство много значит***. — Разумеется, — говоришь ты и одариваешь меня смутно тревожащей улыбкой. Мистер Хавершам по-прежнему остается жизнерадостно рассеянным, переводя взгляд от одного из нас к другому с восторженным выражением на морщинистом лице. — Знаете, — задумчиво начинает он, — кажется, я действительно вижу некоторое сходство... хотя, полагаю, Уильям больше взял от материнской стороны? — О, безусловно, во многом, — отвечаешь, — однако следует заметить, что у нас с Уиллом тоже есть многочисленные занимательные общие черты за фасадом облика. На этом моменте я начинаю чувствовать некоторое напряжение от усилий, предпринимаемых мной, чтобы поддерживать разговор, который явно ведется на двух разных уровнях одновременно, поэтому демонстративно поворачиваюсь к мистеру Хавершаму и спрашиваю, все ли в порядке и нужно ли ему что-нибудь. Он тут же начинает извиняться за то, что помешал трогательному воссоединению семьи (Господи), и сообщает о первоначальной причине своего визита: могу ли я затянуть смеситель на его кухне, когда у меня будет время? — Я с удовольствием заплачу тебе, — добавляет он. — Не волнуйтесь об этом. Я буду рад помочь. Спущусь примерно через час. — О, не нужно торопиться. Не позволяйте мне беспокоить вас больше, чем я уже сделал, — он встает и пожимает твою руку. — Простите, я запамятовал, как Вас зовут. — И снова моя вина, — любезно отвечаешь ты. — Мои извинения. Я дядя Уилла Джек. О, пошел ты. Мы оба стоим и смотрим, как он уходит, с одинаково фальшивыми улыбками на лицах. — Итак, — говоришь ты своим обычным голосом после его ухода, — по всей видимости, у замечательного и выдающегося Уилла Грэма есть совершенно секретная жизнь, где он бегает помогать старикам. — Таким, как ты? Мой старый, но невероятно хорошо сохранившийся дядя. — Так как мой молодой племянник невероятно плохо себя вел, абсолютно в моей власти отшлепать тебя****, — невозмутимо парируешь ты. Я немного розовею, а ты ухмыляешься. — Кстати, серьезно, — говорю, — не смей ничего с ним делать. — Зачем бы мне что-то делать с ним? Он был очень приятным и вежливым. — Будто когда-то это останавливало тебя. — На мой взгляд, было бы любезно "сделать что-нибудь с ним", — отвечаешь, — поскольку он стар и одинок, и жизнь для него стала бременем. — Не надо вот этого дерьма. Словно это милосердие заставляло тебя когда-либо что-то делать. — Я не предлагаю быть милосердным. Это всего лишь наблюдение. Ощущаю, что ты каким-то образом взял надо мной верх, и не могу понять, каким образом, а ты тем временем внезапно зеваешь и потягиваешься. — Твоя кровать поистине омерзительна. Я спал на булыжниках в СССР, что больше способствовало хорошему ночному отдыху. (Сильно подозреваю, что это не гипербола - почти наверняка с тобой это происходило). — Я разбирался с диваном, — отвечаю. — Ты можешь спать на нем. Он большой. И хороший, — немного размахиваю рукой, чтобы показать, насколько он хорош. — Он... коричневый, — наконец-то справляюсь. Но ты не выглядишь убежденным. — Ты всегда можешь вернуться к себе, — раздражаюсь я, - если он недостаточно хорош для тебя. — Все превосходно, — отвечаешь. — Мои извинения. Тебе следует игнорировать мои эпизодические претензии. — Не переживай. Так и сделаю, — иду на кухню и начинаю бросать немытую посуду в раковину с чрезмерным неистовством, издавая много шума. Ты прокрадываешься за мной и снова потягиваешься, твои мышцы разминаются под тканью рубашки, которая тебе слишком мала. Стоп - смотрю на тебя пристальнее. — Черт возьми, на тебе моя рубашка? — Боюсь, что так, — твое сожаление явно связано не с тем, что тебя поймали на заимствовании вещей без разрешения, а больше с тем, что ты носишь нечто, не сшитое вручную гребаными эльфами веком ранее в миланской пещере. — Отлично, — с сарказмом откликаюсь я, — я так рад, что ты рылся в моих вещах, пока меня не было. У тебя вообще нет границ? Ты просто смотришь на меня таким взглядом, который