Ich und mein Holz

      Под самое утро Оливеру приснился дурной сон, словно он остался совсем один под палящим солнцем дикой пустыни. Он брёл, еле волоча по песку свои ноги, и чувствовал, что совсем скоро силы покинут его и без того уже слабое тело. Его губы обветрили и запеклись грубой коркой, а в горле пересохло так, что невыносимо больно было сглатывать. Волны жара поднимались от песка, он едва мог дышать. Горячий пустынный воздух обжигал лёгкие, и не видно было конца и края этой безжалостной пустыни. Оливеру было жарко, нестерпимо жарко и душно, и казалось, что кожа вот-вот начнёт чернеть и плавиться под палящими лучами, а он всё брёл и брёл в неизвестность, пока, наконец, не повалился в бессилии на обжёгший спину песок. Он пытался дышать, но слышал лишь хриплые стоны, вырывавшиеся из его груди. Оливер закрыл глаза, испуская последний отчаянный вздох, и проснулся.       Тяжело дыша, ещё не оправившись от кошмара, он слабою, дрожащею рукой откинул с себя одеяло и поёжился от холода. Его футболка насквозь промокла, пропитавшись потом, а жар – причина его тревожного сновидения – отступил, сменившись ознобом. Оливера всего трясло. Ему жутко хотелось пить. Гриффиндорец потянулся было за большим стеклянным графином, стоявшим на прикроватной тумбочке, но увидел лежавшую рядом записку, выведенную ровным, убористым почерком Ника. Текст записки гласил: «Это аспирин – магловское лекарство от головной боли. Понятия не имею, что принимают в таких случаях волшебники, поэтому бери, что есть. Ник». На бумажке с краю лежали две белые таблетки. Оливер недоуменно уставился на записку. От головной боли? Но у него не болит голова, да с чего Кернер вообще это взял? Вуд немного приподнялся на кровати и тут же болезненно сморщился. «Похоже, прорицания Ник не прогуливал, – удивлённо подумал он. – Иначе как он смог предска… Стоп!» События вчерашнего дня бешеным галопом пронеслись у него перед глазами. Чем больше Оливер вспоминал, тем хуже ему становилось, под конец он, совсем бледный, одними дрожащими губами прошептал: – Боже, я поцеловал Ника Кернера…       Ему вдруг показалось, что эта фраза прозвучала очень громко, и он со страхом и замиранием сердца огляделся по сторонам. Всё было тихо. Оливер, немного успокоенный видом крепко спящих однокурсников, опустился на кровать, вновь ощущая болезненную слабость во всем теле. Видимо, вчерашний матч под ливнем и час пребывания в мокрой одежде после него не самым лучшим образом сказались на здоровье капитана. В горле саднило и першило, глаза слезились, он чувствовал неприятную ломоту во всём теле и постоянную ноющую головную боль, но хуже всего была неотвратимо подступающая к горлу тошнота. Худшим этот симптом был не потому, что он был самым болезненным, а потому, что Оливер со стыдом и смущением осознавал, что к его простуде тошнота не имеет никакого отношения. Ему всё сейчас казалось отвратительным. В действительности не яркий, тихий свет ночника ослеплял и больно бил по глазам, противное жужжание мухи, бившейся о стекло, невероятно раздражало и отзывалось пульсирующей болью в висках. Оливера мутило от мерзкого, стойкого запаха пота, исходившего от его постели и одежды. Ему стало так дурно, что спазм сжал его горло. Догадавшись, что следующий позыв ему сдержать не удастся, Оливер бросился к ванной и едва успел добежать до неё прежде, чем его стошнило.       