The Shape of Me Will Always be You

      Даже ты со своим паранормальным уровнем самообладания должен быть слегка озадачен, когда я бросаюсь на тебя через диван (не так, как – я должен сказать это – лицехват из фильмов про Чужого), но, конечно, тебе по-прежнему удается не показывать этого. Я же донельзя взвинчен, паникую по-настоящему. Я не совсем понимаю, что творю: как будто я начал это, а на полпути обнаружил, что это совершенно не мой формат. К счастью, ты, кажется, тоже понимаешь это, потому что сразу же берешь себя в руки. Поддерживая мой затылок, гладишь мой подбородок, дразнишь своими губами мои, затем твой язык скользит в мой рот. Я слегка задыхаюсь и откидываю голову назад, наконец набираясь храбрости, чтобы позволить своему языку двигаться с твоим, и ты издаешь мурчащий звук, мягкий и одобрительный, и продвигаешь руку под мой воротник, чтобы погладить шею. Большинство людей увидели бы звезды, но я так пьян, что вижу фейерверк на 4 июля*. Мое сердце колотится так быстро, что становится трудно дышать.       Теперь ты гладишь меня по спине, очень нежно и размеренно, как если бы успокаивал испуганное животное: ты пытаешься успокоить меня, ты мог бы дать понять, что я в бреду. Целуешь меня в щеку, бормоча что-то тихое и ласковое на языке, который мне не знаком. Ты снова забыл английский? Возможно, ты не столь спокоен, как кажешься. Во всяком случае ты должен быть хоть немного в этом заинтересован, потому что я знаю, что на вкус я как ужасное дешевое виски, и понятия не имею, как ты смог бы это выдержать, не будучи заинтересованным.       Боже, мы слишком долго это откладывали, да? Я откладывал (но потом... ты тоже). Мы должны были это сделать, когда впервые встретились – избавиться от этого наваждения в первые несколько недель, затем остыть и двигаться дальше. Ты мог бы трахнуть меня несколько раз на кушетке в твоем офисе, а я тебя – в мужском туалете здания ФБР. Другие, вероятно, догадались бы, но нас бы это не заботило (вообще-то, это неправда. Меня бы заботило, чрезвычайно, но прямо сейчас я настроен разрушать эту альтернативную реальность, что выстраивается в голове). Боже, все было бы совсем по-другому. Все разногласия мы могли бы заканчивать примирительным сексом, а не пытаться убить друг друга, тебя в конце концов поймали бы (или нет), и я бы довольно часто навещал тебя в тюрьме, чтобы попререкаться с тобой по телефону для посетителей, мы бы язвили и спорили, но все время смотрели бы друг другу в глаза. Ты улыбался бы мне, а я прижал бы ладонь к стеклу, и Фредди Лаундс тайно сфотографировала бы мой отъезд и напечатала бы ехидные статьи о том, что я – тюремная вдова. А теперь вместо этого мы здесь, и мы сделали слишком много. Слишком много всего произошло, давление слишком велико. Слишком большое значение и ожидания, слишком много тебя и меня... просто чересчур. Господи, я могу задохнуться (пожалуйста, нет). Сила, с которой я хочу этого (и хочу отступить, но все равно не могу), застает меня врасплох, это пиздец как пугает. Я слишком пьян, чтобы у меня была эрекция, но мне вообще пофиг. Я знаю, что прямо сейчас, в этот момент, я позволю тебе сделать со мной, с моим телом все, что ты захочешь; сделаю все, что ты попросишь, не смогу остановить тебя, не смогу заставить себя сказать "нет". Позволю тебе резать и кусать меня, связывать, бить; встану перед тобой на колени и отсосу, позволю душить меня, тянуть за волосы и кончить на мое лицо, позволю нагнуть меня и трахнуть на софе... Черт, я же ничего такого не сказал вслух, да? Или сказал?       Ты еще немного удерживаешь меня, проводя рукой вверх и вниз вдоль моего позвоночника, и трешься щекой о мои волосы (я просто застыл, прижавшись головой к твоей груди, будто кто-то вынул мои батарейки), затем ты наконец отстраняешься. — Не так, Уилл, — произносишь. — Не сегодня. Я хочу, чтобы ты полностью осознавал все, но сейчас ты не отдаешь себе отчет. Резко вскидываю голову и едва удерживаюсь от того, чтобы стукнуться ею о твой лоб (совершенно очевидно, чьей голове от нашего столкновения будет хуже). А потом просто сижу, непонимающе моргая. Ты что, издеваешься? Что за сраная херня вообще? Не может быть. Не может быть, что твой самоконтроль настолько силен... или может? (Да). Несмотря на мою панику, которая теперь граничит с безумием, внезапно становится очень важным, чтобы мы не останавливались (главным образом потому, что если мы остановимся, я не знаю, наберусь ли когда-нибудь еще мужества попробовать это снова). В своем лихорадочном исступлении я вижу лишь два варианта: 1– сейчас или 2 – никогда. — Я осознаю, — невнятно говорю, — и докажу тебе это. Пытаюсь придумать способ продемонстрировать это – насколько впечатляюще я осознаю – но вот так сразу ничего не идет на ум, и в конечном итоге я до такой степени теряюсь в собственных мыслях, что проходит время, сменяются сезоны года, а я все еще сижу с открытым ртом, нахмурившись, словно я на грани того, чтобы сказать что-то невероятно глубокомысленное. В конце концов ты вежливо прочищаешь горло. — Нет, Уилл, ты слишком пьян. Ты не понимаешь, что делаешь. Я не собираюсь брать тебя вот так, когда есть шанс что при пробуждении завтра ты пожалеешь об этом. Или – более того – когда сможешь переложить ответственность на алкоголь, не считая это своим собственным решением. Капитуляция, при которой ты настолько нетрезв, не может считаться безоговорочной, а я не буду счастлив ни с чем меньшим. — Фу, прекрати, это звучит реально жутко, — пытаюсь сердито посмотреть на тебя, но итоговый результат крайне незначительный, потому что я больше не уверен в том, что делает мое лицо.