The Shape of Me Will Always be You

— Где ты был? — спрашиваю я. — Все это время… куда ты отправился? Мы сидим за столом и едим хлопья (по крайней мере я - ты бросил на них взгляд и буквально содрогнулся, и взамен этого утонченно потягиваешь черный кофе из чашки). Я отправился в постель раньше тебя, и тебя не было там, когда я проснулся; начинаю всерьез задаваться вопросом, спишь ли ты вообще. — По большей части не здесь. После необходимого восстановления сил… — (на этом ты со значением смотришь на меня поверх своей чашки, заменяя этим «после того, как ты сбросил меня со скалы»), — я в основном пересекал границы, а именно Канады и Мексики. — Как тебе это удалось? Весь мир искал тебя. — Едва ли, — отвечаешь, хотя я не могу избавиться от ощущения, что ты тайно обожаешь идею того, что весь мир (или по крайней мере три его четверти) гоняется за тобой. — Это было не слишком затруднительно. Конечно же, я замаскировался и принял ряд других элементарных мер предосторожности, но, спрашивая меня, как я это делал, ты должен принять во внимание, что в моем распоряжении находится почти бесконечное количество ресурсов. — Каких? Ты кидаешь на меня еще один взгляд. Его я интерпретирую как «о, пожалуйста… наивный бедняга». — Немалые финансовые средства, конечно же, — отвечаешь вместо этого, — мои значительные интеллектуальные способности, — (закатываю на это глаза), — и полное отсутствие страха и тревоги. «Чтобы быть успешным, нужно просто спроецировать образ успеха». Почти слышу, как ты брезгливо пририсовываешь воздушные кавычки такому банальному выражению, но сразу понимаю, что ты имеешь в виду. — Ты настолько самоуверен, что никто и не подумал задавать тебе вопросы. — Именно. — Тем не менее, — я могу признать, — это довольно впечатляюще. — Благодарю, Уилл, — слегка наклоняешь голову в одну сторону. — Должен признать, что я согласен с тобой. Улыбаюсь и задумчиво отпиваю свой кофе. — Итак, каков твой план? Или планы - во множественном числе, полагаю, у тебя их несколько. — Разумеется, — решительно отвечаешь. — Не думаю, что тебе нужно услышать их все сразу. — Что насчет сейчас... Ты собираешься остаться здесь? — Непременно, если ты позволишь. — Конечно, — легко отвечаю, будто это вовсе не большое дело. — Все в порядке. — Спасибо, — отвечаешь. — Ты можешь жить в лачуге, но, я полагаю, эта по крайней мере неординарна. В ней также есть ты, что является дополнительным преимуществом, поскольку твоя компания чрезвычайно развлекает, когда ты не слишком раздражаешь. Я устал странствовать, было бы замечательно иметь более постоянную базу. — Так где сейчас все твое барахло? — В настоящее время они в отеле за пределами города, откуда я заберу их до истечения срока бронирования на следующей неделе. Однако ныне у меня незначительное количество «барахла» - на данный момент я придерживаюсь принципов путешествия налегке. — Ну, тебе придется взять по крайней мере мой лосьон после бритья, — нахально говорю я, — было бы жаль лишиться его сейчас, после того, как все это время ты преданно носил его с собой. — Конечно же, я должен взять его, — спокойно отвечаешь, — иначе флакон может разбиться. Люди почти наверняка погибнут в результате экологической катастрофы. Бросаю в тебя ложку, которую ты ловишь одной рукой и кладешь обратно на стол. Господи, иногда ты так раздражаешь.

