The Shape of Me Will Always be You

      Как оказалось, головная боль и рвота были не совсем случайными, потому что утром я просыпаюсь, чувствуя себя, как семь оттенков дерьма, и это вынуждает меня вынести самодиагноз повторения того странного вируса. А еще я лежу в постели, что приводит к неизбежному - унизительному - осознанию того, что я уснул (на гребаном полу), и тебе пришлось перенести меня. Господи. Ты хмуришься надо мной и кладешь ладонь на мой лоб. — Полагаю, у тебя не имеется термометра? — на самом деле ты не ждешь ответа и добавляешь: — Нет, конечно же, нет. — Это тот уродец, — туманно поясняю я. — Он вернулся, чтобы попробовать еще раз, коварный мелкий ублюдок. Одариваешь меня несколько скептическим взглядом: — Прошу прощения? Я вкратце пересказываю тебе историю этого уродца и Нашей С Ним Совместной Жизни До Настоящего Времени, и твоя реакция практически идентична реакции доктора О’Коннор - ты совершенно очевидно пытаешься (и проваливаешься) не смеяться. Как насчет врачебной этики? — Ты действительно произносил клятву Гиппократа? — с сарказмом спрашиваю. — Или просто открывал рот, пока остальные декламировали ее? — А ты как думаешь? — забавляешься ты (потому что... ну да). — Тем не менее я не особо удивлен. Стресс и переутомление подорвали твою иммунную систему. Не упоминая существование в этой лачуге, словно человек, решивший отказаться от всех благ цивилизации. Я кашляю и отмахиваюсь от твоей руки. — Хватит про "лачугу". — Естественно, все это сделало тебя восприимчивым к вирусу. — К уродскому вирусу. — К уродскому вирусу, конечно же, — потакаешь ты мне. — Я должен пойти приобрести кое-какие припасы. Хватаю тебя за запястье. — Нет, не надо. Ты не можешь уйти, не сейчас. — Почему нет? — Тебе нужно замаскироваться. Прилично, как раньше. За этим местом могут наблюдать. Фредди Лаундс, Мэттью Браун... — остальная часть этой чрезвычайно жалобно звучащей речи переходит в слабый стенающий шум, и я просто скорбно сижу, жалея себя изо всех сил. Ожидаю, что ты возразишь мне (или посмеешься над этими стенаниями), но ты этого не делаешь. — Хорошо, Уилл, — говоришь, легонько касаясь кончиками пальцев моей щеки. — Не волнуйся. Вместо этого я пойду поговорю с твоим чрезвычайно любезным соседом. Смотрю как ты расправляешь плечи, становясь "дядей Джеком", затем выскальзываешь из комнаты и исчезаешь примерно на 15 минут. Возвращаешься с коричневым бумажным пакетом. — Мистер Хавершам был очень опечален, услышав, что вы нездоровы, "Уильям", — сообщаешь. — И очень хотел помочь чем только мог. Прищуриваюсь, глядя на пакет. — Надеюсь, ты предложил оплату за все это. — Разумеется. Но он не принял - он чувствует, что это меньшее, что он может сделать после твоего неустанного выполнения всех его маленьких задач. — Тогда ладно, хорошо. Спасибо. — Пожалуйста, — отвечаешь. Настороженно смотрю на тебя. — Ты же не собираешься читать мне лекции о том, как следует лучше заботиться о себе, да? — Зачем бы мне делать это? — Врачи всегда говорят мне так. — Я не намереваюсь говорить это. Не потому, что не считаю это правдой, а потому что знаю, что ты не обратишь абсолютно никакого внимания. Помогаешь мне сесть, затем протягиваешь стакан воды и несколько маленьких белых капсул. — Что это? — Ибупрофен. Тебе нужно что-то противовоспалительное. Другие таблетки - парацетамол. Этого должно быть достаточно, не думаю, что потребуются противовирусные препараты. — Я сказал, что мне нужен антиуродец. — Ты абсолютно невменяем, — отвечаешь, потрепав меня по голове, словно щенка. — Приготовлю тебе и твоему уродцу еду - которую ты съешь, даже если мне придется насильно кормить вас обоих - а после ты попытаешься немного поспать, — ты слегка ухмыляешься. — Предписание врача. Бормочу себе под нос "вообще-то ты уволен", пока ты уходишь, но несколько нерешительно, потому что ощущение того, что за тобой присматривают, на самом деле очень приятно.