Капитуляция? О да, понимаю... я понимаю, ведь так? — Ты хочешь услышать, как я говорю это, — торжествующе объявляю (я временно забыл, что это была моя версия тебя во сне и что настоящая версия понятия не имеет, что я вообще несу). Ты бросаешь на меня быстрый взгляд. — Если под этим ты подразумеваешь, что я хочу, чтобы ты отдался мне безоговорочно – и не только потому, что ты искусственно подавил свои запреты с помощью половины бутылки омерзительного виски – тогда да. Да, я хочу услышать, как ты говоришь это. — Тебе нужно мое согласие не только из-за этичной стороны вопроса, не так ли? — немного ухмыляюсь при мысли о том, что ты в чем-то этичен. И вообще, это внезапно поражает меня как самая уморительная вещь на свете, и я начинаю хихикать как чокнутый. — Дело в подчинении, да? — наконец удается мне произнести.       Я неустойчиво становлюсь на ноги, и ты встаешь вместе со мной, поддерживая зрительный контакт. Всматриваюсь в тебя, будто, приглядевшись внимательнее, я смогу проникнуть за внешность и увидеть, что под ней. — Речь идет о подчинении и о том, насколько искренним ты его считаешь. Ты хочешь избавиться от всей моей защиты. Суть в том, чтобы полностью подчинить меня тебе. — Разумное подчинение. Да - отчасти. — Нет, полное. Ты же не можешь обмануть меня, помнишь? Ты сам так сказал, — пытаюсь толкнуть тебя в грудь, но вместо этого спотыкаюсь и чуть не падаю. Ты протягиваешь руку и подхватываешь меня в момент падения. — Господи, — говорю я, — ты просто дразнитель членов**, — тут я понимаю, что только что произнес перед тобой слово "член", и снова начинаю хихикать – еще хуже, чем до этого. ___________________________________________ Примечания *4 июля - день независимости США. **дразнитель членов - в оригинале "you’re such a cock tease", и cock tease означает того, кто, по сути, "динамит" - грубо говоря, возбуждает и не дает. ___________________________________________ — Уилл, — мягко говоришь ты. — Иди спать. — А ты пойдешь со мной? Платонически, разумеется. — Да, если желаешь, — легонько стукаешь кончик моего носа - мои глаза начинают скрещиваться, когда я пытаюсь следить за твоим пальцем. — Хотя если тебя вытошнит на меня на любом этапе, ты об этом неимоверно пожалеешь. — Я не стану жалеть. Не так сильно, как тебе хотелось бы. — Это, вероятно, правда, — отвечаешь ты. — Поэтому, пожалуйста, не делай этого. Тебе следует выпить немного воды. — Фу, перестань вести себя, как доктор. Тебе это не идет. — Перестань вести себя, как подросток, — парируешь. — Представь, если бы твои студенты увидели тебя сейчас. — Если честно, не думаю, что их бы заботило это. Они не заметят, насколько я пьян, так как их гораздо больше обеспокоит тот факт, что я пытаюсь обольстить Чесапикского Потрошителя, — едва я это сказал, мое лицо вытянулось, потому что – о Боже. (А также: я только что сказал Чесапикскому Потрошителю, что он дразнитель членов... Ебать). — Попытка пока провалилась, — ханжески произносишь, — хотя это было восхитительное покушение. Упоминание о студентах напомнило мне кое-что еще, но я так пьян, что не могу вспомнить, что именно. Что-то связанное с Фредди Лаундс и местом преступления... ах да, точно. — И еще одну вещь ты должен знать, — добавляю с предельной серьезностью. — И это очень важно. Ты должен знать, что я не твоя жена. Несколько секунд ты выжидающе молчишь, и мне нравится думать, что это потому, что ты поражен эмоциональной силой моей эпичной речи, но реальность такова, что ты, вероятно, просто пытаешься сохранить невозмутимый вид. — Нет, — в конце концов отвечаешь. — Разумеется, не жена. Я твердо киваю: разумеется, нет. Наступает долгая и фантастически неловкая пауза. — Ну что же, — произносишь ты. — Я рад, что мы прояснили это отдельное недоразумение. Я начинаю моргать, пытаясь сосредоточиться, но это становится все труднее, потому что, похоже, ты раздваиваешься. Поразмыслив, я решаю, что не особенно рад этому – не сказать, что одного не было бы более чем достаточно по любым стандартам. — Хочешь знать, в чем твоя истинная проблема? — обвиняюще говорю. — Потому что я – я – Уилл Грэм из ФБР – расскажу тебе, — машу рукой для пущей убедительности, но, к сожалению, что-то идет не так, потому что это выглядит словно моя рука горит, а я пытаюсь ее потушить. На мгновение теряю ход мыслей и смотрю на свою руку в смутном замешательстве; ты тоже смотришь на нее, подняв брови. — Ладно, — говорю, решившись на еще одну попытку. — Ты знаешь, в чем твоя проблема? Снова начинаешь улыбаться: — Пожалуйста, просвети меня. — Ты грустный, скучный старик, который потерял либидо, — торжествующе восклицаю я, — вот в чем проблема. Твои губы снова начинают подергиваться, будто ты изо всех сил стараешься не рассмеяться. — Ну а ты импульсивный, чрезмерно возбудимый молодой человек, который не может противостоять влиянию алкоголя. Ты вакханка*. ___________________________________________ Примечания *Вакханка - жрица Вакха — бога вина и веселья. Так иносказательно называют пьяниц. ___________________________________________ — Я не вакханка... подожди, что значит вакханка? Ты только что назвал меня алкашом? — Не то чтобы я был удивлен, — весело продолжаешь, — учитывая, что эту чудовищную гадость от метилированного спирта отделяет всего несколько градусов. От одного поцелуя с тобой по закону мне бы самому теперь нельзя было сесть за руль. Тебе следовало заранее заказать пересадку печени на этот вечер. Конечно, тебе сначала придется запросить ее. Хочешь, я попробую ее достать для тебя? — Ну ты должен был заранее заказать... пересадку половых органов. — О, действительно, так они наконец доступны? Успехи медицинской науки поистине поразительны. —Пересадка половых органов, — мятежно повторяю. — Да, я