Две жизни

— Нет ли новых данных о Конкордии? — раздаётся звонкий голос со стороны двери. Служащий оборачивается: — Доброе утро, Чуя-сан. Вы сегодня без шляпы? — Ненавижу её, — лёгкая усмешка. Подчинённый замирает в изумлении, изучая юношу взглядом, и, предпочтя проигнорировать последнюю реплику, возвращается к монитору компьютера: — Местоположение Ящика Пандоры легко зафиксировать благодаря огромным всплескам тепловой энергии, поэтому мы смогли проследить его передвижение, но обещать, что поблизости будет и Конкордия, нельзя. — Она будет, — жёстко отрезает мафиози. — Её стремление — заполучить власть и обеспечить себе положение в преступной среде. Искомый артефакт легко может это гарантировать, — произносит он, но, внезапно вспомнив, что должен играть чужую роль, тихо чертыхается. Выдыхает, собирая в себе весь актёрский талант, и громко выпаливает: — Я хочу знать, где она! Найдите её, и мы позаботимся и о Ящике Пандоры, и о Конкордии! — юноша резко разворачивается и уверенным шагом покидает серверную. Сотрудник провожает его озадаченным взглядом и, пожав самому себе плечами, продолжает работу.

***

День не задался с самого начала. Чуя надеялся, что всё случившееся вчера было реалистичным сном, но то была реальность, так похожая на выдумку. Его руки — вернее, совершенно не его — в бинтах, что он ночью устало затягивал после душа; волосы непривычно короткой длины, перед взглядом не маячат рыжие пряди, и кожу на шее не щекочет короткий хвостик. Яичный желток нагло растекается по сковороде, игнорируя чужие попытки оставить его запертым в маленькой белковой клетке; чай юноша сначала заливает холодной водой и только потом, по полному отсутствию вкуса у напитка понимает, что нужно было сначала подогреть чайник; в хлебнице нет ничего сладкого — только хлеб. Сопровождая поиски тяжёлыми, преисполненными недовольства вздохами, он находит в холодильнике полупустую банку паштета и выкладывает подозрительное месиво на ломтик, но даже в том его преследует немая неудача: мучное изделие злорадно собирается комками, и нож не столько размазывает паштет по поверхности, сколько рвёт несчастную мякоть. Чуя тщетно пытается собраться с мыслями: перевернувшаяся с ног на голову жизнь не даёт и секунды покоя. Жилище напарника, посуда, которой пользовался Дазай, его вещи, одежда, кровать — все это подавляет, притягивает взгляд и пугает. Если бы Чуя пребывал здесь на правах желанного гостя, то и проблем не возникло бы: юноша везде чувствовал себя как дома. Но не в квартире своего заклятого врага. Не в его теле. Где-то глубоко внутри грызёт ощущение, словно он вломился в чужой дом, который хозяева покинули буквально несколько дней назад, в спешке раскидав вещи и оставив гнить продукты. Чуя понимает, что трезвым долго так не протянет. Сегодня у Дазая выходной — Чуя наизусть знает расписание своего «обожаемого» напарника, выделяя дни, когда тот не приходит на работу, как праздники; только что-то в этот раз праздник не задался. Подняв со стола телефон, юноша замечает там непрочитанное сообщение.