я могу перевести как: - "конечно же, нет - не будь таким смешным". — Я сократил свое рытье до необходимого минимума для выполнения поставленной задачи, а именно - до верхнего ящика твоего комода, - делаешь паузу и внимательно смотришь на меня, ожидая, когда я переварю это, и тут я понимаю... конечно - ох, блять! - это тот ящик, где я припрятал фотографию, которую стащил у Прайса. Фото, которое никому никогда, никогда не предназначалось видеть. Судя по самодовольному выражению твоего лица, это явно уже не тот случай. Делаю глубокий вдох, меня разрывает двойственный порыв: абсолютное негодование и глубокое унижение. Выбираю первое, так как последнее может закончиться чем-то действительно ужасающим (включая, но не ограничиваясь, настоящими слезами). — Знаешь, что? Пошел ты, — я выхожу из кухни (места, которые я могу штурмовать и покидать, заканчиваются быстро) и иду в спальню и склоняюсь у окна, опираясь подбородком на руку. Ты подходишь сзади и кладешь руку на мое плечо. Я стряхиваю ее. — Прошу прощения, Уилл. Это было грубо и жестоко. — О, так теперь ты приносишь извинения? — с сарказмом отвечаю. — Очевидно. Возможно, тебе придется сбросить меня еще с нескольких скал. Я тихо фыркаю. — Кто ты такой, и что ты сделал с Ганнибалом Лектером? Ты снова кладешь руку на мое плечо. — На самом деле я был весьма доволен. Рад, что ты сохранил его. — Я не хранил его. Украл. — Украл? Так даже лучше. — Нет... не особо. — Безусловно, лучше. Это демонстрирует готовность импровизировать, что в высшей степени достойно похвалы. — Ладно, — сердито отвечаю я. — Ты получил удовольствие, почему бы теперь просто не забыть об этом, — поворачиваюсь и пытаюсь протолкнуться мимо тебя, но ты кладешь руку мне на грудь, чтобы удержать на месте, и я тут же замираю. — Хорошо, полагаю, ты имеешь право на некое отмщение. Хочешь знать, что сделал я? Мои брови поднимаются на это (откровенно) исключительное неправдоподобие. — Quid pro quo?***** — Мне крайне стыдно признаться, что я предался ностальгии и приобрел флакон твоего чудовищного лосьона после бритья, — отвечаешь, и я дергаю головой от удивления. — Хотел бы я сказать, что сам применял его, но, боюсь, есть некоторые ограничения, которым подчиняюсь даже я. Тем не менее один лишь взгляд на него пробуждал чувства глубокой привязанности и сильного раздражения, а потому напоминал мне о тебе самым чарующим образом. Хотя я все еще зол на тебя (и искренне ошарашен, потому что - серьезно?), не могу удержаться от смеха, не в последнюю очередь из-за псевдосерьезного выражения твоего лица. — Спасибо, наверное. Я тронут, доктор Лектер. — Всегда пожалуйста, агент Грэм. Я посчитал, Вам будет приятно узнать, что Вы причинили мне определенный дискомфорт. — Ты представления не имеешь, насколько я восхищен. И внезапно все наше легкомыслие исчезает, и мы оба становимся очень тихими, просто смотрим друг на друга, и я слышу, как говорю (ни с того ни с сего и без какого-либо намерения): — Почему ты не злишься на меня? Слегка улыбаешься: — Ты ожидал, что я буду злиться? — Не знаю... Да. — Так, как ты злишься на меня? За то что оставил тебя. — Я не злюсь, - вяло отвечаю. — Несомненно, злишься. Это совершенно очевидно. Понимаю, что далее нет смысла оспаривать это, и просто беспомощно качаю головой. — Но то, что я сделал. Имею в виду то, что я пытался убить нас обоих... Я пытался... Я... — Ты сделал это с большим энтузиазмом. К счастью, у тебя не получилось. — Ты не... Боже, не знаю... почему ты не злишься? — Потому что я понимаю импульс, который привел тебя к этому действию. И, что более важно, трансформацию, которая последовала - твоя потребность восстать из собственного пепла. Почему, как ты думаешь, я пошел на такие ухищрения, чтобы обеспечить твое выживание? Я мог оставить тебя умирать, не так ли? Но не сделал этого. — Я знаю. Знаю. — С другой стороны, вероятно, в этом была определенная степень личной заинтересованности - как ты, несомненно, удостоверился к настоящему времени, я хочу, чтобы ты был жив, потому что предпочитаю тебя в таком виде. Но это было и ради тебя тоже, не сомневайся в этом, — протягиваешь руку и медленно прячешь выбившуюся прядь моих волос за ухо, и я ощущаю дрожь. — Феникс должен сгореть прежде, чем возродиться, — добавляешь. — Не знаю, что ты имеешь в виду, — не могу смотреть тебе в глаза. Мою страсть к тебе? Стремление высвободить собственные жестокость, тьму, убить кого-то? И то, и другое? Ничего из этого? — Конечно же, ты знаешь. Просто не желаешь признать это. Но признаешь. А между тем мы здесь. Да, мы здесь. И я неловко кашляю от внезапного осознания того, как близко мы стоим, как много тебя в моем пространстве. Ты даже отдаленно не выглядишь обеспокоенным (ты и не обеспокоен, так?). О Боже, мы так близко, что практически дышим дыханием друг друга. Друзья не делают этого, не подходят так близко. Люди находятся так близко только по одной причине. Но ты не такой, как другие люди, никогда таким не был. И в этот момент я в полной мере ощущаю силу своей собственной громоздкой, сумбурной, тяжеловесной нормальности. Я отчаянно скучен, ты бесконечно пленителен. Я скован и подавлен правилами и логическими основаниями, ты изобретаешь и забраковываешь свои правила каскадной и дьявольской сложности, двигаясь вперед. Ты легко ступаешь, я все ставлю под сомнение. И неважно, насколько я быстр, я никогда, никогда не смогу идти в ногу с тобой... даже когда ты ведешь меня в безумной гонке к темным, запретным местам, стремление к которым я не могу признать. Ты наблюдаешь за мной, внимательно и безжалостно, словно можешь заглянуть в мой разум и ненароком обыскать своими длинными пальцами все, что там найдешь. — Да, это дилемма, не так ли, Уилл? — говоришь, хотя я молчал все это время. — Я сочувствую тебе. Ты волен выбрать свой путь, но то, чего ты не в состоянии сделать, - это избрать последствия, что неизбежно сопроводят его. Ты сталкиваешься с разладом между вымыслом и реальностью, между тем, как ты хочешь, чтобы все было, и тем, как оно есть. Какие ценности ты способен подвергнуть риску? Какую сторону ты должен избрать? Возможно, тебе следует утешиться тем фактом, что выбор, свободный от последствий, вовсе не является выбором. Я знаю о последствиях, раздраженно думаю я. Я знаю о причинах и следствиях. О возмездии, результатах и отголосках действий, потому что ты ушел и мне пришлось жить без тебя... это было последствием для меня. Боже, ты не собираешься облегчать мне задачу, так? Внезапно меня посещает случайное воспоминание о сне с твоим участием, что я видел очень давно: "Скажи мне... Я хочу услышать, как ты говоришь это". Это одна из моих внезапных вспышек озарения, и в этот момент я понимаю, что при всей своей чувственности и безмятежности ты на самом деле не собираешься ни на чем настаивать, ты будешь ждать, терпеливо и уверенно, и дашь мне прийти к тебе. Ты не будешь принуждать, будешь влиять и способствовать, как делаешь это всегда и со всем. Сажаешь семена, а потом смотришь, что происходит. Заведи меня и наблюдай за мной. Другими словами, дело за мной... и это именно то, на что ты всегда рассчитывал. Мое дыхание учащается, и я знаю, что ты можешь увидеть, как моя грудная клетка подымается и опускается под тонкой тканью рубашки. Поднимаю на тебя взгляд из-под ресниц - нехарактерно робко. Боже, я не знаю, что произойдет. Ты смотришь на меня, потом снова улыбаешься. — Столько всего нужно обдумать, не так ли, Уилл? Стереть старое, чтобы взрастить новое. Затем ты медленно и целенаправленно поднимаешь мою руку к своему лицу и целуешь тыльную сторону ладони. Все это время твои глаза ни на секунду не отвлекаются от моих, и я ощущаю, как во рту пересыхает. — Не волнуйся, со временем все станет ясно, — ты опускаешь мою руку и уходишь. ______________________________________________________________________________ Примечания **Мэйфлауэр - судно, на котором прибыли в Америку одни из первых британских поселенцев. ***кровное родство много значит. - в оригинале пословица Blood is thicker than water, что не дословно, что означает семейные отношения и связи всегда глубже, чем любые другие отношения. ****отшлепать тебя. - в оригинале put you over my knee - выражение, означающее наказание при помощи шлепков. "Отшлепать" - не совсем типичное, на мой взгляд, для Ганнибала слово, но и просто "наказать" я не могла перевести, так как оно не отразило бы данную ситуацию. *****Quid pro quo - фразеологизм, означающий "услуга за услугу". ______________________________________________________________________________

*****

      Я остаюсь в спальне в течение долгого времени, не совсем готовый или способный обработать то, что только что имело место - вместо этого я применяю исключительно эффективную стратегию запуска пальцев в волосы, пока те не становятся вертикально, затем подпираю оконную раму и начинаю паниковать так тихо и незаметно, как только могу. Моя рука словно заклеймена, кажется невозможным, что ты не оставил след: багровый и свежий оттиск, означающий принадлежность. Если бы кто-то другой сделал это, это было бы отчасти смехотворно (сразу представляю, как Майкл в этом эффектно терпит неудачу, не подав виду), но тебе неизбежно удается брать банальные жесты и обращать их в нечто зловещее, угрожающее и глубоко эротичное (о Боже). Все, сказанное тобой, заставило меня чувствовать себя сбитым с толку, встревоженным и испуганным - и неимоверно заведенным, хотя и с чувством вины - и я и впрямь не могу смириться с мыслью о том, чтобы выйти из комнаты и смотреть тебе в глаза. Но нет сомнений, что мне придется в конце концов сделать это (и чем дольше я избегаю, тем хуже это будет), так что я все же заставляю себя идти в гостиную.... где вместо того, чтобы смотреть на тебя, я бесхребетно веду себя, словно ничего не произошло. Ты любезно подыгрываешь дальше, хладнокровно и покладисто, как всегда, хотя я не могу не ощущать, что моя неспособность справиться с ситуацией чрезвычайно развлекает тебя. Тем не менее - и вопреки здравому смыслу - после такого невероятно нервирующего столкновения кажется, словно напряжение наконец достигло пика и спало, и когда дневные краски тускнеют к вечеру, я обнаруживаю, что начинаю вести себя (немного) естественнее возле тебя. Иду чинить кран мистера Хавершама и даже в состоянии улыбаться и вежливо кивать, пока он сидит на своем видавшем виды деревянном стуле, наблюдая за мной, и изливает эмоции по поводу того, что у меня такой утонченный родственник. — Я рад, что Вам понравилось общение с ним, — отвечаю. — Некоторые люди находят его немного... пугающим. — О, когда ты так же стар, как я, то перестаешь заботиться о таких вещах. Люди - это просто люди. В любом случае он кажется очень обаятельным. Очень любезным и дружелюбным. В основном он хотел поговорить о тебе, о том, каким ты был. — О, да? — отворачиваюсь и вожусь с компрессионным клапаном, чтобы он не видел, как я начинаю краснеть (Господи). — О, да. Он был очень заинтересован. Во всем, что я мог ему рассказать. — Что Вы рассказали ему? — Ну, я сказал, что когда ты въехал сюда, выглядел очень болезненно, и один порыв ветра мог унести тебя с собой. Конечно, он знал, что ты был в больнице. "Этот бедный мальчик, - сказал я ему, - посреди ночи расхаживал по квартире". Но затем я объяснил, что ты сказал мне, что это было что-то вроде, как ты говорил? Медитативная ходьба? Смотрю на него со смятением, которое, должно быть, почти комично в своей интенсивности, и его доброе лицо слегка морщится. — О, дорогой, — говорит он. — Надеюсь, я не сказал что-то не так? — Нет-нет, честно, все хорошо, — полагаю, могло быть хуже - по крайней мере он не сказал тебе всю ту чушь про представление себя монахом (твою ж мать). — Что он ответил? — Ничего, кажется. Просто улыбнулся. — Да, уверен, он так и