Никогда в жизни ему ещё не было так плохо: колени, казалось, пристыли к ледяному кафелю, устилающему пол ванной комнаты; на конвульсивно содрогающейся спине и на бледном лбу выступила холодная испарина; его бил озноб. И вот, когда Оливер готов был поклясться, что в его желудке уже ничего больше не осталось, даже горькой желчи, привкус которой он ощущал на языке, его, наконец, отпустило. Гриффиндорец с тяжёлым вздохом привалился к стене, медленно, на дрожащих ногах поднялся и, слегка шатаясь, подошёл к раковине. Он прополоскал рот, умылся и надолго замер, прижимая ладони к глазам, приводя себя в чувство. Оливер неверными шагами, придерживаясь за стены, добрался до своей постели, накинул на ещё чуть влажную от пота простыню большое полотенце, перевернул одеяло сухой стороной вниз, дрожа, забрался под него и, быстро угревшись, спокойно заснул.       Первым, что увидел Оливер, проснувшись, была всё та же записка на низеньком прикроватном столике. Стараясь не глядеть на неё, он принял аспирин и начал собираться. В спальне уже никого не было – студенты отправились на завтрак. Позавтракать Вуд не рискнул, опасаясь очередного приступа тошноты. Когда он складывал в сумку разбросанные по всей комнате учебники, то вновь невольно опустил взгляд на оставленное Ником послание. На долю секунды в его воображении опять всплыла вчерашняя сцена. Полумрак, разгоняемый сиянием кубков. Обеспокоенные зелёные глаза, с тревогой глядящие на него. Тонкие, упрямые губы, которыми он любуется без зазрения совести… Оливер раздражённо помотал головой и тут же пожалел об этом: головная боль, затихшая было во время сна, поспешила напомнить о себе. Он зло смял проклятую записку и строго-настрого запретил себе думать о том, кто её оставил.       Но запрет свой он нарушил уже на первом уроке. Может, потому, что этим уроком была История магии и нудный голос профессора Бинса усыпил его бдительность, может, потому, что мысли о Нике были столь навязчивы, что он просто не мог больше сдерживаться, нарочно отвлекая своё внимание на всякие мелочи. «Зачем, зачем! Зачем я это сделал? – яростно спрашивал Оливер сам себя, стыдясь даже в мыслях упоминать, что именно он сделал. – О чём это я? Разве нужна причина?! Я был пьян и не понимал, что делаю, вот и ответ! Нечего больше и говорить!» – тон его рассуждений больше походил на грубый и утверждающий, чем на оправдательный, словно он быстрей хотел отделаться от этих мыслей и страстно желал заставить себя поверить в то, что никакой причины его поступка и нет вовсе и быть её не должно. Но его разум так неприятно вдруг напомнил ему когда-то услышанную фразу о том, что алкоголь не затуманивает голову, а лишь открывает человеку его истинные стремления. Вдруг, и правда? Вдруг, там, где-то глубоко-глубоко внутри, в скрытых закоулках своего сердца, он мечтал о том, что произошло вчера между ним и Ником? «Что за чушь! – злился Оливер. – Ничего между нами не произошло. Я был пьян, совершил глупость. С кем не бывает? Нужно скорее извиниться и забыть всё это, как страшный сон». Ему внезапно представилось, как он будет извиняться перед Ником. И слова, которые он говорил в этой воображаемой сцене, казались ему до ужаса нелепыми, несвязными и глупыми. Оливер замер в страхе. Что, если Ник, после того, что случилось, не захочет его слушать? Или вообще перестанет с ним общаться?       Эта неожиданная мысль напугала гриффиндорца в разы сильнее, чем предположение о том, что он на самом деле хотел поцеловать Ника. Оливер поистине дорожил дружбой с этим бесшабашным и одновременно серьёзным немцем, так резко отличавшемся от всех остальных, Вуду нравились его слова и размышления, нравилось слушать, как он говорит. О чём бы ни рассказывал Ник, ему всё было интересно, и сейчас казалось, что он душу продал бы, лишь бы повернуть время вспять, лишь бы возвратиться к тому моменту, когда их дружбе ничто не угрожало. Как-то незаметно для обоих они вдруг стали очень близки, и сейчас Оливер особенно остро это чувствовал. Ещё никому прежде он не доверял своих самых заветных тайн, ни с кем он не мог быть так честен и открыт, как был с Ником. И всё это он испортил своим глупым, дурацким поступком!       