***

Около полудня у меня обязательное Отслеживание Мэттью Брауна. Это так же разочаровывает, как и всегда: все еще ничего нет о нем по местным новостным каналам и в газетах тоже ничего. Мы снова играем в ожидание. — Да, продолжает ощущаться значительный дискомфорт из-за Мэттью Брауна, с которым, несомненно, в конечном счете придется иметь дело, — говоришь ты, когда я делюсь с тобой мыслями. Смотришь на меня немного снисходительно. – Чрезвычайно досадно, что тебе удалось привлечь такого пылкого поклонника, у которого так мало привлекательных или достойных восхищения качеств. — О Господи, не тебе говорить, — сердито откликаюсь. — Ты и твоя проклятая Зубная Фея. Мы закатываем глаза, как бы говоря «о да – тот мелкий ублюдок». — Я согласен с твоей точкой зрения, — надменно говоришь, — но он по крайней мере обладает изрядной долей артистизма и оригинальности, не упоминая уже о некоторой хитрости. Точный инструмент, можно сказать. Твой – более грубый инструмент. — О, заткнись, он не мой, и я не собираюсь спорить с тобой о том, какой из наших невменяемых суперфанатов был более впечатляющим. — Что означает, что я выигрываю по умолчанию. — Что означает… — начинаю я, но тут гудит мой телефон, и возможность упускается. Безмолвно показываю тебе дисплей – Джек Кроуфорд. — Безусловно, ты должен ответить, — выглядишь очень довольным, словно мысль о том, что я буду вести вежливый, высокопарный светский разговор с Джеком, пока ты сидишь прямо здесь, доставляет тебе огромное удовлетворение. Немного колеблюсь, но понимаю, что в конце концов мне придется поговорить с ним, и нажимаю на «Принять». Запоздало включаю громкоговоритель, так что ты сможешь уследить за любыми новостями, если они есть (вероятно, нет). — Уилл! – восклицает Джек. – Как у тебя дела? Я думал о тебе. — Хорошо, — говорю. — Я в порядке, Джек, — нервно кашляю, а ты начинаешь улыбаться самым туманным и тревожащим образом. — Хорошо. Это хорошо, Уилл. Я рад слышать. Когда ты собираешься зайти за разрешением на оружие? Черт, я совсем забыл об этом. — В любое время. Когда удобно? Обмениваюсь с тобой многозначительным взглядом: пистолет, без сомнений, пригодится. — Как насчет завтра в 10? — Я приду. После паузы Джек вздыхает. — Боюсь, новостей по-прежнему нет, — наконец говорит он. — Над этим работает большая команда, но свежих версий пока нет. Пусть это тебя не беспокоит, Уилл. Мы достанем его задолго до того, как он доберется до тебя, гарантирую. — Ага, — слабо говорю я. Теперь ты выглядишь так, словно изо всех сил стараешься не рассмеяться, и я сердито машу рукой, чтобы ты сидел тихо. — Ты уверен, что все нормально? – снова спрашивает Джек. — Да, честно, я в порядке. — Ну, хорошо. Хорошо. Это хорошо, — он делает еще одну паузу, а затем сочувственно понижает голос: — Слушай, я могу сказать тебе, что акцент сделан на убитых агентах и, конечно, на самом Брауне. Никого особо не волнует тот ублюдочный француз. Мы сделаем то, что должно быть сделано, потому что мы обязаны, но нет никаких сомнений, что он получил то, что ему причиталось. — Спасибо. — После того, что он пытался сделать с тобой… Я бы с радостью сам убил его, — краем глаза вижу, как ты слегка напрягаешься. — Спасибо, Джек, я ценю это, — бросаю взгляд на тебя, а ты вопросительно смотришь на меня, нахмурившись. — Ну, хорошо, — говорит Джек нормальным голосом. – Слушай, другая причина моего звонка… насчет тех агентов. Знаешь, Уилл, если бы это зависело от меня… — …Ты бы еще переоформил, но Кейд Пурнелл говорит, что я могу идти нахуй? — Да. Да, именно так. — Ладно, все в порядке. Я понимаю. — Мне очень жаль, Уилл, действительно жаль. Я сделал для тебя все, что мог, но здесь у меня связаны руки. — Все нормально, Джек, честно, — отвечаю, стараясь не переусердствовать. Мы еще немного болтаем о пустяках, затем я говорю, что увидимся завтра, и вешаю трубку. — Итак, — говорю. — Итак? — Итак… это хорошо. Вроде. — Разумеется, это хорошо. Пистолет - это хорошо, отсутствие слежки - это хорошо, и продолжающееся нахождение Мэттью Брауна на свободе - превосходно. — Почему? — «Почему», Уилл? Ты всерьез предполагаешь, что предпочел бы, чтобы дядя Джек задержал его прежде, чем у тебя будет шанс добраться до него? Я не совсем знаю, как мне отвечать на это (по существу потому, что знаю, что ты прав, но не слишком хочу признавать это), так что просто издаю негромкий хрюкающий звук и начинаю большое представление, притворяясь, будто проверяю сообщения, хмурясь с такой концентрацией, будто там есть что-то грандиозной важности. Ты просто смотришь на меня – конечно, ты не обманываешься этим, зачем я вообще пытаюсь? — Тем временем, — продолжаешь, — мы ожидаем. Особой спешки нет, а пока есть еще несколько вещей, которые требуют моего внимания. Резко поднимаю взгляд. Не могу заставить себя спросить то, что я действительно хочу знать (например, «у тебя в планах