услышал тебя в первый раз. Со второй попытки это уже не имеет смысла, но я ставлю тебе высшую оценку за упорство. Подожди, я принесу тебе воды. Исчезаешь на кухне, и я слышу, как ты роешься в шкафах. — Что ты делаешь? — кричу тебе. — Ищешь свое сексуальное влечение? Через несколько секунд ты возвращаешься со стаканом, все еще ухмыляешься (возможно, даже сильнее, чем раньше), удерживая мою голову на месте, чтобы заставить меня выпить воду, затем нежно гладишь мое лицо и вытираешь несколько капель с моей нижней губы большим пальцем. — Знаешь, Уилл, ты действительно невероятно обаятелен даже в таком виде, — говоришь ты. Наклоняешься вперед, и я вздрагиваю, когда ты слегка проводишь языком по моему уху и шепчешь: — Кстати, ты определенно съедобен. — Ладно, извращенец, — говорю. — Я понял. Иду спать. Делаю попытку уйти, но тут же снова спотыкаюсь, и ты кладешь руки на мои бедра, поддерживая сзади. Не могу сдержаться и выгибаюсь к тебе, моя голова откидывается на твое плечо, а ты держишь меня за плечи. Два пальца скользят под мою рубашку и гладят ключицу. Издаю тихий (ужасно смущающий) стонущий звук. Легонько целуешь меня в висок, и я издаю тот же звук (только на этот раз чуть громче... Боже). — Дорогой Уилл Грэм-из-ФБР, — говоришь ты, — ты действительно сегодня очень хорошо поработал. Я горжусь тобой. Я не предвидел, что ты будешь действовать так быстро. Ты в очередной раз превзошел мои ожидания. Когда ты говоришь это, я неуклюже оборачиваюсь и пытаюсь сфокусировать взгляд на твоем лице, но это превращается в борьбу, потому что мои глаза начинают пересекаться. — Что это значит? — наконец вопрошаю. — Полагаю, это просто игра для тебя, так? Один из твоих "экспериментов"? — беру на себя труд сделать преувеличенные воздушные кавычки обеими руками, произнося это, и несмотря на степень своего опьянения, все еще осознаю, что выгляжу гребаным идиотом, делая это. — Нет, — мягко говоришь ты. — Не совсем... по крайней мере не то, что ты имеешь в виду. Ты выглядишь очень серьезным, хотя к утру я начну сомневаться, не приснилось ли мне последнее.

*****

      Просыпаюсь с похмельем прямиком от Сатаны, и события прошлой ночи всплывают вокруг моей раскалывающейся головы разрозненными фрагментами, которые постепенно сливаются в поистине ужасающую смесь неверия и унижения. Как я мог говорить и делать такие вещи? (Потому что мой гребаный череп разбили, услужливо напоминаю себе). Боже, ты был прав, что остановил меня. Ненавижу признавать, но это правда: я не совсем готов к этому, почти нет. Но я хочу быть... Почему бы и нет? Почему, блин, я не готов? Единственное, что хуже этой боли в голове, это чувство растерянности и неуверенности, что я так сильно чего-то хочу, но при этом ужасно боюсь того, что это будет значить для меня, если я это получу. Встать и заговорить с тобой кажется первостепенным для проверки гипотезы о том, действительно ли можно умереть от смущения, но в итоге я избавлен от необходимости набираться смелости посмотреть тебе в лицо, потому что ты сам появляешься в спальне со стаканом воды и какими-то белыми таблетками. — Выглядишь ужасно, — констатируешь ты. — Я и чувствую себя ужасно. — Тогда ты достиг совершенной симметрии, и тебя следует поздравить. — Весело. Немного сочувствия прямо сейчас было бы замечательно, доктор. — Я думал, мне не идет вести себя как доктор. Кроме того, я принес это, не так ли? Я запиваю одним глотком, а потом некоторое время размышляю, блевать или нет. Ты сидишь рядом со мной на кровати и задумчиво смотришь на меня. Затем говоришь: — Признай, что я был прав. — Ты был прав. — Прошу прощения? Я не совсем расслышал. — Ха-ха. — Я был бы очень признателен, если бы ты повторил. Я хотел бы записать это и использовать в качестве телефонного уведомления. — Меня сейчас вырвет на тебя, — вяло говорю. — У меня есть средство, мотив и возможность, — перекатываюсь так, что моя голова оказывается на твоем колене, и ты нежно поглаживаешь мои виски. — Ты всегда выходишь за свои границы, — наконец говоришь. — Как и ты. — Да, но у меня есть прекрасно обостренное понимание того, каковы мои пределы, их несколько и они не далеки друг от друга. А ты все еще открываешь свои. Не знаю, что на это ответить, поэтому остаюсь безмолвным. Твоя рука скользит под мою футболку, чтобы погладить по груди, и я резко втягиваю воздух. — Это существенно для тебя, — говоришь. — Ты еще не осознал степени этого, но скоро поймешь. Ты должен. И без лишних слов я знаю, что ты говоришь о чем-то гораздо большем, чем просто секс. Думаешь о том, соглашусь ли я присоединиться к тебе – перейти на твою сторону, полностью слиться. Это мое признание, что не просто хочу тебя физически, но что хочу все остальное, что ты предлагаешь, все, что ты собой представляешь... и ответное, тоскующее эхо, что представляет меня. Признать, что мне понравилось убивать его. Признать, что я наслаждался тем, что ты наблюдаешь за мной. Признать, что я хочу сделать это снова. Признать это, признать, признать. Опускаешь руку чуть ниже, и я задыхаюсь, мои глаза слегка расширяются. — И даю тебе слово, Уилл, — мягко продолжаешь, — что когда ты позволишь себе это, мы станем совершенно неудержимы. Наступает долгая тишина, и ты просто гладишь мою кожу, а я лежу с закрытыми глазами, подаваясь навстречу твоим прикосновениям и прислушиваясь к слабому звуку твоего дыхания. Наконец я говорю: — Ты уже неудержимый, твой тормозной трос перерезали при рождении. И пожалуйста, можно мне еще немного воды? Но на самом деле, абсолютно вопреки здравому смыслу, я думаю следующее: я надеюсь, ты переживешь меня, потому что я не хочу во второй раз познавать, на что похожа моя жизнь без тебя.