сделал. — Он сказал, что вернулся, чтобы присмотреть за тобой. Я сказал: "этот мальчик - хороший, и, вероятно, ему нужен кто-то, кто о нем позаботится". — О, мистер Хавершам, это не так. Я вообще не нуждаюсь в заботе. — Случается, что так или иначе всем нам нужно немного этого. Ты выглядишь несколько одиноким, Уильям, если не против, что я так говорю. Это неправильно для парня твоего возраста. Нет ничего лучше семьи, — он бросает печальный, серьезный взгляд на фото, где милая блузка и победоносные кудри спокойны и безмятежны, как всегда, и мне его так жаль, что я остаюсь дольше, чем рассчитывал, позволяя ему показать мне последние фото его сына и невестки (выглядящих самодовольными перед мемориалом Линкольна в окружении множества отпрысков в одинаковых бейсболках) и отчаянно симулируя вежливый интерес в дерьмовом благочестивом мнении этого сына о национальной безопасности. Сбегаю так быстро, как только возможно сделать это учтиво, затем буквально совершаю забег наверх. Ты элегатно вытянулся в кресле, и сам твой вид заставляет меня улыбаться вопреки себе. — Итак, очевидно, ты намерен присматривать за мной? — говорю, закрывая дверь. — Наверняка, — одариваешь меня одним из своих уникальных загадочных взглядов, которые могут таить в себе улыбку (но может и нет), а затем возвращаешься к чтению газеты, устаревшей как минимум на два дня. Чувствую себя немного виноватым в этом - тебе, должно быть, невыносимо скучно - хотя вина быстро превращается в мелочное раздражение, когда я замечаю, что ты заполнил все пробелы в кроссворде, что я оставил как неразрешимые. Ты также завершил судоку... затем разработал собственное на лицевой странице (лоб модели тщательно покрыт маленькими аккуратными пронумерованными квадратами). Ненадолго зависаю рядом: хочу подойти и как-нибудь прикоснуться к тебе - попросить тебя прикоснуться ко мне - но не могу найти в себе достаточно храбрости, и в конце концов момент проходит и вместо этого я иду проверять свою почту. Кладу ноутбук на колени, исподтишка подвинув свое кресло к твоему. Вытягиваю ноги и иногда они соприкасаются с твоими. Позже мы включаем вечерние новости, чтобы узнать, нет ли известий о Мэттью Брауне (их нет), затем ты откидываешься на спинку кресла с закрытыми глазами, вероятно, снова прогуливаешься по своему дворцу памяти и, без сомнений, пытаешься уйти от меня "невероятно хорошо сохранившимся" со своим поддельным британским акцентом, растворяясь в хихикающем веселье. Некоторое время наблюдаю за тобой, почти жадно - поглощая тебя, впитывая - затем заставляю себя отвести взгляд и проверить улицу. Украдкой выглядываю в окно, но там ничего нет: ни темных фигур, ни мигалок, ни мертвых агентов. И живых тоже нет: могу поставить деньги на то, что Кейд Пурнелл вмешалась и остановила Джека. Поэтому я испытываю совершенное новое чувство чего-то иного, чем безумный уровень ярости по отношению к ней. Боже, с этим сложно справляться. Как тебе удается это так играючи? Бесцельно дрейфую к своему креслу и ухитряюсь выпустить из рук пустую чашку из-под кофе, из-за чего ты тут же возвращаешься в реальность и снова - в пятидесятый долбаный раз - начинаешь беспокоиться о состоянии моей кухни. Судя по твоему поведению, у меня там растут штаммы Эболы. — Это уже начинает надоедать, — говорю. — Если тебе не нравится, разберись сам. — Я намереваюсь, — отвечаешь, — через день или два. В настоящее время я восстанавливаю силы. Боюсь, я не столь вынослив, как раньше, по крайней мере на данный момент. Чувствую себя немного виновным, потому что я ненадолго забыл, что менее чем день назад ты устранил троих очень агрессивных безумцев голыми руками (четверых, если включать Мэттью Брауна), чтобы спасти мою неудачливую задницу от вероятности быть застреленным. Не говоря уже о том, что тебя самого подстрелили несколько месяцев назад... — Не забывай о скале, — произносишь ты, и я становлюсь ярко-красным. — Как, блять, ты делаешь