начать серийные убийства наиболее грубых представителей населения в ближайшее время?.. И, кстати, пожалуйста, не надо, потому что я не могу позволить себе напрягать свою задницу для расследования этого»). Но нет сомнений, что я был ужасно озабочен тем, во что обернется твоя долгая игра… или даже ее середина… Боже, даже последние 24 часа будут лучше, чем ничего – ты собираешься снова уйти? — Да, насчет этого… — говорю, а потом замолкаю, потому что не могу придумать фразу, которая не будет звучать невероятно тревожно и цепко. — О, имеются различные незавязанные узлы, с которыми нужно иметь дело в дополнение к мистеру Брауну, — беззаботно говоришь. — Для начала мне нужно оказать внимание доктору Блум. О дерьмо, дерьмо. Клянусь, мое сердце в самом деле останавливается от этого. — Ты не можешь, — в ужасе говорю я. — Безусловно, могу. Я дал ей слово. Искреннее, красивое лицо Аланы мелькает в моей памяти, и я ощущаю панику. — Не смей этого делать! — кричу, и ты сразу делаешь шаг ко мне. Я мог устоять против Мэттью Брауна, но на этот раз игры закончены, и я инстинктивно отступаю – явная угроза от тебя, Господи. — Неужели я «смею», Уилл? — вежливо спрашиваешь. — Ты отважился говорить мне, что делать? — твой голос все так же спокоен, как при обычном разговоре - ты мог бы рассуждать о погоде - но ты делаешь еще один неспешный шаг вперед. — Потому что если это так, я настоятельно советую тебе подумать, насколько это неразумно. Оцепенело смотрю в ответ. Все начинает казаться таким нереалистичным, словно на самом деле я не участвую в этом: просто с другой стороны комнаты наблюдаю за этим гребаным идиотом, который чуточку похож на меня - идиотом, который берется за невероятно самоубийственную миссию. Знаю, что должен что-то сказать, сделать, вступиться каким-то образом. Но что? Что же я должен сделать? Чтобы быть успешным, не в тему думаю я, нужно просто спроецировать образ успеха. — Ты не можешь, — тихо говорю. — Я тебе не позволю. — Хочется добавить что-то чванливое и убедительное ("и это не угроза, а обещание!"), но я ни в коем случае не могу себе это позволить. Ожидаю, что ты посмеешься надо мной из-за этого дебильного позерства, но этого не происходит. Делаешь еще несколько шагов ко мне, но на этот раз я заставляю себя не двигаться, непоколебимо уставившись на стену прямо за тобой. Ты не кажешься разгневанным - больше удивленным/заинтригованным, чем каким-либо еще - но абсолютно несомненно, что я испытываю свою удачу, переходя все разумные границы. Боже, ты мог бы убить меня прямо сейчас, не так ли, я никак бы не смог побороть тебя. Как я мог забыть об этом - насколько чертовски жутким ты можешь быть. Мое сердце колотится так сильно, что, я уверен, ты видишь пульсацию на моей шее. Просто глядишь на меня задумчиво. — До чего поразительный мальчик, — наконец произносишь ты. — Взгляни на себя: ты очень боишься, однако в то же время продолжаешь. Ты совсем не придерживаешься своих границ, да? Похоже, подтвердить или отринуть этот вывод будет проблематично, так что в итоге я вообще ничего не говорю и в качестве эксперимента пытаюсь расправить свои плечи напротив твоих (Мужчина против Мальчика-Мужчины). — Чем объясняется такой резкий всплеск интереса к благополучию доктора Блум? — ты суживаешь глаза. — Возобновляешь романтические устремления к ней? — Нет, — отвечаю. — Нет, ничего подобного. — Тогда что же? Ты столь благородно становишься на ее защиту. — Она была добра ко мне, — простой и правдивый ответ. — Хороший друг. Последние несколько месяцев... ты понятия не имеешь, каково мне было. — Мелькает мысль о Майкле, и мой голос немного срывается. Ты тут же замечаешь это и с любопытством смотришь на меня. Тишина затягивается, почти физически простираясь так, словно готова треснуть, и я пододвигаю один из стульев и сажусь. Надеюсь, что это выглядит небрежно и примирительно, но правда в том, что я больше не уверен в способности моих ног удерживать меня в вертикальном положении. Ты прислоняешься к другому стулу, опираясь одной рукой на него, и продолжаешь свое тщательное наблюдение. Практически чувствую, словно ты буквально сдираешь слои с моего черепа. — Ну хорошо, — наконец произносишь, — в качестве одолжения тебе я провозглашаю официальное прекращение действий против Аланы Блум. По крайней мере на данном этапе. Но я не могу гарантировать, что не захочу снова обсудить это с тобой позже. Однако будь уверен, что по меньшей мере ты обеспечил ей отсрочку. Безусловно, я обязан ей за такую заботу о тебе в мое отсутствие. Ты снова удерживаешь меня на месте одним из этих своих невероятно впечатляющих взглядов - как бедную мертвую бабочку, приколотую к стенду - затем разворачиваешься и исчезаешь на кухне. Я прям чувствую, как мои колени практически подгибаются. Делаю глубокий вдох, затем иду в ванную и блюю, открыв кран, чтобы за шумом воды ты этого не услышал.