*****

      Курьеры из Goodwill подъезжают с диваном позднее в этот же день. Я почти сплю, когда раздается звонок в дверь, и пока я вычисляю, что происходит, становится поздно, и ты разбираешься сам. На этот раз ты преобразился в обходительную, чрезвычайно благодарную личность, которая щебечет на ломаном английском с колеблющимся французским акцентом (дядя Жак?). В этом нет никакой необходимости, вероятно, ты просто рисуешься, и я стараюсь придумать нелестное сравнение, чтобы позже поиздеваться над тобой. Лучшее, что приходит на ум - это подсвечник из "Красавицы и Чудовища", но запоздало осознаю, что мне придется придержать эту мысль, потому что ты совершенно не поймешь отсылку. — Guillaume! — кричишь ты из другой комнаты. — Où voulez-vous cela? Près de la fenêtre?* — Ouais, d’accord! — отвечаю на своем чудовищном школьном французском. — La fenêtre. — И добавляю: — Merci, grand-papa.** ___________________________________________ Примечания: *Guillaume! Où voulez-vous cela? Près de la fenêtre? - Гийом! (франц. вариант имени Уильям) Где ты хочешь поставить это? У окна? (вольный перев. с французского). **Ouais, d’accord! La fenêtre. Merci, grand-papa. - Да, хорошо. Окно. Спасибо, дедушка. ___________________________________________ Курьеры уходят, а ты показываешься в дверном проеме спальни с поднятой бровью: — Grand-papa? — Не понимаю, о чем ты, — отвечаю невинно. — Ты явно проецируешь. Улыбаешься и вздыхаешь. — Еще один из твоих необыкновенных триумфов остроумия, — произносишь. – Я так понимаю, это значит, что тебе становится лучше? — Спасибо, немного. — Это хорошо, — садишься на край кровати и снова кладешь руку на мой лоб: — Тебя все еще лихорадит. Мистер Хавершам одолжил мне термометр, ты позволишь измерить температуру? — Фу, нет. Ни за что. Я понятия не имею, где бывал этот термометр. — Я бы его простерилизовал, разумеется. — Мне пофиг. Что если он использовал его для анального измерения температуры? — Правильный термин - ректальное измерение температуры, и поскольку мистер Хавершам не является собакой или кошкой и не находится в бессознательном состоянии, я бы сказал, что это маловероятно. — Тогда положи его себе в рот, – угрюмо говорю. — Ты поистине ужасный пациент, — отвечаешь, хотя я вижу, что ты пытаешься не смеяться. — Честно говоря, исторически доказано, что ты поистине ужасный доктор. — Туше́, — с улыбкой отвечаешь. Взъерошиваешь мои волосы, и я вынужден подавить стремление отодвинуться (не потому что мне не нравится, а потому, что они такие маслянистые, что посреди них уже должны завестись бедствующие морские птицы, а по краям - гринписовские активисты с осуждающими взглядами). В последний раз закатываешь глаза, затем встаешь и разминаешь плечи. — Приготовлю тебе что-нибудь другое, — говоришь. — Ты слишком исхудал. Кстати, ты помнишь, что нужно связаться с Джеком Кроуфордом? — С Джеком? Нет. Зачем? — Если помнишь, ты сказал ему, что заберешь свой пистолет этим утром. — Ох блять. Я так сказал, да? Совсем забыл. Можешь подать мой телефон? Находишь его в кармане моей куртки, но останавливаешься, прежде чем отдать мне. — Не желаешь ли, чтобы я сделал это за тебя? — говоришь лукаво. — Нет. Не желаю. — Я мог бы, знаешь ли. Думаю, я бы очень убедительно сыграл тебя. — Не смей. — Или что? Пытаюсь - но мне не удается - сконструировать убедительную угрозу: — Я нашлю на тебя своего уродца. — Как же ты теперь исхитришься сделать это? — говоришь так, словно, блять, мурлычешь. Меня охватывает ужасное чувство того, что ты собираешься сказать что-то, наводящее на мысль о телесных жидкостях, и начинаю краснеть, но в конце концов ты просто снова ухмыляешься и отдаешь телефон. Я старательно печатаю сообщение Джеку, извиняюсь, что пропустил встречу, и прошу его связаться со мной как можно скорее, чтобы назначить новую. Покусываю нижнюю губу, и вдруг мне больше не хочется смеяться. Необходимость быть вооруженным заставила реальный мир вторгнуться в мое пространство, звеня жалким напоминанием, что мы оба - во всех отношениях - играем в эту игру в заимствованное время.