это? — Это не столь сложно. Не в последнюю очередь потому, что в отдельных случаях ты абсолютно проницаем. — Не всегда. — Нет, — соглашаешься, — не всегда, — тут же становишься задумчивым. — Я и впрямь никогда не мог полностью предсказать твои действия. Это похоже на компромисс, поэтому я предлагаю заказать еду из места, откуда Майкл когда-то принес свои аппетитно выглядящие (чрезвычайно переоцененные впоследствии) коробки, что было целую жизнь назад. Мы едим в комфортной тишине, потом я снова включаю телевизор и клюю носом перед ним. Вижу безжалостно яркие сны о тебе: о твоем старом доме, твоей прежней жизни. Ты в своей кухне разрубаешь и режешь что-то на столе. Я подхожу к тебе сзади, но знаю, не глядя, что то, что ты выкладываешь, это я: мой мозг на белой фарфоровой тарелке, аккуратно прикрытый тканью, а мое сердце лежит на маленьком блюдце Le Creuset******, пульсирующее и сырое. Открываю рот, чтобы спросить, какого хрена, по-твоему, ты делаешь, но мой голос растворяется в вое сирен и в голосах, усиленных громкоговорителем: "Это ФБР! Выходите с поднятыми руками!" Ты спокойно проходишь мимо меня, целуешь мою руку, затем надеваешь пальто и выходишь поприветствовать их. "Вы наконец поймали Чесапикского Потрошителя", - говоришь. Твой голос звучит абсолютно расслабленно. Я кричу тебе через окно, но ты не слышишь, а я не могу следовать за тобой, потому что все мои органы на столе, и мне нужно сначала собрать их и собрать себя. Но я не знаю, как, я не разбираюсь в анатомии так, как ты, и никогда не разбирался. Смотрю, как Джек вытаскивает наручники, а Сандерсон идет вперед, чтобы грубо запихнуть тебя в патрульную машину. Кричу, чтобы они остановились, но они тоже не слышат меня... и я просыпаюсь так резко, что едва не сворачиваю шею. Вижу, как ты наблюдаешь за мной краем глаза. — Нам нужно больше говорить, — отрывисто произношу. Дышу очень быстро. — Мы будем, — весь твой ответ. Поднимаешься и идешь на кухню, делая крюк на обратном пути, чтобы остановиться и положить руку на мое плечо, вскользь поглаживая мой затылок большим пальцем. Ощущаю, как мои губы слегка приоткрываются, и требуется каждая частица моего самоконтроля, чтобы не вцепиться в тебя и не зарыться лицом в переднюю часть твоей (моей) рубашки. Вместо этого я откидываюсь на спинку кресла и потираю лицо рукой. Новости все еще проигрываются на фоне: волосы ведущей такие длинные и так уложены, что практически заполняют экран. "И наконец! - восклицает она. - Хорошие новости для местного бизнесмена Джона Андерсона, который получил престижный..." Она звучит искренне радостной, как она может так убедительно притворяться, что ее заботит эта чушь? Тянусь и выключаю телевизор, начинаю кусать ногти. Боже, я действительно хочу верить, что все закончится хорошо, правда. Я хочу надеяться, несмотря на то что искушаю этим судьбу. Хотя какой вообще смысл надеяться? Надежда - это уклонение и бегство. Это самообман. Это самоуспокоение и невезение. Мне нужно делать, а не надеяться... Господи, я звучу как гребаный Йода. — Что с нами будет? — тихо говорю. Это явно риторический вопрос, я вообще-то не ожидаю твоего ответа, но ты все равно поднимаешь взгляд и задумчиво смотришь. — Нечто экстраординарное, — отвечаешь. Я знаю, что ты прав. Сегодня началась новая глава... целой книги. Старая закончена и забракована - сброшена со скалы в море. И только позже, заваривая кофе, я осознаю, что мне понадобилось меньше 24 часов, чтобы перестать сомневаться в том, что ты и я стали "нами" - одна жизнь, одна судьба, одна единица вместе: моя участь неразрывно связана с твоей. Один плюс один равняется одному. Равняется "нам". ______________________________________________________________________________ Примечания ******Le Creuset - французская компания, производящая сковороды, кастрюли, кокотницы и другую посуду из чугуна. ______________________________________________________________________________