Ich und mein Holz

      Продрогший, озябший Оливер быстро стягивал с себя мокрую одежду, бросая её прямо на пол. Он путался в тяжёлых сырых рукавах, злился и дёргался, пытаясь освободиться. На полу с одежды натекла уже небольшая мутноватая лужица, когда он, наконец, раздевшись, встал под душ и повернул кран. Весело зашумела вода. Тёплые, ласковые струйки побежали ручейками по его напряжённому, натруженному телу, смывая пот и грязь. Оливер зябко обхватил себя руками – его заметно трясло. От горячей воды поднимался пар, оседая мелкими капельками на стенах душевой. Вуд млел от ощущения долгожданного тепла, и это состояние блаженной расслабленности делало его уязвимым. Они проиграли…       Затухшая было злость разгорелась с новой силой, настоящая ярость клокотала в его груди и диким рёвом рвалась наружу, он больше не мог ей противиться. Не отдавая себе отчёта, ослеплённый ненавистью Оливер с размаху ударил кулаком по кафельной стене. Ему хотелось шипеть от боли, но он, сжав зубы, сдержался, доказывая непонятно кому своё мужество. Какая глупость… Перед его глазами вдруг чётко встал образ безвольно летящего с огромной высоты тела, и он опомнился. Ему стало стыдно, досадно и горько, так горько… Оливер взвыл и в отчаянии схватился за голову. Он мерзок, жалок, слаб! Какое право он имеет винить в поражении Поттера? Какое право он имеет даже думать об этом? «Разве кого-нибудь из команды волнует теперь проигрыш? Нет. Они все до единого переживают сейчас за Гарри, дежурят у его палаты, уговаривают забыть про матч. Потому что жизнь важнее игры, потому что в них нет безумства. Твоего безумства. Да, ты безумен, Оливер, ты сумасшедший! – с какой-то странной жестокостью говорил он сам себе. – Для тебя жизнь – это жизнь лишь в игре! Совершенно свихнулся на победе!» Он истязал себя подобными мыслями, а затем вспоминал, что, скорее всего, упустил свой последний шанс взять Кубок, и вновь злился, горел, негодовал, и вновь терзал себя за то, что, вопреки логике, винит в случившемся Поттера. Так повторялось из раза в раз. Уставший, впавший в апатию разум никак не хотел вывести Оливера из этого порочного круга, прекратить его страдания. Он сидел, сжавшись в углу, спрятав лицо в руках, и мелко дрожал. Хорошо, что никто не видит его таким. Хорошо, что тёплая вода сразу смывает его слёзы…

***

      Приближалась ночь. Перси уже начинал с укоризной поглядывать на засидевшихся в гостиной гриффиндорцев, а Вуд всё ещё не вернулся. Ник с тревогой смотрел попеременно то на часы, то на портретный проём. Время шло поразительно быстро, студенты уже расходились по спальням, а Оливера всё не было. Кернер не выдержал, вскочил со своего кресла и, коротко ругнувшись про себя, направился прямиком к близнецам Уизли. Это был крайний вариант, но выбирать не приходилось. – Мне нужна ваша Карта, – выпалил он, глядя на одновременно повернувшихся к нему братьев. – Какая карта? О чём он говорит, Джордж? – наивно спросил Фред, обернувшись к брату. – Понятия не имею, – не моргнув глазом, ответил тот, и оба вопросительно уставились на немца. – Послушайте, я знаю про Карту, – выходя из себя, проговорил Ник. – Скажем так, однажды ваша шалость не совсем удалась.       Фред и Джордж настороженно переглянулись. – Я волнуюсь за Оливера. Мне нужно его найти, – уже спокойнее объяснил Кернер. – С ним всё будет в порядке, – уверенно сказал Джордж. – Подепрессует денёк-другой и отойдёт. С Оливером уже бывало такое, просто дай ему побыть одному. – Как раз сейчас его ни в коем случае нельзя оставлять одного, – в голосе Ника звучала неподдельная уверенность в собственной правоте. – Он горазд на глупости. – Оливер-то? – с сомнением переспросил Фред. – Именно, – отрезал Ник. – Вы поможете или нет?