*****

      Следующие 24 часа уродец снова начинает отступать (без сомнения, лишь выжидает время... хотя, вероятно, он попросту боится тебя тоже), и я использую его уход, чтобы отправиться за пистолетом. — Уилл! — восклицает Джек при моем виде. — Рад, что ты смог прийти, — замолкает и вглядывается внимательнее: — Выглядишь ужасно дерьмово. — Это хорошо, спасибо. — Надеюсь, тебе полегчало? — Да, худшее прошло довольно быстро, — отвечаю. Пошел ты, уродец. — Не могу сказать, что удивлен твоей болезнью, — мрачно говорит Джек. — Весь этот стресс, должно быть, тебя действительно задолбал. — Да, наверное, — боже мой, он даже понятия не имеет, как. — Полагаю, новостей нет? — Ничего нет. Хотя это необязательно плохо - может означать, что он залег на дно. Как говорится, отсутствие новостей - хорошая новость. — Также говорится, что неведение - это блаженство. Лично я предпочел бы знать. — Справедливо отметил, — добродушно отвечает Джек. — Еще не все кончено, — бормочу практически себе под нос. — Я знаю, Уилл. Знаю, что не кончено. Показываю на пистолет: — Спасибо за это. Надеюсь, он мне не понадобится, но... — ...но ты не хочешь испытывать судьбу. И я согласен, - он тяжело вздыхает и кладет руку мне на плечо, рассматривая меня на расстоянии вытянутой руки. — Береги себя. Если что-то понадобится, ты знаешь, где я. — Спасибо, — отвечаю, но мой голос затихает, потому что внезапно я замечаю тебя на плакате "Разыскивается" на стене прямо за головой Джека и на меня накатывает сокрушительное чувство того, что я самый отвратительный предатель. Опускаю глаза и смотрю в пол. Бедный Джек, испускающий все эти волны "Верность, Храбрость, Честность"*. Ему следовало бы просто дать мне 30 сребреников**. ___________________________________________ Примечания *Если кто успел забыть, это девиз ФБР. **плата Иуде за предательство Иисуса (на тот случай, если кто вдруг не в курсе или не успел сразу сообразить). ___________________________________________

*****

      Прохожу мимо Сандерсона по пути на выход, и он осторожно высовывает ногу, чтобы я навернулся. Я легко уклоняюсь, затем поворачиваюсь и бросаю на него скептический взгляд (пистолет практически прожигает дыру в моем кармане, и мне безумно жаль, что я не могу пристрелить этого тупого ублюдка. — Что, серьезно? — спрашиваю. — Нам по 12 лет или что? — Не понимаю, о чем ты, — жестко отвечает он. Секунду колеблюсь. Он троллит меня? Или это и правда была случайность, а я просто параноик? Не в первый раз (и, без сомнения, не в последний) я на мгновение подавлен всесокрушающим ощущением того, насколько я другой - не как прочие люди, не как все тут. Как тебе так легко удается выдерживать это? В твоем исполнении это выглядит хорошо. Никто никогда не стал бы вести себя так с тобой. Сандерсон бросает на меня взгляд, полный мощнейшей неприязни, прежде чем я успеваю принять то или иное решение. — Господи, Грэм, ты маленький обидчивый засранец, да? _ говорит он (что звучит так, словно я злобный ежик). — Вечно думаешь, что люди хотят навредить тебе. — По правде говоря, — отвечаю, — судя по предыдущему опыту, они обычно действительно хотят, — (что, вероятно, можно расценивать как Самое Большое Преуменьшение Года, а уже после этого "Хьюстон, у нас проблемы" и "на этом обеде нет ничего вегетарианского"). Сандерсон фыркает. — Да, наверное, я не могу винить тебя. Оба твоих сумасшедших обожателя все еще рыскают вокруг, да? То есть целых два? Серьезно, чувак, одного было бы достаточно, чтобы ужаснуться, но ты, кажется, пробиваешь путь к пятерке самых разыскиваемых ФБР, не упоминая того мертвого парня в прошлом месяце. Как, блин, тебе это удается? — Без понятия, — хмуро говорю. — На твоем месте я бы обосрался. — Да? Тогда, наверное, хорошо, что ты не я. — Ой да чушь это, чувак. Не вешай мне лапшу на уши. Ты не можешь сказать, что не боишься сейчас. — Я привык к этому, — пренебрежительно отвечаю. — Ты будешь удивлен. Мимолетно вспоминаю слова