***

      Позднее я ковыляю в спальню, обрушиваюсь на кровать и очень долго лежу дрожащей грудой, просто тупо уставившись в потолок и снова и снова спрашивая себя, что, блять, я вообще делаю. Нет простых ответов - нет ответов вообще - это все равно что пытаться решить одну из невыполнимых мифических задач: нести воду в сите, завернуть огонь в бумагу... выразить невыразимое. Потому что по существу я знаю, что это безумие - это все безумие, пиздец как ненормально. Почему я это делаю? Почему все еще делаю это? Боже, что со мной не так? Так много вещей, которые я мог бы делать вместо этого, должен делать, обязан. Мог бы звонить Джеку. Алане. Мог бы сдать тебя (мог бы сдаться сам). Мог бы сбежать (мог бы сказать тебе сбежать). Мог бы выйти в гостиную прямо сейчас: "Послушай, — мог бы я сказать, — это дерьмо в стиле Бонни и Клайда не сработает, тебе нужно уйти. Я не хочу, чтобы ты был здесь. Я не хочу этого. Я не хочу тебя". Воображаю это: как я смотрел бы прямо в твои глаза, как я стоял бы (самоуверенный - прочно стою на ногах, плечи назад, голова прямая), как ударял бы правым кулаком по левой ладони, чтобы подчеркнуть самые важные моменты. Ты внимательно слушал бы с непроницаемо пустым выражением лица. Не перебивал бы, пока я говорю, а после окончания моей речи не попытался бы отговорить. "Непременно, Уилл, - сказал бы ты, - все, что пожелаешь". Надел бы пальто, вышел за дверь и спустился по лестнице, выглядя при этом невероятно элегантно и внушительно. Я бы смотрел, как ты это делаешь, как уходишь, но ты не оглянулся бы. Единственным следом твоего пребывания здесь стала бы одна из моих рубашек с едва уловимым ароматом твоего одеколона, и я никогда бы не надел ее больше, никогда не стирал бы, просто протолкнул бы к задней части шкафа и сказал себе, что эта рубашка все равно никогда не нравилась мне. Я бы вернулся в деревню, как и планировал, завел собак, рыбачил. Джек часто звонил бы мне, и мы бы спорили на местах преступлений, пока Сандерсон и его команда неприязненно смотрели бы на меня с раскрытыми ртами и бормотали за моей спиной о том, какой я чудаковатый и неуравновешенный - как невозможно любить меня и иметь со мной отношения. Прайс и Зеллер говорили бы, какой я бледный, худой, каким несчастным выгляжу, и что у меня слишком длинные волосы и мне нужно стричься, а Алана беспокоилась бы обо мне. Бывая в городе, я бы посещал мистера Хавершама, чтобы чинить его краны и предаваться воспоминаниям о тебе: "Помните, как однажды вы встретили моего дядю? - спрашивал бы я. - Помните, каким утонченным и очаровательным вы его посчитали? Помните, как он спрашивал вас обо мне; он вернулся, потому что я нуждался в нем, да? Помните, он хотел, чтобы вы рассказали ему, каково мне было?" Меня бы сбивали таксисты под дождем, а люди стояли бы надо мной и спрашивали: "Ты в порядке, парень? Позвонить кому-нибудь из твоих знакомых?" - и всякий раз звонить было бы некому. Мэттью Браун вернулся бы за мной со своим маленьким ухмыляющимся ножом, и я либо отбился бы, либо нет, но на этот раз никто бы не вышел из тени, чтобы драться за меня. Я проводил бы вечера или пьяным, или оцепеневшим, или несчастным, а дни были бы безрассудными и неуправляемыми; и я бы делал все это, чтобы попытаться заполнить огромную, зиящую дыру в моей жизни там, где следовало быть тебе. Это дыра, в которую я регулярно проваливался бы, прохаживался там, бился головой о стены, а потом вылезал бы и добродетельно говорил себе, что я поступил правильно, и что чем ты дальше, тем лучше, и скатертью дорога тебе, ублюдок... И ни одно из этих долбаных слов не было бы правдой. Потому что я знаю, что на самом деле это не хорошо. Моя совесть, мой рациональный мозг пытаются убедить меня уверовать во что-то, что, как известно моим разуму, сердцу и душе, является безнадежной, беспомощной ложью. То, что я чувствую и думаю о тебе, не собирается исчезать. Оно не умрет. Могу бить его дубинкой, колотить и пинать, сколько захочу, оно просто начинает хромать, дремлет, затем восстанавливается и поправляется, а после возвращается в два раза более важным, чем ранее, и разрушает меня.