***

      Отблески неровно горящего пламени играли на позолоченных боках десятков и сотен кубков, разгоняя полумрак Зала Трофеев таинственным сиянием. Награды будто бы светились, придавая этому просторному, высокому помещению атмосферу необычайного величия. Казалось, что каждый кубок, каждый значок помнит ликование толпы, помнит гордость и торжество, с какими их обладатель впервые держал их в руках, и сам воздух в Зале был напоен нетленной славой, вынуждающей посетителей на долю секунды задержать дыхание в истинном благоговении. Но нынешний гость искал здесь вовсе не награды.       Дверь тихонько скрипнула, пропуская Ника внутрь. Карта Мародёров не лгала: Оливер действительно сидел здесь, и сидел он не один. Рядом стояла бутылка бренди. В ней отбыло совсем немного, но и этого, по-видимому, с лихвой хватило непьющему Вуду, чтобы порядком захмелеть. По одному только остекленевшему, пустому взгляду можно было тотчас понять, что Оливер мертвецки пьян. Взгляд этот был прикован к Кубку Чемпионата по квиддичу двухгодичной давности. Когтевранскому кубку. – Знаешь, сестра до сих пор упивается этой победой, словно своей собственной, хотя не имеет никакого отношения к квиддичу, – неловко начал Ник, подсаживаясь к Вуду.       Тот сперва никак не отреагировал на слова немца, но потом, будто опомнившись, медленно повернул к нему голову и, слегка запинаясь, с горькой усмешкой прошептал: – Это был мой первый год в роли капитана. И ты погляди: самое разгромное поражение за последние триста лет. Неплохо начал, а?       Оливер нервически вздрогнул и повёл плечами. Он и не ждал ответа на свой очевидно вызывающий вопрос, лишь хотел, чтобы Ник поскорее ушёл, сбитый с толку его развязностью и грубостью. Вуд был готов даже накричать на немца, лишь бы тот оставил его одного, но что-то не давало ему открыто прогнать нежелательного свидетеля своего горя. Может, ему просто было настолько плохо, что он боялся не справиться в одиночку. Или же уязвлённая гордость и эгоизм в нём, подкреплённые алкоголем, требовали внимания постороннего человека. Да, наверное, он хотел, чтобы Ник видел, как он страдает, чтобы жалел его. «Какая слабость. Мерзкая, эгоистичная слабость», – думал он про себя и внутренне исходил ядом от осознания собственного ничтожества в этих мыслях, но не мог удержаться. – Прозвучит, как фраза из дешёвой мелодрамы, – пробормотал он, устало прикрывая глаза, – но у меня, кажется, больше нет надежды. Я делаю и не понимаю зачем. Я сыт по горло этими бесплодными попытками что-то изменить, хотя всё уже давно решено и необратимо. Поражение, поражение, поражение. Довольно! Я устал, хватит!       С каждым словом ему становилось всё тяжелее дышать, но удивительно: его голос во время этой маленькой исповеди ни разу не дрогнул, напротив, звучал уверенно, даже резко, словно Оливер отчаянно хотел произнести эти слова. По какой-то безумной теории, сложившейся в его затуманенной голове, чем жёстче, твёрже звучало слово, тем было лучше, тем больше оно походило на бескомпромиссный приговор. Он мучил себя этими признаниями, мучил намеренно, с полным осознанием того, что выстроил вокруг себя пыточную камеру из мыслей и слов, где он самый искусный палач, который точно знает, как надавить побольнее. – И тебе это нравится? – хитро прищурившись, спросил Ник.       Кернер был поразительно спокоен, словно точно знал, что испытывает сейчас его друг и что нужно делать и говорить. – Нравится что? – непонимающе посмотрел на него Вуд, явно не ожидавший такого отпора: в глазах немца не было жалости, одна лишь решительность. – Изводить себя. Тебе это нравится, признай. Ты получаешь от этого удовольствие, – мрачно пояснил Ник. – И знаешь что, Оливер? Это абсолютно нормально, хотя и иррационально.       