*****

      Следующие несколько дней я осторожно кружу вокруг тебя (на что ты, кажется, совершенно не обращаешь внимания), подпрыгиваю и дергаюсь всякий раз, когда мы оказываемся на расстоянии вытянутой руки. Конечно же, ты не пытаешься прикоснуться ко мне: тебе это не нужно, потому что ты знаешь, что в конце концов я приду к тебе. Так что, по существу, я знаю, что ты выжидаешь – и ты знаешь, что я знаю – и, вероятно, от этого между нами должны быть неловкость и дискомфорт, но их нет. Что действительно неприятно (крайне), так это покалывающая, ноющая напряженность моих собственных сомнений и опасений. На самом деле я охренеть как ненавижу это. Полагаю, отчасти есть и моя вина в том, что я не признавался себе ранее, что, конечно, с тобой никогда ничего не может быть просто: даже такая относительно прозаичная вещь, как одновременный оргазм, должна превратиться в чертово уравнение Фибоначчи. Единственное, что выдает тебя, это моменты, когда я случайно ловлю на себе твой взгляд, при этом на твоем лице едва различимая улыбка (моя интерпретация ее меняется в зависимости от моего настроя: иногда я думаю, что она ласковая, а в другие разы убеждаю себя, что она отчасти зловещая). Но ты никогда ни о чем не напоминаешь, и – очевидно потому, что я большой трус – я тоже не делаю этого. Поэтому излишне говорить, что когда что-то наконец происходит (неизбежно происходит – к этому моменту не может не произойти) – это абсолютно не так, как я ожидал. Это ранний вечер, и ты читаешь на диване, а моя голова лежит на твоих коленях. Честно говоря, я не совсем понимаю, как до этого дошло: сначала я сидел, подтянув ноги и положив подбородок на колени, затем начал медленно передвигаться к тебе, словно ты был гребаным магнитом, и наконец я наполовину лежал на тебе, обхватив ногами подушки. Тем не менее это не кажется странным (возможно, должно казаться... да, определенно должно. Но не кажется. Мы вполне уютно подходим друг другу, и осознание этого заставляет меня ощущать себя спокойнее и удовлетвореннее, чем в последние дни). Ночь снова необычайно тиха, и почти ничего не слышно, кроме стука дождя в окно и шороха переворачиваемых страниц. Одной рукой ты рассеянно проводишь по моим волосам.       Через некоторое время ты откладываешь книгу и откидываешь голову на спинку дивана. По твоему дыханию могу сказать, что ты не спишь. Вероятно, ты в своем Дворце памяти. Одна твоя рука снова начинает движение, ритмично перебирает мои волосы, подчас поглаживая затылок, а вторая рука опускается на мое плечо, затем скользит по моей руке. Издаю тихий урчащий звук, похожий на мурлыканье (вовсе не собирался, но смог остановить его), и ты проводишь рукой по моей пояснице, ребрам, рукам и запястьям, ненадолго позволяя нашим пальцам переплестись, прежде чем вернуться к моему плечу. Прикосновения эти все еще (всего лишь) из категории ласковых, а не эротичных, но тем не менее я ощущаю, что мой член становится невероятно твердым. Ты заметишь это в любую минуту, если еще не сделал этого. Решаю, что если ты скажешь хоть что-то, что заставит меня смутиться ("Ага! Так что у нас здесь?"), то я немедленно слезу с этого сраного дивана и покину тебя, но, конечно же, ты не говоришь. Просто издаешь тихий, довольный звук и прижимаешь ладонь к моему паху, чтобы мне было к чему изогнуться. Низко стону и поднимаю бедра. Моя голова откидывается назад к твоему колену, и ты кладешь руку на мой лоб, большим пальцем слегка массируя верхнюю часть моей скулы. Это должно быть унизительно – так нуждаться, настойчиво тереться о твою руку, пока наконец не кончу в свои джинсы, как подросток – но никакого позора не ощущаю, мне просто так хорошо, что на все плевать.       Позволяешь этому продолжаться еще минуту или две, и теперь я глубоко и отчаянно дышу, неистово раскачиваясь под твоей рукой, прежде чем ты внезапно останавливаешься (Боже... садист, очевидно же) и немного сдвигаешься, чтобы наклониться и легонько поцеловать мои губы. Инстинктивно приоткрываю рот, но ты отстраняешься и – очень нежно для тебя – говоришь: — Это оно, Уилл? Ты готов? Хочешь, чтобы я отвел тебя в постель? При этих словах я открываю глаза. Ты смотришь на меня сверху вниз и нежно улыбаешься. За все годы, что я тебя знаю, не думаю, что когда-либо видел, чтобы ты улыбался так часто, как последние дни. Вполне естественно (ради всего святого), что я не могу полностью взять на себя ответственность за решение. Хочу ли я, чтобы ты это сделал? (Да, да, да... но нет). Боже, беспомощно взываю, мне страшно, страшно, страшно. Я не могу сделать этого... но не могу не делать. Ценю то, что ты не самонадеян, но, если честно, я бы предпочел, чтобы ты не спрашивал, просто позволил всему продолжаться и посмотрел, что произошло. Это требование принять какое-то решение выталкивает меня из отстраненного состояния в холодный осознаваемый мир здравого рассудка и последствий. Несколько раз моргаю, затем с трудом усаживаюсь, и ты помогаешь, положив ладонь на мое плечо. Смотрю на тебя и провожу рукой по волосам, с тревогой покусывая нижнюю губу. Ты терпеливо наблюдаешь. Оставляю пути для отступления: — Да. Вроде того. Я не уверен. (Господи... что это, блять, было?) Внимательно разглядываешь мое лицо, и мне кажется, будто ты выглядишь весьма восхищенным, словно наблюдаешь за моими душевными муками и тщательно продумываешь все возможные варианты того, что произойдет. Как бы то ни было, все, что ты говоришь, это: — Ты когда-нибудь делал это ранее? Неожиданная перемена тона - тот факт, что ты побеспокоился о вопросе про такое дело, как нормальный человек – наводит меня на мысль, что ты намеренно смещаешь фокус внимания, чтобы дать мне время собраться с мыслями. — Что, серьезно? — переспрашиваю. — Делал, конечно. Я был женат почти три года, помнишь? Смеешься, слегка закатывая глаза, и нежно перебираешь прядь моих волос. — Разумеется, я подразумевал не в целом, — отвечаешь. — А