***

      Позже я беру себя в руки или по крайней мере притворяюсь (хотя я уже не уверен, кого я пытаюсь убедить, стараясь так усердно, - тебя или себя) и иду в гостиную, для видимости предлагая сделать тебе кофе, словно ничего не произошло. Ты смотришь на меня с неопределенным расчетом, и я знаю, что ты добавил еще несколько переменных в свое "Что Уилл собирается сделать сейчас" уравнение (без сомнения, с подходящими посредниками, неизвестными факторами, связующими звеньями просто ради удовольствия... ты самодовольный кусок дерьма). Сама сила твоего присутствия обдает меня жаром, заставляя чувствовать себя беззащитным и беспомощным, словно экспонат на витрине. Боже, этот день оказывается чертовски долгим, сейчас только его середина - как такое возможно? Решаю, что мне нужно изобрести способ избегать тебя, чтобы это не выглядело слишком очевидно, и отвергаю несколько совершенно не убедительных вариантов (пойти в магазин), слишком сложных (притвориться, будто мне нужно увидеться с Джеком) или слишком утомительных (посетить мистера Хавершама); предпочитаю всему этому сидение перед ноутом с притворным погружением в работу. В конечном счете это оборачивается объединением всех худших качеств других вариантов - во-первых, потому что на самом деле у меня нет никакой работы (в итоге я играю в сапера онлайн и должен уменьшать игровой экран всякий раз, когда ты проходишь мимо), но также и потому, что я проливаю кофе на ноут, из-за чего этот капризный ублюдок невротически впадает в спячку и не включается снова. Черт, я убил его? Пытаюсь выключить и включить с помощью главной кнопки, и он быстро загружается и предлагает список воистину непостижимых опций и враждебных запросов для быстрых команд, и единственное, о чем я могу подумать, это о вводе "Я_Не_Чертов_Билл_Гейтс_Знаете_Ли", а потом "Ты_Неблагодарное_Дерьмо". Господи, это на самом деле очень плохо: мне понадобится стабильный доступ в интернет, и хотя мне нравится считать, что у меня есть несколько разнохарактерных и интересных навыков, оживление сраных эгоцентричных ноутбуков не входит в их число. Отнесу в офис и попрошу кого-нибудь из айтишников глянуть на него. Собственно, это, может, и удобно - настоящий повод покинуть квартиру. — Слушай, мне нужно уйти, — говорю я. — Я сломал ноут, нужно закинуть его в офис. Как обычно, ты нежишься в кресле с закрытыми глазами и аккуратно сложенными на груди руками. Начинаю понимать, что ты используешь всю ту практику, на которую, должно быть, привык полагаться в тюрьме: погружаешься в огромные резервы своего внутреннего пространства, чтобы развлечь себя. — Это важно, — произношу, хотя ты не указал на обратное. — Нам нужен интернет. — Неужели они еще не ушли? — спрашиваешь, не открывая глаз. И ты прав (конечно же) - уже 17.30. — Дерьмо, — испытываю очень знакомое ощущение того, что нахожусь на конце веревки, и мне приходится сопротивляться сильному желанию запустить ноут через всю комнату. — Не беспокойся, — томно говоришь ты. -— Ты можешь отнести его завтра, а пока - проконсультироваться по телефону. И снова я знаю, что ты прав, но делать из этого большое дело неловко. — Это все равно досадно, — с раздражением отвечаю. — Согласен, но это не катастрофично. — После паузы добавляешь: — Хочешь, чтобы я взглянул на него? — Что? Хочешь сказать, ты разбираешься в компьютерах? — Немного, не во всем. — Как? — Я достаточно компетентен