***

— О, ты все же осмелился? — усмехается Дазай, допивая кофе и наблюдая за присевшим напротив им самим. — Заткнись, — цедит тот, залпом проглатывая половину вина, что было предусмотрительно заказано ранее напарником, пригласившим его на разговор. — Судя по похмелью, ты не смог принять душ в трезвом состоянии, — ехидная улыбка украшает тонкие губы. — Я хочу забыть это, — Чуя закрывает глаза рукой; вернее, один глаз — второй ведь замаскирован под бинтами с неопределённой целью. Чтобы не вызывать лишних вопросов, равно как и подозрений, у коллег и знакомых, юноша не стал менять внешний облик ненавистного партнёра. — Ты отвратителен. Я ненавижу тебя. И себя в данный момент тоже. Дазай делает знак официантке, чтобы она принесла счёт. — Что-нибудь известно? — спрашивает Чуя, отпивая из бокала. — Только то, что она ушла под землю, чтобы скрыться от преследования. Её легко было засечь по радарам благодаря выбросам энергии. Последние данные пришли с самого севера города. Или она запутывает следы, или собирается покинуть зону, находящуюся в подчинении Портовой Мафии. — Дело плохо, — официантка приносит чек. Юноша тянется в карман брюк за бумажником, но Дазай жестом останавливает его: — Я заплачу. — Мои деньги разбрасываешь на ветер, да? — с подозрением косится на напарника. — Все для тебя, — тот бросает купюру в папку для расчёта, и только сейчас Чуя замечает, что руки того без перчаток, а на рыжей макушке не покоится шляпа. — Ты зачем мой образ разрушаешь?! — рычит он, сжимая кулаки. — Я не разрушаю, я корректирую, — Дазай наклоняется вперёд и усмехается. — Между прочим, мне уже сделали несколько комплиментов, что мне так идёт. Я же говорил: в любом образе я — это я. Так что будь мне благодарен, — он падает обратно на спинку стула и запрокидывает голову. — Кстати, в твоей квартире я немного прибрался. Я, конечно, догадывался, что ты свинья, но чтобы настолько? — Не так уж там и грязно, — фыркает Чуя. — Хотя, разумеется, в сравнении с твоей жилплощадью, будто под продажу подготовленной, моя — мусорная свалка. — Тебе там самое место, — Дазай пожимает плечами и ехидно улыбается, наслаждаясь раздражением собеседника. — Только через твой труп, — тот едва сдерживает жгучее желание устроить потасовку прямо здесь. — Буду только рад. Чуя намеревается вновь повысить голос, как встречается взглядом с сапфировыми глазами и вздрагивает. Это игра света в помещении, или его прежде яркие и светлые голубые глаза стали темнее? Приобрели более глубокий синий оттенок и вместе с тем — потеряли живость? Он изучает своё же лицо, черты, мимику, наблюдая их с новой стороны. Волосы растрёпаны, но выглядит это естественно и даже привлекательно. Тонкие брови, выделяющиеся скулы, аккуратная усмешка, грубоватые, но не лишённые изящества линии челюсти и подбородка. — Чуя, — тихо зовёт Дазай, и тот послушно фокусируется на собеседнике. — Будешь любоваться собой в зеркале, — он поднимается из-за стола, убирает руки в карманы брюк и разворачивается к выходу. — Нужно работать. Чуя провожает силуэт пристальным взглядом, задумчиво теребя прядь каштановой чёлки.