с другим мужчиной. — Ох... Нет. Просто киваешь, словно это было тем, что ты ожидал. Чувствую себя немного наивным, хотя понимаю, что ты не хотел этого. — Полагаю, ты имел? — спрашиваю немного обвиняюще (это неразумно, но сама мысль об этом почему-то раздражает меня). Пожимаешь плечами. — Я всегда и во всем был учеником и искателем острых ощущений. Мое единственное ограничение в этом – возраст согласия. Во всем прочем я всегда был открыт для любых экспериментов. — О, ради Бога, — я закатываю глаза. — Это просто изощренный способ заявить, что ты спишь с кем попало. Шутливо щелкаешь меня по носу своим длинным пальцем. — Негодный мальчишка, — говоришь. — Я ни на минуту не сожалею, что испытал крайнюю степень сексуального удовольствия – я прожил его в полной мере, как и все остальное. Ненадолго замолкаю (отчасти потому, что у моего мозга случается короткое замыкание от произнесенного твоим четким аристократическим тоном выражения "сексуальное удовольствие"), затем бросаю на тебя взгляд из-под ресниц. — Так что? — спрашиваю. Приходится прочищать горло. —Итак. Мы действительно собираемся заняться этим? Господи, это кошмарно. Почему я так неловок в этом разговоре? Внезапно мне безумно хочется спрятать лицо в твоей рубашке. Все не так, как я ожидал, совсем не так. В моих фантазиях ты всегда был более напористым и властным, чем сейчас, а я гораздо лучше владел собой и невозмутимо уступал. Даже не могу приписать это какому-то скрытому сексуальному кризису (почти желаю этого, так было бы проще. Или не было бы? Конечно, было бы). Но не могу, потому что это никак не соотносится с тем фактом, что ты мужчина, что ты – это ты. Тут я вспоминаю о кое-каком затруднении, и с недовольством осознаю, что краснею: — Слушай, мы не можем. У меня нет... эм... нет ничего. Боже, как же я раньше об этом не подумал? — Это не имеет значения. Должно быть, я выгляжу паникующим, потому что ты вздыхаешь и внимательно глядишь на меня. — Уилл, — говоришь. — Пожалуйста, не смотри так встревоженно. В своей жизни я никогда никого не принуждал к сексу, ты действительно полагаешь, что с тобой начну? И даже если бы у тебя имелось что-то... Почти слышу, как ты аккуратно ставишь кавычки вокруг слова "что-то", словно в знак уважения к тому, с каким абсурдным напряжением я избегаю произносить "презервативы и смазка". —...По всем соображениям, не думаю, что сегодня это было бы хорошей идеей. Господи, только не это снова. Все еще чувствую, что ты морочишь мне голову, хотя и не могу понять, в чем именно. Потом замечаю, как ты смотришь – внимательно и оценивающе – и думаю, что на самом деле... возможно, нет. Возможно, это не оно. Возможно, это больше часть твоей стратегии. Ты знаешь, что я готов к прыжку, поэтому собираешься заманивать меня медленно – шаг за шагом, кусочек за кусочком, бесконечно терпеливо – со скоростью, которую, по твоему мнению, я способен выдержать. Потому что слишком многое слишком рано, и ты понимаешь, что я буду перегружен. А если это произойдет, я сбегу. Все еще смотришь на меня с легкой улыбкой. Ты знаешь, о чем я думаю, всегда знаешь. — С тобой нужно обращаться бережно, Уилл,— говоришь словно в подтверждение. А следом добавляешь — Даже если ты не можешь полностью признать это, — как раз тогда, когда я открываю рот, чтобы сказать "нет, не нужно, отвали". — По существу, — продолжаешь, — я хочу, чтобы у тебя было больше времени на обдумывание того, что именно это будет означать для тебя. Пристально смотришь на меня, но я ничего не говорю в ответ, просто гляжу. Я не могу, жалобно думаю я, не могу, не могу... Бога ради, я ведь сбросил нас со скалы, потому что не мог вынести мыслей об этом. Ты просишь слишком многого, как и всегда. Ты всегда хочешь от меня слишком многого. Должно быть, я выгляжу жалко, потому что ты внезапно подаешься ко мне и целуешь мой лоб. — Забудь о прошлом, — тихо произносишь (Бог ты мой, почему мои мысли всегда настолько очевидны?). — Прошлое – чужая страна. Как говорится, там люди все делают иначе. Ты можешь позабыть об этом, Уилл? По меньшей мере сегодня? Я верю, что можешь, ведь ты неиссякаемо находчив. Никакой спешки нет, и пока я предлагаю начать очень медленно. Слово "медленно" ты произносишь с таким сладострастием, что оно отзывается в моем паху. — Я совсем не собираюсь прикасаться к тебе... пока, — говоришь, отстраняясь и глядя мне прямо в глаза. — Но ты можешь дотронуться до себя, так? Проведи руками по своему телу, возьми под контроль свое удовольствие. Ты так возбужден, я знаю, что ты этого хочешь, а я хочу увидеть это. Я бы хотел понаблюдать за тобой. Ты сделаешь это для меня? Еб. Твою. Мать. Я рад, что здесь тусклое освещение, потому что я не могу не краснеть. — Да, — медленно отвечаю. — Да, я могу. Чувствую, что я будто не в себе: что я вообще говорю? Когда это я стал таким бесстыжим?       Просто продолжаешь улыбаться мне, спокойно и заговорщически, и в этом есть что-то гипнотическое, раз я не могу отвести взгляд. Без всякой неловкости ты расстегиваешь свою рубашку и бросаешь ее на пол, не сводя глаз с моего лица все это время. Твои мышцы невероятно четко очерчены, и я знаю, что, должно быть, частично это от многолетней практики швыряния трупов (и что осознание подобного по идее должно стать самым грандиозным убийцей стояка в истории человечества, но это не оказывает на меня никакого эффекта. Абсолютно. Вот дерьмо). Ты больше ничего не снимаешь. Я немного разочарован этим, но в то же время испытываю облегчение, потому что знаю, что ты прав насчет того, что с чем-то большим я наверняка не смог бы справиться, это было бы чересчур. В любом случае я рад, что ты берешь все под свой контроль – гораздо легче быть пассивным, быть ведомым тобой. Одной рукой притягиваешь меня ближе и спокойно стягиваешь футболку через мою голову, слегка проводя пальцами вверх и вниз по моим ребрам, прежде чем спуститься еще ниже, и я чувствую