во многих областях, — отвечаешь. — Никогда не знаешь, когда пригодятся различные обрывки знаний. — Имеешь в виду, как прятаться и нуждаться в ремонте ноута после кофеина, — саркастически говорю в ответ. — Безусловно, — говоришь, — именно так. Например, я знаю, что тебе нужно будет извлечь батарею и высушить ее, прежде чем совершать дальнейшие попытки. Это приводит к проблеме того, как осуществить сушку: ты отказываешься позволить мне положить ее на плиту ("Это воистину идиотское предложение, Уилл"), и, естественно, у меня нет фена, поэтому в конце концов ты сливаешь кофе, вытираешь батарею и прислоняешь к галогеновому обогревателю. Я представляю, как он пялится на меня с торжествующим самодовольным выражением на его маленьком злобном серебристом лице. — Пойду прилягу, — говорю я. — У меня болит голова. Это даже не ложь, она и правда болит: мой череп пронзает знакомая судорожная боль, и серия ярких точек начинает роиться в пределах периферического зрения. Скорее всего, мигрень. Дерьмо. — Тебе нужно что-нибудь? — спрашиваешь. Хочу сказать, что мне, вероятно, нужно удалить голову, но решаю не делать этого (нет смысла вдохновлять тебя), а вместо этого пойти и присесть в ванной, прислонившись головой к охлаждающей плитке фарфора, изо всех сил стараясь не блевать снова. Всухую глотаю пару обезболивающих, меня резко клонит к стене, и я критически осматриваю себя в зеркало. Выгляжу немного лихорадочно: глаза блестят, щеки запятнаны нездоровым румянцем. Тени под глазами такие яркие, что похожи на синяки. Боже, мне нужно в постель. Беспокойно сплю несколько часов, и это не очень хорошо: продолжаю трястись от кошмаров, под одеялами слишком жарко, без них - слишком холодно. В комнате слишком тихо, и воздух кажется липким и тесным. Почему я должен проходить через это в одиночку? Ты не лежишь рядом со мной, и несмотря на это, я испытываю непреодолимое детское желание просто увидеть тебя, чтобы успокоиться. Шатаюсь в гостиную, словно маленький очкастый зомби, и конечно, ты там - как обычно, в своем кресле. Ты включил крошечную настольную лампу, и твое лицо выглядит еще более неземным, чем всегда: все эти впадины и острые углы немного дьявольские. — Уилл? — тут же говоришь ты. — В чем дело? — твой голос звучит ясно, и это подкрепляет мои секретные подозрения, что ты вообще не спишь, просто зависаешь во мраке с открытыми глазами, словно гигантская летучая мышь. — Не могу спать. Ты вздыхаешь, но без раздражения. — Иди сюда, — произносишь. Куда? Я совершенно точно не собираюсь сидеть на твоих коленях (Господи), но все равно тащусь вперед и обрушиваюсь перед твоим креслом поверженной кучей. Ты берешь свое пальто со спинки и накидываешь на мои плечи. Пахнет приятно: свежим воздухом, корицей и кедровым деревом и этим неуловимым твоим запахом. Смутно осознаю, что это колоссальное проявление покорности - свернуться у твоих ног, как одна из моих собак - но не могу заставить себя переживать из-за этого, во всяком случае недостаточно, чтобы что-то с этим сделать. Ты ласково сжимаешь верхнюю часть моих рук и управляешь мной так, чтобы я сел прямо между твоими коленями; затем двигаешь пальцами под тканью пальто, массируя мои плечи. Не могу перестать смотреть на твои руки: на их очертания и силу, на то, как бледна моя кожа на фоне твоей. — Как ты напряжен, — говоришь. — О, да? Не могу понять, почему же. Ты вежливо игнорируешь это и продолжаешь разминать своими пальцами мои трапециевидные мышцы. Это больно, но в то же время доставляет удовольствие, и я немного извиваюсь под твоими руками. — Сиди тихо, — резко говоришь. Издаю протестующий звук, но делаю, как ты говоришь, прежде чем с ужасом осознаю - о мой бог - у меня эрекция, что ли? Господи. Мысленно телеграфирую угрозы, мольбы и