Время шло, уроки сменялись, а Оливер всё думал и думал о вчерашнем. Он выглядел потерянным и безнадёжно уставшим, его клонило в сон, и теперь, как никогда, он чувствовал себя больным и слабым. Гриффиндорец не пошёл на обед, боясь повстречать в Большом зале Ника, и злился на себя за трусость. Ведь он мог прямо сейчас прекратить всё это! Мог просто подойти к Нику, извиниться, сказать, что по пьяни наделал глупостей, или вовсе сделать вид, что ничего не помнит, и всё было бы как прежде!       Оливер начинал путаться в своих мыслях, может, из-за вернувшегося жара, может, из-за того, что он зациклился на одном и том же. В рассуждениях своих он дошёл даже до того, что обвинил в произошедшем Ника, потому что тот ровно ни к чему не относился критически и этим сбил его с толку. Немец и впрямь часто философски рассуждал о том, что в жизни хочет попробовать всё и что люди сами строят вокруг себя рамки, стараясь угодить обществу, и что он, конечно, от этих рамок свободен. И Оливер слушал его и восхищался им. Он восхищался тем, что Ник, хотя был младше его на пять месяцев, казался старше на пять лет и несравнимо опытнее. Немец «читал» Вуда, как раскрытую книгу, угадывал, порой, его мысли и настроения и всегда знал, что сказать, чтобы ему стало чуточку лучше. Ник был необыкновенно самостоятелен для молодого человека, умел грамотно распределять своё время, успевал в учёбе, и потому, наверное, Оливер считал его независимым и взрослым. И эта опытность притягивала и манила, создавая вокруг немца атмосферу таинственности, и каждый раз, как Вуд вглядывался в его умные зелёные глаза, он как будто слышал насмешливый и дразнящий голос в своей голове: «Я знаю то, чего не знаешь ты, но готов поделиться с тобой своим знанием, стоит только попросить…»       Вуд, измученный раздумьями и болезнью, заснул прямо на парте под мерный скрип перьев по пергаменту, и, конечно, профессор МакГонагалл заметила это, но ничего не сказала. Он спал так крепко, что его не разбудил даже звонок и шум спешивших на перемену студентов. Профессор подошла к нему и тихонько тронула за плечо. Он нехотя приоткрыл глаза и тут же весь встрепенулся, поняв, что произошло. МакГонагалл укоризненно смотрела на него через очки, и он весь сжался под этим суровым взглядом. Он страшился того, что она по одному его виду догадается... Догадается о том, что вчера он был пьян, о том, что нарушил комендантский час и даже о том, что терзает его сердце. Своим испугом он только выдал себя, и взгляд этой проницательной, мудрой женщины потеплел, словно ей не нужно было догадываться, она и без того знала, что происходит в нём. – Вы очень бледны и, очевидно, нездоровы, – проговорила она, стараясь сохранить в голосе строгость. – Я отпускаю вас с уроков и настоятельно рекомендую провести остаток дня в больничном крыле.       Оливер понуро опустил голову, чувствуя себя кругом виноватым. И перед профессором, и перед командой, и перед Ником. Он начал было собираться, но учебник выскользнул из его ослабевших пальцев и вновь шлёпнулся на стол. Гриффиндорец тяжело вздохнул. МакГонагалл взмахнула палочкой, и книга сама прыгнула в сумку. – Оливер, – негромко позвала она. – Я не меньше тебя огорчена этим поражением, но пойми, это не повод для таких страданий. Найди в себе силы и продолжай бороться. Ты ведь их капитан.       Её слова звучали трогательно и по-матерински ласково, не было в них ни капли былой строгости. У Оливера задрожала нижняя губа, он поднял на профессора глаза, в которых плескалась глубокая, преданная благодарность, и, не проронив ни слова, выбежал из кабинета.