Джека, сказанные годы назад: "Уилл Грэм постоянно борется со страхом - причиной его воображения". — Черт возьми, Грэм, ты и впрямь маленький чудак, да? — с отвращением произносит Сандерсон, отказываясь от всяких притязаний на вежливость. — И никакого стеснения, — отвечаю. Собираюсь уходить, но не могу удержаться, и кидаю через плечо: — И для протокола - прошу поменьше слова "маленький", — подумываю щелкнуть пальцами и подмигнуть, но сомневаюсь в своей способности показать необходимую для исполнения этого развязность - он может подумать, что я искренне флиртую с ним (Господи). Тем не менее он все еще выглядит так, словно вот-вот непроизвольно воспламенится, поэтому я иду вниз по лестнице и выхожу из здания. По привычке сканирую улицу взглядом, но там нет ничего необычного (за исключением чересчур пьяного мужчины, стоящего перед большим грузовиком, дико жестикулирующего и обвиняющего его в том, что он Оптимус Прайм). Боже, мне и самому не помешало бы выпить, правда. Я давно не срывался с цепи и не бухал до усрачки вечность. Не могу и помышлять о том, чтобы сделать это с тобой: вообще практически невозможно представить себе что-то столь обыденное, как просто собраться вместе и посидеть. Может, мне следует на всякий случай взять несколько банок пива? Вообще-то нет, вряд ли ты будешь его пить, ну или по крайней мере не это дешевое пойло, которое я обычно вливаю в себя. Тогда вино. О черт, нет, не вино, ты из-за него занервничаешь даже больше, чем из-за пива. Я вздыхаю от невыполнимой задачи найти что-то, что ты все же соизволишь поднести к своему притязательному рту. Ой, да нахер это, я лучше останусь трезвым. Вместо этого, повинуясь прихоти, я иду в магазин одежды, чтобы поискать что-то, что ты сможешь использовать для маскировки. На самом деле это не так-то просто, как я ожидал, потому что нужно нечто изощренное, чтобы избежать привлечения нежелательного внимания, а это место явно не удовлетворяет такому критерию. Как тебе удавалось это раньше? С усилием выуживаю из памяти что-то про набор для маскировки, который выдают агентам ЦРУ. Называется "Кинжал", такой маленький, что может поместиться в бумажный пакет. Смотрю в телефоне - содержимое засекречено. Ладно, неважно. Хрен с тобой, ЦРУ. В конце концов я покупаю набор театральной косметики (на крышке которого заявлено "профессиональное качество", хотя насчет этого у меня серьезные сомнения), очки с прозрачными линзами и краску для волос (очень хочется купить парик, но я знаю, что ты слишком тщеславен, чтобы согласиться на такое). Точно так же, полагаю, ты ни за что не согласишься надеть вещи из благотворительного магазина, но, думаю, в твоей сумке должно быть что-то, что ты уже использовал. В глубине души я осознаю, что это, вероятно больше для меня, чем для тебя, потому что не чувствую себя так спокойно, как кажется со стороны, когда ты в открытую прогуливаешься по улице. В любом случае одно дело - ходить так перед пограничным патрулем, и совсем другое - в городе, где ты можешь прошагать прямо на Джека - в буквальном смысле (Боже). Продавцы сильно раздражают меня, делая большое представление из укладывания моих покупок в бессмысленно симметричную кучу внутри сумки. Да, хорошо, но как я должен... ой, как будто мне не похуй. Продолжайте, придурки.       Когда я возвращаюсь, ты утопаешь в диване и кажешься очень довольным - пусть и слегка снисходительно - тем, что я потрудился достать для тебя все эти маскировочные материалы. — Очень хорошо, Уилл, — говоришь ты, — чрезвычайно предприимчиво. Я выйду отсюда через день или два. Мое лицо немного вытягивается при этом (не могу избавиться от чувства, что если ты уйдешь, то уже не вернешься), хотя вряд ли я могу что-то сказать, ведь я сам купил это для тебя, так что вместо этого иду проверять свою электронную почту. По крайней мере мой ноут снова работает. Он не кажется более изношенным после погружения в кофе - во всяком случае ведет себя даже получше, чем раньше. Машинально