дрожь. Когда твои руки лежат на моем ремне, ты останавливаешься и смотришь на меня для подтверждения. — Да? — спрашиваешь. Открываю рот, но вдруг обнаруживаю, что говорить невозможно, поэтому просто киваю. О боже, боже, боже, это так нереалистично, я не могу полностью поверить, что делаю это. Какая-то часть меня стоит в стороне и наблюдает за происходящим, в ужасе разинув рот. Я буквально и метафорически вне себя. Быть обнаженным перед тобой - невероятно уязвимое положение, но также подчеркивает то, что на самом деле я все время с тобой чувствую себя совершенно беззащитным, так что это просто еще одна форма этого состояния. Кожа – это просто оболочка. Все равно это не то, как ты меня видишь: мое обнаженное тело – ничто перед тем, как ты обнажил мой разум – обнажил меня – скрупулезно и тщательно снимая каждый защитный барьер с того самого дня, когда я встретил тебя. Мое сердце начинает бешено выколачивать неистовый ритм SOS, который согласовывается с той частью меня, что стояла, наблюдая, а теперь в панике орет: "О черт. Черт! Какого хрена ты ВЫТВОРЯЕШЬ? Надевай свою гребаную одежду и убирайся сейчас же!" Ты, вероятно, осознаешь по крайней мере часть этого (определенно осознаешь), потому что кладешь руку на мою щеку и одаряешь меня еще одним своим пытливым взглядом: — Не смотри так обеспокоенно, Уилл. Тебе нечего бояться. Сегодня с тобой не произойдет ничего такого, чего ты не сможешь полностью контролировать. (Но как это может быть правдой, если я никогда не контролирую тебя... и никогда не контролировал). Слегка улыбаешься, затем медленно и осторожно проводишь ладонью по моей груди и по неровному узлу рубцовой ткани на животе. Ты не бросаешь туда взгляда – конечно, тебе и не нужно, ты точно знаешь, где прошел нож. Мое дыхание учащается, а твоя улыбка становится шире, когда отводишь глаза от моего лица и рассматриваешь мое тело. — Какая великолепная палитра шрамов, — с восхищением произносишь. — Наши шрамы имеют силу напоминать нам, что прошлое было реальным. Они ставят нас на якорь... Мы все должны быть на якоре, Уилл. Только на тебе они не являются несовершенствами, так? Больше похожи на украшения. — Я не... Я не знаю. — Скорее всего, большинству людей они покажутся грустными и неприглядными, — задумчиво размышляешь. — Но ты придаешь им определенное отличие. Как кракелюр* на особенно впечатляющем изображении. На тебе они хорошо смотрятся. Или, может, словно патина** на камне – доказательство и свидетельство твоей довольной необычной стойкости. ___________________________________________ Примечания *Кракелюр - трещина красочного слоя или лака в произведении живописи или любом другом лакокрасочном покрытии. **Патина - пленка или налет на меди и ее сплавах. ___________________________________________ — Ответственность за большинство из них лежит на тебе, — говорю я. — Да, разумеется. Я заслуживаю искренней похвалы. Не говорю ничего, чтобы не сказать плохих слов. — Посмотри, как расширились твои глаза, — твой голос звучит увлеченно. Обычно бесстрастный, сейчас он выдает отблеск энергии. — Ты дрожишь. Ты действительно напуган, да? Провожу языком по губам и слабо отвечаю: — Да. — Как занимательно. Ты знаешь, что можешь уйти, если хочешь. Можешь уйти – сбежать. Ты же знаешь, что я не буду пытаться остановить тебя. — Я знаю. — И все же ты стоишь здесь. — Да. — Скажи мне, Уилл Грэм, чего ты боишься больше сейчас: меня? себя? — Ты знаешь, чего, — тихо говорю. — Разумеется, знаю. Вопрос в другом: знаешь ли ты? Я не отвечаю, просто смотрю на тебя почти умоляюще, а ты пристально смотришь в ответ, улыбаясь, затем с почти мучительной медлительностью притягиваешь мое лицо к своему, чтобы поцеловать.       Поцелуй начинается нежно, почти целомудренно: я стою неловкой не отзывающейся статуей с приоткрытым ртом, ты гладишь мой подбородок, чтобы я расслабился, и нежно касаешься своими губами моих, иногда лаская их кончиком языка. Затем слегка лижешь мой рот, и у меня вырывается беспомощный стон, после чего ты резко отстраняешься и смотришь мне в глаза. На несколько секунд все замирает: ни движения, ни шума, словно вся комната затаила дыхание, пока мы смотрим друг на друга. И ох – ох, черт – не думаю, что кто-то когда-либо за всю мою жизнь смотрел на меня так. Это вожделение, страсть, жажда, приправленные чем-то неопределенно темным и угрожающим, и в этот самый момент что-то внутри меня щелкает и я двигаюсь к тебе в ту же секунду, что и ты ко мне. Мы встречаемся в лязге зубов, стонем и задыхаемся друг другу в рот, грабя и опустошая, словно пытаемся пожрать друг друга, сразу же находя идеальный ритм, когда ты прижимаешься своими бедрами к моим, а я вцепляюсь в твои плечи и выгибаюсь навстречу тебе. Мои ногти царапают и скребут твою кожу, пока ты не начинаешь шипеть. Ты запутываешься пальцами в моих волосах так, что можешь запрокинуть мою голову и потянуть мою нижнюю губу зубами прежде, чем засунуть свой язык в мой рот так глубоко, что мне трудно дышать. Эта химия чертовски неимоверна, она как электрическое напряжение, интенсивная и неоспоримая, наше желание друг друга настолько яростное и безотлагательное, оно словно живое существо, третий человек в этой комнате. Господи, это именно то, что видели все остальные? Алана, Беделия, Фредди и даже Чилтон - вот почему люди всегда предполагали это, смотрели на нас и удивлялись. И все мои сомнения насчет отступления угасают в этот момент, потому что мне недостаточно тебя, я не думаю, что когда-либо смогу насытиться тобой. Я жажду тебя, но тону в тебе; твой пламенный жар безумен и необуздан (дикий лесной пожар... пожалуйста, не сжигай меня сразу), твоя неукротимость стремится исковеркать меня и превратить во что-то новое. Зловредно, восхитительно, ослепляюще, свирепо и боже, о господи, черт подери.       