***

      В больничное крыло Оливер не пошёл, хотя ему и очень хотелось. Он знал, что мадам Помфри вмиг поставит его на ноги, но также знал и то, что в лазарете до сих пор лежит Гарри. Оливеру не хотелось тревожить больного, и он прекрасно понимал, что одним своим видом, несомненно, вызовет у ловца воспоминания о поражении. Кроме того, Вуду было совестно за его вчерашние слова и мысли, касающиеся Поттера, и он искренне раскаивался, что подобное вообще могло прийти ему в голову.       Проигрыш теперь казался Оливеру далёким досадным недоразумением, нелепой случайностью. Кто мог предсказать появление дементоров? Кто мог подумать, что Гарри так на них среагирует? Никто. МакГонагалл была права: он капитан и должен взять себя в руки. У них ещё есть шанс, пусть и крохотный, побороться за Кубок, и капитан не намерен был его упускать. Несмотря на плохое самочувствие, гриффиндорца охватила лихорадочная жажда деятельности. «Если Гарри не решит свою проблему с дементорами, – с неприятным чувством думал он, – придётся подыскивать ему замену на следующий матч. Это необходимо. Нам ни за что на свете нельзя проиграть». Оливер начал рассматривать в своей голове кандидатуры на роль ловца и потихоньку продумывать план игры с Когтевраном. Он забежал на минутку в кабинет Заклинаний, чтобы попросить Анджелину провести сегодняшнюю тренировку вместо него, и охотница, увидев весьма потрёпанный вид своего капитана, без раздумий согласилась.       Весь оставшийся день Оливер провёл, лёжа в постели и разрабатывая стратегию игры. Ему было легче думать о квиддиче, чем о неизбежном объяснении с Ником, хоть он и не признавался себе в этом. Только под вечер он вышел из спальни в гостиную, чтобы повесить новое расписание тренировок на доску объявлений, но, едва завидев внизу до боли знакомую светлую макушку, он испуганно шмыгнул обратно и плотно закрыл за собой дверь. Оливер не знал, сколько это будет продолжаться, но для него теперь всё было лучше, чем разговор с Ником о том злополучном поцелуе. Что он ему скажет? Он и сам ни в чём не уверен. Когда в комнату начали подниматься другие гриффиндорцы, Вуд притворился, что спит, и спустя десять минут напряжённого молчания и абсолютной неподвижности, которые скорее выдавали его, нежели помогали разыгрывать спящего, он и вправду заснул…

***

      Приближалось Рождество. Его особенный, празднично-торжественный дух уже витал в воздухе, хотя до каникул оставалось ещё две недели. Но Оливера не радовали ни Рождество, ни каникулы: ситуация с Ником ни на йоту не приближалась к своему счастливому (или не очень) разрешению. Все их разговоры сократились до сухих необходимых фраз, того самого минимума, которым вполне могут обойтись охотник с капитаном. Вуд избегал немца, как мог, но продолжал исподтишка наблюдать за ним, ожидая какого-нибудь знака. Он всё ждал и ждал, но не было больше ни переглядываний, ни подмигиваний, ни мимолётных улыбок. Кернер держал себя холодно и отстранённо, стараясь ничем не привлекать внимание Оливера. Из взгляда Ника не пропала та самая живая искорка лукавости и хитрости, которая особенно нравилась Вуду, но она была так хорошо сокрыта за безразличием и небрежностью, что Оливер никак не мог её отыскать. Он всё надеялся, что эта искорка мелькнёт, как прежде, в глазах немца, и всё снова станет по-старому, но Ник, как казалось Вуду, был жесток и неумолим. Весь его вид будто говорил: «От меня подсказок не жди. Решай сам, как тебе поступить». Оливер чувствовал, что должен отважиться поговорить с Ником, иначе дело