по-быстрому просеиваю обновления по Мэттью Брауну, хотя и не ожидаю чего-то. И конечно же, ничего нет: ни в новостях, ни на TattleCrime, нигде вообще. Боже, это раздражает - как ему удалось полностью исчезнуть? Я даже не пытаюсь сказать тебе об этом (тебе все равно) и начинаю придумывать, как провести вечер. Хотя о чем это я? Не похоже, что ты расположен разговаривать, а я не могу сосредоточиться на телевизоре. Повинуясь импульсу, я возвращаюсь к плану А и выискиваю в кухонном шкафу незаконченную бутылку скотча (вид ее сразу же напоминает о ночи, когда я думал, что убил Майкла... Господи). Дверь заклинивает, и требуются несколько мощных рывков, чтобы полностью открыть ее. Нахуй эту квартиру. Один из нас (то есть я) должен однажды разобраться с этим. Беру бутылку и иду на диван, бережно прижимая ее к себе, словно это Эликсир Жизни, а не дерьмовый виски, и наполняю себе неимоверно огромный стакан. Как и ожидалось, ты бросаешь взгляд на этикетку и вежливо отказываешься (в общем-то ты не морщишься, но очень похоже, что близок к этому). Все еще не могу полностью расслабиться, но на этот раз все действительно кажется довольно безмятежным и дружеским: просто мирно сидим бок о бок, я потягиваю виски, ты рисуешь. Единственные звуки - слабое царапанье карандаша и случайные автомобили, проносящиеся снаружи. Все еще надеюсь, что ты как-то прикоснешься ко мне, но ты этого не делаешь. Так бесшумно, так тихо. — Жаль, что ты не вернулся раньше, — наконец говорю я. Вероятно, я бы не был так откровенен с тобой, если бы не становился слегка (отчасти... очень) пьяным, но алкоголь все размягчает, притупляя и размывая некоторые острые углы. И кроме того, это правда. Я хотел, чтобы ты вернулся раньше. — Да, я знаю, — отвечаешь. — Я бы так сделал, если бы знал, в каком трудном положении ты оказался. Но, боюсь, что даже я не столь всемогущ. — Ты так и не объяснил, почему. — Действительно, нет. Полагаю, отчасти я должен быть благодарен Мэттью Брауну (этому мелкому засранцу) - ведь это его поддельное сообщение стало катализатором. Но ты мог бы вернуться ради меня задолго до этого. Почему ты этого не сделал? Делаю еще один глоток виски, мысленно поворачивая кусочки пазла. Я что-то упускаю, да? Ну конечно же. Почему ты так уклончив, какие подсказки ты мне даешь? И внезапно я издаю горький смешок, потому что - очевидно - все встает на места. — Знаешь, думаю, я догадываюсь, — произношу я. — Или, по крайней мере, отчасти. — Да? — вежливо отвечаешь ты. — Это не было просто целесообразно, да? Все эти "меры", на которые ты намекаешь - что, кстати, становится уже раздражающим... Есть также еще кое-что... Ты хотел, чтобы я скучал по тебе, да? Хотел, чтобы я увидел, как все безнадежно, бесцельно и уныло без тебя, чтобы, когда ты вернешься, я с большей вероятностью согласился сделать все, чего ты от меня хочешь. Ты пытался заставить меня потерять контроль, — (я не добавляю: и ты успешно превзошел свои самые смелые гребаные мечты). — Ты настроился и на проблемы, и на решения. Это было частью твоего замысла, — делаю взмах рукой, чтобы подчеркнуть свою мысль. Даже сейчас, говоря это, понимаю, что я уже знал, что это так, но не мог подтолкнуть себя к этому логичному выводу. Сколько таких моментов было у нас с тобой? Отрывки и подсказки, которые сами по себе бессмысленны, но, соединенные вместе, могут изложить истину в болезненно ярком свете. Случайно вспоминаю, как наблюдал за тобой в задней части кареты скорой помощи в тот раз ("ох - хирургические навыки"), а ты смотрел прямо на меня ("итак, Вы установили эту связь, да? На шаг ближе к разгадке... интересно"). Ты просто смотришь на меня. — Я прав, да? — спрашиваю. — Ты не совсем ошибаешься. — Господи, я так и знал. Ты такой манипулятор... дерьмо. — "Манипулятор" - утомительно эмоциональное слово. Манипуляция это или просто тактическая стратегия? Средство для оправдания определенного набора целей. — Так ты признаёшь это? Вместо ответа ты задумчиво