Не отпуская меня, ты возвращаешься к дивану, грубо тянешь меня на себя, а потом изворачиваешься так, что сидишь, вытянув ноги. Без видимых усилий ты разворачиваешь меня и совершаешь маневры, после которых я прислоняюсь к тебе спиной, прижимаясь к твоей груди, и вскрикиваю в беспомощном неверии, вожделении и желании всего этого. Ты кладешь свой подбородок мне на макушку, а потом расставляешь свои ноги так, что когда ты их раздвигаешь, мои раздвигаются тоже. Я просто позволяю тебе это, податливо и покорно, как марионетка: я так ошеломлен, так опьянен и окружен, что невозможно мыслить ясно. Ты уже говорил, что не собираешься прикасаться ко мне (и знаю, что раз ты что-то сказал, ты всегда этому следуешь), но думаю, что я никогда за всю свою жизнь не ощущал такую страсть, не был так отчаянно возбужден. Несколько секунд я просто лежу потрясенный, уставившись в потолок, прислушиваясь к неровному, сбивчивому звуку своего дыхания. — Господи... — наконец удается мне сказать. Мой голос звучит слабо и шокированно. — Боже. Я не... Я не был... — Дыши, Уилл, — ласково говоришь. — Просто дыши. Не торопись, у нас есть вся ночь, и я хочу, чтобы ты наслаждался этим. Проводишь рукой по моей груди, затем твоя ладонь абсолютно развратным образом скользит по моему животу, скользкому и блестящему от моих выделений. — Уже так влажно, — шепчешь на ухо. — Так очаровательно. Ты так сильно нуждаешься в этом, не так ли? Ты алчешь этого. Блять, так и есть. Снова стону и выгибаюсь к тебе, отчаянно желая максимального контакта, смакуя ощущения прикосновения к твоей коже, и когда два твоих пальца скользят в мой рот, я немедленно сосу их с беспомощным желанием, которое не могу контролировать. Все еще слегка подрагиваю, но тянусь и обхватываю свой член, потирая большим пальцем его головку – первоначальное внезапное удовольствие столь мощно, что почти шокирует, практически причиняет боль – и мы одновременно глубоко стонем. В обычное время я бы позаботился об импровизированных мерах – сплюнул бы на руку, чтобы было подобие смазки, но я уже настолько мокрый, что даже не нуждаюсь в этом, и это так неописуемо прекрасно, что я почти сразу нахожу необходимый ритм, толкаясь вперед в свой кулак и затем прислоняясь назад к гладким, твердым мышцам твоей груди. — Хороший мальчик. Идеально, — говоришь. — Продолжай. Именно так. Моя кожа уже становится скользкой и блестит от пота, а твои руки скользят по моим ребрам, бедрам, дразняще проводит вверх и вниз по ногам – касаясь везде, кроме места, где я действительно хочу ощущать тебя – и к этому моменту я абсолютно теряю контроль, неистово дрочу, отчаянно желая кончить. Ты раздвигаешь свои ноги еще шире, а с ними раздвигаются мои, и я чувствую себя ужасно развратным, распутным, и это сказочно охуенно. Трешься своей щекой о мою, убираешь мои влажные волосы с моих глаз. — Как ты бесстрашен и легко приспосабливаешься, — произносишь. — Видишь, как легко ты можешь адаптироваться к любым обстоятельствам, в которых оказываешься? Но сложность, конечно, заключается в привыкании: текущая провокация уже не удовлетворяет, несмотря на первоначальный стресс от нее, ты обнаруживаешь, что хочешь большего. Это первоистоки обострения ситуации, Уилл. Как нам следует обострять? Возможно, в следующий раз я засуну в тебя свои пальцы. Тебе бы хотелось этого? Полагаю, для начала один. Достаточно, чтобы ты почувствовал, каково это, а я – какой ты гладкий, тесный и безупречный. Достаточно, чтобы подразнить тебя, помучить тебя удовольствием. Заставлю тебя раскачиваться, прижимаясь к моей руке, молить меня о большем. И ты будешь умолять, не так ли, Уилл? Ты так великолепно будешь умолять меня, что устоять перед тобой будет невозможно. — О да. Господи. Боже. — Знаю, это так приятно, не правда ли? — продолжаешь мурчать на ухо. — Посмотри на себя, ты так умопомрачителен сейчас. Ты даже представить не можешь. — О... ох... — теперь я практически стенаю, мой голос звучит выше и моложе. Я долго не протяну, и моя спина изгибается, словно тетива лука, прижимаясь к тебе. — Боже... Я почти... Я сейчас... Господи, — откидываю голову на твое плечо, лихорадочно сжимая свой член. Моя рука ускоряется, и я слышу пошлый звук, с которым твоя кожа соприкасается с моей горячей, влажной кожей. — Все правильно, Уилл, — снова говоришь ты. — Безукоризненно. Ты прекрасно справляешься. Абсолютно блистательно. Так потрясающе ради меня, да? Делаешь именно то, что я тебе сказал, — целуешь меня в щеку и дергаешь зубами за мочку уха. — Мне очень приятно видеть тебя таким. Таким великолепным. Уязвимым. Отчаянным. Все эти замечательные звуки, что ты издаешь, могут быть не только желанием, но и страданием. И то, как ты извиваешься и вздрагиваешь со мной – это может быть борьбой, словно что-то хрупкое и ломкое сражается за свою жизнь. Мне пришлось бы вцепиться в тебя до последней агонии, не так ли – держать тебя в своих объятиях, пока ты не затихнешь и не успокоишься? В тебе так много жизни. Снова вскрикиваю, потом кусаю свою руку в попытке подавить все эти безумные звуки, которые не могу остановить. Ты решительно оттягиваешь мою руку и зажимаешь ее в своей. — Нет, — говоришь. — Не сдерживайся. Я хочу слышать тебя. Твою мать, ощущения такие интенсивные, эмоции необузданные – я почти что задыхаюсь. Каждый нерв содрогается, каждая мышца натянута и напряжена – это все близко к отметке "чересчур", но в то же время совершенно недостаточно. Боже, как это вообще возможно? Этого не может быть: ты даже не прикоснулся ко мне, а я практически уничтожен. И за стуком своего сердца и почти вхлипывающими стонами слышу свой собственный голос, яростный и отчаянный, выдыхающий то,чего я не хочу признавать, но это безнадежная, беспомощная правда: — Это... все это... мне так хорошо. Ох блять, блять, я хочу этого, хочу, я хочу тебя. Когда я говорю это, ты издаешь низкий собственнический звук, словно идущий из самых глубин души, затем приподнимаешь меня так, что ртом касаешься изгиба между моим плечом и шеей. Быстро проводишь языком по коже, нажимая