предложения о торге своему коварному стояку, который остается жизнерадостно безразличным к ним и продолжает проявлять совершенно незваный интерес к процессу. Ощущаю, как теплеет лицо от отчаянного смущения - слава богу, ты не видишь. Это означает, что в ближайшее время я не могу встать, хотя не могу избавиться от чувства, что ты все равно все знаешь. — Это напряжение едва ли поможет тебе справиться с головными болями, — все, что ты говоришь в итоге. Что это может значить? Что ты хочешь этим сказать? Напряжение опорно-двигательного аппарата? Или сексуальное напряжение? О Боже, спорим, ты имеешь в виду именно сексуальное, не так ли? Держу пари, что да. Ты тщеславный, самодовольный... ох, черт возьми, я так возбужден. Некоторое время ты молчишь, двигая руками в успокаивающем ритме, позвоночник - лопатки - мышцы, затем внезапно спрашиваешь: — Джек Кроуфорд. Что он имел в виду, когда выразил желание убить того человека за тебя? Господи. Это сразу отрезвляет меня; я знал, что ты понял, но не был уверен, спросишь ли что-то. — Уилл? — твои руки некоторое время не двигаются. — Что произошло с тобой? Подтягиваю ноги так, чтобы опереться на них подбородком, затем после нескольких косноязычных фальстартов мне удается предоставить основные отредактированные моменты того, что случилось (с большой осторожностью не упоминая роль Аланы в некоторых из них). Ты остаешься безмолвным все это время, но твоя рука так крепко сжимает подлокотник, что костяшки пальцев белеют. По чьим-то стандартам это незначительный жест, но я могу сказать, что ты невероятно зол. Когда я заканчиваю рассказ, ты тяжело вздыхаешь и откидываешься на спинку стула. — Ему невероятно повезло, что он уже мертв, — наконец говоришь. Кладешь руки мне на плечи, беспокойно постукивая по ним пальцами, словно играешь на пианино. — По меньшей мере это требует дополнительного наказания для Мэттью Брауна. — Почему? — Потому что, преждевременно избавившись от этого человека, мистер Браун лишил меня возможности сделать это самому, — (я тайком ухмыляюсь на это). — Позволь посмотреть на твой палец. Я протягиваю его, ты осматриваешь сустав, ощупывая фаланговую кость. — Хм, да, он замечательно восстановился - ты проделал хорошую работу. Ты находчивый мальчик, не так ли? — осторожно сгибаешь палец то в одну сторону, то в другую. — Движения и ощущения, как я полагаю, в норме? — Все в порядке. — Конечно, это незначительно по сравнению с тем, что могло бы произойти. Невольно вздрагиваю от неоспоримой правды, потом неловко оборачиваюсь, чтобы посмотреть на тебя. Ты отпустил мою руку, и я ощущаю неодолимое безумное желание снова схватить твою. — Ты знал о нем? — спрашиваю. — До того, я имею в виду... когда он казался нормальным. — Нет. — Ты бы сделал что-нибудь, если бы знал? — Я бы не стал. У меня никогда не было намерения навязывать тебе социальную жизнь. Полагаю, что нет, не так ли? Нет, я думаю, ты бы ничего не сделал. Ты бы просто сеял семена идеи и шептал мне на ухо, а потом ждал, когда я сделаю это сам. — Тем не менее, — добавляешь, — с этого момента я могу так поступать. Кладешь руки на мои плечи и продолжаешь стучать пальцами. Это необычайно нервный жест для тебя: ты все еще взбешен. Мэттью Браун, с удовлетворением думаю я, будет принимающей стороной во время самой незабываемо чудовищной взбучки в истории человечества. — Этого не должно было случиться, — лаконично говоришь. — Как он вообще смог получить доступ к тебе? Ох блять, ты понял, что я намеренно оставил детали расплывчатыми. — Я встретил его... в баре, — осторожно отвечаю (что, по крайней мере технически, соответствует правде). — Это не так. — Что? — Я знаю, что это не так, поскольку я знаю тебя, и потому знаю, что нет никаких мыслимых обстоятельств, при которых ты