Оливер, поражённый словами Ника, молчал, а тот продолжал: – Это нормально потому, что люди глупы. Ни у одного живого существа в мире нет потребности к бессмысленному саморазрушению. Только мы такие особенные. Когда проблемы загоняют нас в угол, мы не ведём себя, как звери, не кидаемся на них изо всех сил, хотя стоило бы. Мы садимся в этом самом углу и начинаем сосредоточенно думать, как всё плохо и безвыходно, позволяя проблемам сожрать нас живьём. Главное для тебя сейчас – понять, что из-за этого чёртова Кубка не стоит убиваться, за него стоит бороться.       Столько правды, столько смысла было в словах Ника. Жаль, что Вуду они казались сейчас бессмысленным, нелепым бредом. Отчаяние, злость захлестнули его новой волной. Как он может бороться, если он устал? – Мне даже винить некого! – горячился Оливер, напрочь игнорируя слова Кернера. – Поттера? Ха! Очень смешно! Как будто я один во всём виноват! – гриффиндорец всплеснул руками и потянулся за бутылкой, но Ник ловко её перехватил. – И где же ты достал это? – без особого интереса спросил немец.       Решительность в его глазах угасла, уступив место намеренно сокрытым прежде обеспокоенности и жалости. Он прекрасно знал, что сочувствие лишь сильнее разозлит Вуда, но ничего не мог с собой поделать. Всё равно его выдержки уже не хватало для того, чтобы играть роль спокойного и уверенного человека. – Думаешь, учителя на пирушках тыквенный сок пьют? – язвительно усмехнулся Оливер. – И к чему этот укоризненный взгляд? Мне что, напиться нельзя? Да я в своей грёбанной жизни ни разу не напивался! Ничего безответственного не делал! Чёрт, я даже не трахался никогда!       Это было так на него непохоже. Вся эта злость, это ехидство. Его теперешнее поведение шло вразрез с образом честного, храброго капитана, к которому так привязался Ник, будто Вуда подменили. И Оливер сам через минуту понял это, заглянув в полные тихой, глубокой грусти глаза немца, но он уже решился на безрассудство, и отступать было поздно. Оливер резко подался вперёд и прильнул губами к губам Ника. Он никогда-никогда прежде не испытывал ничего подобного, никогда не целовал кого-то. В первый раз он трепетно касался чужих губ, и они казались ему такими холодными, странными. Оливер целовал без робости, не ожидая ответа, целовал, с отчаянием согревая их своим прерывистым дыханием. Он не знал, почему делал это, но продолжал с головокружительным упоением и неясной, подступающей к горлу горечью. – Оливер, ты совершенно запутался, – прошептал Ник, мягко отстраняясь и глядя ему в глаза.       В этом взгляде не было негодования или обиды, лишь бесконечное сострадание. Кернер отчётливо чувствовал крупную дрожь, пробивающую тело Оливера, видел, как тот, отвернувшись, украдкой сморгнул стоявшие в глазах слёзы. Жгучая боль, отчаяние заполняли всё существо Вуда, он трепетал, горел от невозможности прекратить то, что происходило в нём. С каждой секундой он дышал всё чаще, пытаясь унять дрожь и рвавшийся из груди крик бессилия. Это походило на безумие, помешательство… Никлас был прав: он совершенно запутался, потерялся где-то в своих чувствах, снедаемый горечью поражения. – Оливер, идём, – тихо позвал Ник и подставил ему своё плечо.       Им посчастливилось никого не встретить по пути в гостиную. Остальные гриффиндорцы уже видели десятый сон, когда Оливер, поддерживаемый Кернером, тяжело опустился на кровать и тут же заснул. Ник не спешил отходить от его кровати, он всё глядел задумчиво на спокойное выражение усталого лица Вуда. Постояв так ещё пару минут, он заботливо подоткнул Оливеру одеяло, и, не сдержавшись, нежно поцеловал его в лоб. – Прости, мой милый, несчастный Оливер, я не мог ответить на твой поцелуй, – прошептал Ник, уходя. – И ты забудешь его теперь… А если нет, решение за тобой. Я буду ждать.