и исследуя, словно прощупывая мой пульс, а потом сильно кусаешь – достаточно сильно, чтобы пустить кровь. Это больно, больно, господи, действительно больно, и я кричу почти дико, отчаянно толкаюсь своим телом к твоему, когда мои бедра неистово вздрагивают в последний раз, и я начинаю кончать. Ты держишь меня, одна твоя рука обнимает на уровне груди, другая гладит мое лицо. Смутно осознаю, что ты что-то говоришь, но несмотря на настойчивую силу твоих интонаций, я больше не могу разобрать слов. Просто позволяю себе упасть на тебя. Меня неудержимо трясет, я еле держусь. Ощущения такие мощные. На какое-то время воцаряется полная тишина, нарушаемая лишь звуком моего прерывистого, сбивчивого дыхания. Я почти в шоке. Ох черт, черт, не могу поверить в то, что я только что сделал. Ты просто издаешь легкий вздох и сжимаешь меня крепче. — Прелестно, — наконец говоришь почти благоговейно. — Экстаз и несдержанность весьма к лицу тебе. Ты должен посмотреть на себя: насколько ты совершенен, когда позволяешь своим инстинктам взять верх и просто позволить себе чувствовать. Чтобы принять то, в чем ты нуждаешься, без стыда и оговорок. И несмотря на свое беспомощное ошеломление, я все еще осознаю, что (в очередной раз) ты говоришь о гораздо большем, чем секс, что мысленно ты возвращаешься к той ночи на скале и к тому, как я выглядел, в крови и поту, к тому запаху победы (в отличие от этого, сейчас я выгляжу рухнувшим на твою грудь, только что спустив весь своей груз на самого себя... от чего прямо сейчас я, вероятно, должен чувствовать себя неловко, но – странно для меня – не чувствую). Обнимаешь меня до тех пор, пока я не перестаю дрожать, а мое дыхание не замедляется до чего-то менее напоминающего сердечный приступ, поглаживая каждый кусочек кожи, до которого дотягиваешься, порой целуя мою голову и бормоча что-то на иностранном языке. Хочу повернуться, чтобы видеть тебя, но это требует больше усилий, чем я физически способен, поэтому довольствуюсь тем, что обхватываю одной рукой твою, а другую вытягивая за голову, потому что у меня возникает внезапное странное желание коснуться твоего лица. Ты прижимаешься губами к моей ладони, и я ощущаю резкую, рельефную линию твоей скулы. Приходит ленивое и бессмысленное осознание, что я никогда раньше не прикасался к твоим волосам. Они почему-то мягче, чем я ожидал, не такие жесткие, как мои. Я знаю, что кто-то (ты) в конце концов заговорит – должен заговорить – но хочу оттянуть этот момент, потому что мне кажется, что едва тишина нарушится, как реальный мир начнет скрежетать, возвращаясь к жизни, и все это гребаное безумие начнется снова. Чувствую себя защитником тишины, хочу сохранить ее как нечто редкое, драгоценное и чудесное, потому что оставшиеся секунды, что она длится, я могу притвориться, что ты – не ты, а я – не я, и мы просто два нормальных человека, обнявших друг друга на паршивом подержанном диване. Наконец ты выворачиваешься так, что садишься прямо, управляя мной серией плавных, непринужденных жестов, словно я пушинка. Готовлюсь к чему-то катастрофическому, но ты лишь спрашиваешь: — Ты будешь в порядке, если я покину тебя на минуту? И вместо своего обычного "конечно, почему бы мне не быть в порядке. Тоже мне, не будь таким смешным" я просто медленно и тупо киваю (хотя на самом деле я не хочу чтобы ты уходил, оставив меня наедине с осознанием того, что я сделал). Ты исчезаешь в ванной и вскоре появляешься с антисептической салфеткой, которой вытираешь след от укуса и липкий хаос на моем животе. Я просто сижу и позволяю тебе делать это. Ты также принес стакан воды, который подносишь к моему рту, обхватив мое лицо одной рукой, чтобы я держал равновесие. Единственная не хаотичная мысль, посетившая меня сейчас, это: "слава яйцам, что я выбрал такой огромный диван". Второе, в тесной последовательности с первым, что мне следует предложить помочь и тебе тоже (господи, почему я не подумал об этом раньше? Я так лажаю с этим... почему я так лажаю?) Я бы с большим энтузиазмом отнесся к этому, если бы не чувствовал себя абсолютно потрясенным и зачарованным, но с моей стороны было бы по-мудацки не предложить этого. Делаю неопределенный жест в сторону твоего тела и кашляю несколько раз, пытаясь заставить свой голос работать. — Прости, эм, хочешь, чтобы я... — Не беспокойся об этом, — мягко отвечаешь. — Сегодняшняя ночь для тебя. Я хочу, чтобы сейчас ты отдохнул. Ты выглядишь измотанным и несколько подавленным. Наклоняешься к краю дивана и достаешь антишоковый плед (тот синий ублюдок. Господи... так типично) и оборачиваешь вокруг моих плеч. Опускаешься передо мной на колени, а я безуспешно пытаюсь придумать, что бы такое сказать. В конце концов я просто позволяю себе наклониться вперед, так что мой лоб упирается в твой, и по-детски тянусь к твоей руке. Ты нежно сжимаешь мою руку в ответ, а я смотрю на наши сцепленные руки и чувствую странное умиротворение. Наши пальцы так тесно переплетаются, что с первого взгляда трудно сказать, где чьи: где начинаешься ты, а где заканчиваюсь я. — Начало твоего Становления, — говоришь. — Поздравляю, Уилл. В твоем голосе улыбка – знаю, что ты не совсем серьезен, но в то же время нет сомнений, что гигантская черта (боже мой, просто блядски огромная) была пересечена, что это только начало, и после сегодняшнего ничто уже никогда, никогда, никогда не будет прежним. И что меня, вероятно, должно беспокоить это и то, что оно должно означать, что я хочу беспокоиться об этом. Но прямо сейчас... мне все равно. Я сижу здесь: твое дыхание у моего лица, твои темные глаза прямо передо мной, твоя кожа касается моей. Смотрю на наши руки, переплетенные и сомкнутые: ты и я. Разрушительные противоположности, игра с нулевой суммой, безостановочная сила и неподвижный объект. Эмпат. Социопат. Но также под этим, под всем этим и прямо сейчас в этот момент – только один и другой: только ты и я. Только мы.