позволил бы незнакомцу "подцепить" тебя в баре. — Ну, может, ты знаешь меня не так хорошо, как думаешь. Ты не утруждаешь себя ответом на это. — Ты знаешь, что в конечном счете расскажешь мне это. Ты всегда так делаешь. — Я уже рассказал. Ты выстукиваешь несколько секунд. — Кто-то свел вас вместе, не так ли? — задумчиво размышляешь. — Тот, кому ты доверяешь, о ком хорошо думаешь, - следовательно, ты согласился терпеть его попытки навязаться тебе. И ты не стремишься раскрывать, кто именно инициировал это неудачное знакомство, потому что тебя беспокоит тип внушения, который может быть вынесен в результате. Ох, ради всего святого. — Он был доктором, — продолжаешь, — состоятельным, судя по всему, и с некоторыми слабыми притязаниями на культуру и хороший вкус... Что ж, безусловно, это должна была быть Алана Блум. — Это не так. — Очевидно, так. — Это не так, и вообще, какая разница? Это не их вина. Они были так же расстроены тем, что произошло, как и я. Возможно, даже больше. — Почему-то я сомневаюсь в этом. Алане Блум следует срочно переоценить свой круг общения. — Это не Алана! — я практически кричу. Ты легко вздыхаешь и кладешь руку мне на затылок. — Успокойся, — мягко произносишь. — Я дал тебе слово, и, хотя не буду отрицать, что это знание повлияло бы на мою готовность дать его, наше соглашение остается в силе. — Это не Алана, — ропщу я. Ты просто издаешь незаинтересованный звук и продолжаешь массировать мою спину. Я закрываю глаза и наклоняю голову к тебе, а ты ненадолго убираешь правую руку с моего плеча, чтобы погладить мои волосы. — Это не ее вина, она никак не могла знать, — тихо добавляю я. — Видишь? Я знал, что ты расскажешь мне все. Ты правильно сделал, что поддержал своего советника целых две минуты. — Ты обещал! — Разумеется, я обещал, — ты вздыхаешь снова. — Как ты, несомненно, понял, я крайне недоволен этим, Уилл, но это не умаляет значения более важного факта - теперь ты в безопасности. — Неужели? — мрачно спрашиваю. — Естественно. Я не позволю ничему подобному произойти с тобой снова. Некоторое время никто из нас ничего не говорит. Этажом ниже мистер Хавершам включил радио и сквозь половицы донеслись звуки скрипки. — Поговори со мной, — наконец произношу я. — Расскажи мне о том времени, когда тебя тут не было. Ты любезно начинаешь рассказывать историю о своей жизни в Хуаресе (что-то о коррупции в федеральной полиции, отставном страховом брокере и региональном рецепте чилакилеса), но твой голос постепенно превращается в невнятное урчание, как если бы ты говорил под водой, и я осознаю, что снова начинаю дремать. — Посмотри на себя, — говоришь забавляясь, но тепло. — Как сонный маленький ребенок. — Я совсем проснулся, — бормочу в ответ. Это больше похоже на "Я сем снулся". — Да, разумеется. Моя ошибка. Чувствую, как моя голова соскальзывает на твое колено, но не могу остановить ее. Но ты не возражаешь, гладишь мои волосы, а затем проводишь пальцами по скуле. — Я очень рад, что ты вернулся, — говорю тихо. Так тихо, что тебе нужно наклониться, чтобы услышать. Я не планировал вот так просто выпаливать это, но, думаю, ты все равно знаешь. Ты перебираешь мои волосы, очень аккуратно, затем поправляешь пальто, чтобы оно поплотнее легло на мои плечи. — Да, Уилл Грэм, — мягко говоришь после паузы, — как и я. И, может, это потому, что я устал и у меня болит голова, или потому что последние несколько дней истощили меня сверх всяких разумных пределов, и моя защита ослабла, или потому что я просто вымотался от беспомощной, бессмысленной, бесцельной агонии гребаного отрицания, но все, о чем я могу думать с вопиюще ослепительной искренностью - хотя знаю, что не должен, господи боже, знаю - это: пожалуйста, не отпускай меня снова. Пожалуйста. Никогда не отпускай.