не сдвинется с мёртвой точки, но это осознание лишь приводило его в уныние. Кернер больше не смотрел на него, первый никогда не заговаривал с ним и, если со стороны Вуда не было никаких инициатив (а их не было почти всегда), шёл и со стадиона, и на стадион в гордом одиночестве. Прошёл уже почти месяц с того самого вечера, и Оливер отчаялся что-либо предпринять. А время летело быстро. Учителя торопились пройти все незавершённые темы, чтобы не прерывать изучение каникулами, за которые их студенты благополучно всё забудут, и придётся начинать заново. Горы домашних заданий свалились на головы несчастных учеников, и Вуду не то, что поговорить с Ником, подумать о нём было некогда. Только в выходные более-менее удавалось выкроить свободную минутку, но и она была наполнена мучительными размышлениями.       В воскресенье Оливер сидел в кабинете мадам Трюк, пил чай и согласовывал с профессором план тренировок гриффиндорской сборной на оставшийся сезон. Это было вовсе необязательно делать сейчас, но он хотел заполнить появившееся время чем-то полезным и хоть как-то отвлечь себя от мыслей о Нике. Но получалось у него неважно. Строчки бесконечно длинной таблицы скакали перед глазами. Обычно это давалось Вуду легко, но сегодня он никак не мог сосредоточиться. Оливер вздохнул и отложил листок с расписанием. Заметив это движение, мадам Трюк сочувственно поглядела на него и спросила: – Что, никак?       Гриффиндорец не отвечал, угрюмо глядя перед собой. Непонятно было, слышал он вопрос или нет. – Оливер, что с тобой такое? – профессор доверительно заглянула ему в глаза. Она единственная из всех учителей обращалась к нему сразу на «ты», опуская все ненужные формальности. – Ничего. Всё в порядке, профессор, правда… – Нет, не правда! – взорвалась мадам Трюк. – Ты, Вуд, меня-то только за дурочку не держи. Думаешь, я твоей кислой мины не вижу? Что у тебя там стряслось? Выкладывай! – решительно потребовала она тоном, не допускающим возражений.       Оливер в очередной раз поразился её простоте и открытости, которые так редко встречались среди учителей, особенно когда они беседовали со своими студентами. Мадам Трюк говорила всегда честно, без обиняков. Может, именно поэтому Оливер так ценил каждое её слово. Он поднял на неё глаза и, сам от себя не ожидая, начал рассказывать: – Я совершил ошибку… Я был не в себе и поцеловал человека, которого считал своим другом. Всё произошло так быстро, спонтанно. И теперь я не знаю, что делать, а наша дружба катится в никуда. Чем дольше я тяну с извинениями, тем становиться хуже, но я не могу объясниться, потому что не уверен, что… – он замялся, смущённый своим откровением. – Потому что не уверен, что это была ошибка, – уверенно продолжила за него профессор.       Оливер весь вспыхнул от этого предположения и испытующего взгляда янтарных глаз. Он не мог вымолвить ни слова, а мадам Трюк, не любившая подобных заминок, раздражённо воскликнула: – Господи, да поговорите ж вы с Кернером, наконец, начистоту, как взрослые люди! – Как вы узнали?.. – только и мог пробормотать огорошенный Вуд. – Эх, Оливер-Оливер, – с лёгким упрёком протянула она. – Да ты же шарахаешься от него, как от чумного, а чуть он отвернётся, глаз от него не отрываешь. И слепой бы заметил, а я, как видишь, даже зрячая.       Гриффиндорец от такого смешался окончательно и, промямлив что-то про то, что нужно идти, поспешил к выходу. – Поговори с ним, Оливер, – тихо сказала профессор, когда он уже повернулся к ней спиной.       Он ничего не ответил и вышел из кабинета.