смотришь на меня слегка суженными глазами. — Знаешь, Уилл, — наконец произносишь ты, — ты действительно бесконечно очарователен. Можно тебя поздравить. Я потратил целую жизнь, совершенствуя свою маскировку, но до встречи с тобой я не осознавал, что во многих отношениях я на самом деле стремился найти того, кого мне не всегда удавалось бы обмануть. — Ой, да ладно! — горько говорю я. — Тебе нравится обманывать меня. Тебе чертовски нравится это. — Но моменты твоего озарения мне нравятся даже больше. Делаю еще один глоток скотча (к этому времени я уже забросил стакан и просто нажираюсь прямо из бутылки) и скептически смотрю на тебя. — Как? Каким образом это работает? — Потому что, — спокойно отвечаешь ты, — у меня с тобой странное родство. — Что? О чем ты? Делаешь паузу. Все еще смотришь на меня. — Тебе знакомо выражение "две стороны одной монеты"? — наконец отвечаешь. — Конечно. — Ну что ж. Мы очень разные, и все же мы одинаковые. Обособленные и несхожие, но тесно связанные выражения одной идеи - все одновременно. Это идеальный парадокс. — Идеальный парадокс, — повторяю я. Боже, как же я пьян. Почему я так пьян? — Подумай о моем положении до того, как Джек Кроуфорд был столь любезен, что привел меня к тебе, — продолжаешь ты. — Некто с предельными пороками, созданный для исключений, а не для правил - и человеческое воплощение противоположных идеалов и свершений. Я был окружен скучными, слепыми, машинно мыслящими людьми, которые совершенно не способны понять меня. Ни у кого не хватило воображения, чтобы оценить это. И вот однажды приходит этот маленький, потрепанный мальчик... — Я не маленький, — вставляю (но не утруждаю себя оспариванием "потрепанной" части). — Ты был таким тогда. Сжимался внутри себя. — Да? — Безусловно. Этот маленький, потрепанный человечек, рычащий и огрызающийся, не способный даже посмотреть в чьи-то глаза - и все же, едва увидев его, я подумал: "Если я поверну свою монету, на другой стороне будет он". Я немного ошеломлен этим, но понимаю, о чем именно ты говоришь - потому что я ощутил то же самое. В моем случае это было похоже на игру в шахматы против самого себя всю жизнь, мучительно и одиноко, пока однажды ты не пришел и не занял свое место по ту сторону доски. — Итак, ты видишь, Уилл, — спокойно добавляешь ты, — что мы - ты и я - одинаковые. Мы - родственные души по "Пиру" Платона; игра, в которой сумма очков всегда равна нулю. Каждый из нас очарован нашими противоборствующими качествами, но также и зеркальным отражением. И ни один из нас не сможет полностью различить и оценить собственную суть, пока не увидит ее отражение в другом. Не можем? Задумчиво смотрю на тебя в тишине. Голова слегка кружится, словно я сплю и вращаюсь внутри своего тела, и на этот раз не только от алкоголя. Все будто в замедленной съемке, и нет ничего, кроме меня, тебя и кульминации всего этого напряжения, тоски, обмана, безумия. Я совершенно не знаю, как ответить, как выразить, что я чувствую, все то, что внутри меня - кажется, что бы я ни сказал, этого будет недостаточно. За исключением того, что я внезапно радуюсь последним месяцам. Радуюсь каждому мгновению страха, страдания и одиночества. Благодарен за каждый дурной сон, за каждую секунду сомнений в себе, каждое похмелье и головную боль, за все одинокие утра и безрадостные, безжизненные вечера, за все шрамы, стресс и мрак, за томление, боль, вожделение. Счастлив временам, когда Сандерсон смеялся надо мной, а Джек кричал или вздыхал, и все те люди, которые пытались сломить меня или подавить... благодарен за все это, за каждую чертовски жалкую, ужасную секунду, потому что все это вернуло меня к тебе. Ты смотришь на меня, ждешь... Я должен что-то сказать. Боже, почему я ничего не могу сказать? Я не знаю, что говорить, вот почему. Я не ты, никогда таким не был - не могу разбираться во всем, как ты. Так что в итоге я вообще ничего не говорю, даже не пытаюсь. Вместо этого просто подаюсь вперед и целую тебя.