***

— У Вас намечается вечеринка, Дазай-сан? — удивлённо спрашивает кассирша, взирая на юношу, что ставит на ленту сразу пять бутылок вина и следом выкладывает длинную вереницу всевозможных продуктов. — Вроде того, — фальшиво улыбается он, мысленно сетуя на общительность напарника. «В следующий раз стоит пойти за покупками в соседний район, где его не знает полквартала». — В честь какого события? — девушка спокойно пробивает товар, рассчитывая на беседу, что развеет её скуку. — На работе новый сотрудник, меня назначили главным за подготовку к небольшому празднику внутри коллектива в честь его дня рождения, — Чуя произносит первое, что приходит ему в голову, надеясь, что его незначительная ложь не пойдёт вразрез с рассказами самого Дазая. — Звучит здорово! Ему уже дают второстепенные роли? Или, может быть, даже главные? — Роли? — непонимающе спрашивает он, попутно играя в тетрис под названием: «Сложи покупки в пакет так, чтобы всё уместилось и ручки не оторвало по дороге». — Вы же не ушли из труппы? — кассирша в немом ужасе прикрывает рот рукой. — Вы грозились в прошлый раз, что уйдёте из театра, чтобы найти любовь всей жизни и умереть… Вы же это несерьёзно, правда?! «Театра?! Вот же врун», — Чуя закатывает глаза, но вовремя спохватывается и выдавливает улыбку: — Ох, нет, что Вы, наоборот, у нас скоро состоится премьера новой постановки, работа кипит. Думать о любви и смерти совсем некогда. — Поэтому у Вас сегодня выходной? — удивляется девушка. — Как странно. — Да, чтобы как следует отдохнуть, собраться с силами и выступить во всем великолепии, — находится с ответом юноша и достаёт бумажник, мечтая как можно скорее убежать от болтливой кассирши. — Как называется постановка? Я с радостью бы взглянула на Вас! Мне интересно! — Следите за новостями, — Чуя галантно отвешивает поклон, когда прислоняет карту к терминалу. — Бука, — дует губы собеседница, но не успевает она отдать юноше чек, как тот пулей выбегает из магазина, и девушка кричит ему в спину: — Удачного выступления! «М-да, Дазай, я знал, что ты фантазёр, но врать, что ты из театра — вот же выдумщик», — усмехается он мысленно. С другой стороны, что ещё он мог сказать? Что работает в Мафии? Столь открыто себя ведёт разве что Акутагава, но он сам по себе весьма своеобразный молодой человек. Чем выше положение в мафии, тем меньше человек появляется на публике. Но в моменты, подобные этому, когда голова его забита нерабочими отношениями, когда юноша готовит себе еду, когда смотрит фильмы в кинотеатрах или гуляет в парке, устав от четырёх стен — в эти минуты Чуя забывает, кто он и чем занимается на работе. Он ощущает себя обычным парнем, таким же, какими были все его ровесники, что учатся в университетах, подрабатывают на складах и в кафе, гуляют с друзьями и поют по ночам во дворах песни. Есть ли у Чуи друзья? Коё с детства учила своего воспитанника: ни к кому не привязывайся, иначе подставишь под удар и себя, и близкого тебе человека. Сотрудничество — да, возможно. Соперничество — только приветствуется. Дружба? Ну, никто не запрещал, конечно, но все прекрасно понимали, к чему это может привести, равно как и любовь или попытка завести семью. Скорее всего, даже если кто-то в Мафии и испытывает к кому-либо тёплые чувства, это не выходит за рамки сугубо холодного товарищества. Однажды Чуя слышал, что у Дазая есть друг, из низших чинов. Юноша никогда не интересовался его личной жизнью, но был поражён, когда услышал новость. Слухи то или же правда — сказать трудно, ибо говорили тихим шёпотом и в отсутствии лишних ушей, а самого Дазая спрашивать желания не было. «Насколько психически больным нужно быть, чтобы дружить с ним?» — хмуро размышляет Чуя, пиная входную дверь, так как руки его заняты пакетами. Они с напарником мало общаются, да и все их разговоры — стычки, перепалки, ссоры и оскорбления, что и общением назвать сложно; но обоих сложившаяся ситуация вполне устраивает. Разложив продукты по холодильнику, хлебнице и шкафам, Чуя переодевается в домашние футболку и спортивные штаны и принимается за готовку: неделя обещает быть трудной, а потому вряд ли в ближайшем будущем окажется достаточно времени на варку и жарку. Стоит отдать Коё должное: она воспитала из взбалмошного и эмоционального подростка не только профессионального бойца, но и юношу, что мог позаботиться о себе сам. Кажется, когда-то Дазай не преминул съязвить, что Чуя — неплохая жена для какого-нибудь важного и вечно занятого мафиози. Хоть тогда они вновь пытались безуспешно убить друг друга, неприятное чувство продолжало преследовать юношу: осознание, что треклятый напарник знает о Чуе неприлично много, тогда как для него Дазай остаётся закрытым и нечитаемым. По лицу и мимике невозможно что-либо понять; о воспитании и детстве ничего неизвестно; до недавнего времени Чуя даже не понимал, почему тот носит бинты. Однако теперь он окунулся в мир под названием «Жизнь Дазая Осаму», и радости это не приносило. Он все равно понятия не имеет, что, например, его напарнику нравится. Он часто видел книги в его длинных и цепких пальцах, но до сих пор не может предположить, что тот читает. Фантастику? Ужасы? Детективы? Романы? Хотя нет, Дазай, читающий бульварные романчики сомнительного содержания — это уже чересчур мерзко даже для него. Как тот проводит свой досуг, какие фильмы смотрит, куда ходит на прогулку, как ведёт себя вне работы? Впрочем, с последним Чуя уже удостоился чести ознакомиться. Почувствовав раздражение, он засыпал ингредиенты на разогретую сковороду и закрыл крышкой, выставив температуру ниже. Оставалось долго ждать, но на этот случай юноша подготовил овощи. Выдохнув, он помыл их под холодной водой и принялся ловко нарезать для салата. Двоякое впечатление: так стараться в готовке, но только для себя одного. Подобные усилия объяснимы, когда мать готовит для мужа или детей, или если у мужчины есть семья, о коей он заботится, если сестра готовит брату или наоборот; но для себя? Не слишком ли это много, ведь можно обойтись и меньшим. Но Чуя давно усвоил: себя нужно любить. Покупать только качественную еду и дорогой алкоголь. Больше любить некого. «Любит ли себя Дазай?» На первый взгляд — уверенное «да». Только гляньте, как он ведёт себя, с каким важным видом ходит, повсюду разбрасываясь собственным превосходством, словно богач — деньгами перед бедняками; как бережёт себя родимого, не позволяя себе перетрудиться или выполнить лишнюю работу. Но Чуя всё же его напарник, и он наблюдал Дазая в разных ситуациях. Он наблюдал его сомнения, растерянность, неуверенность, даже страх, хоть и буквально один раз. Видел его удивлённым, радостным, раздосадованным и злым; видел его усмешку перед боем, азарт, сочувствие. Но не покидает чувство, будто это всё — набор масок, которые Дазай меняет в зависимости от обстоятельств. А что на самом деле творится в его душе? И ещё: стремление умереть. Чуя искренне непонятно это. Тебе дана жизнь, зачем пытаться её оборвать? Тем более когда это пытаются сделать тысячи других людей. Сам Чуя любит жизнь и собирается умереть никак иначе, нежели в бою, где он заберёт с собой как можно больше противников. Геройски, пафосно, со взрывами и гордо поднятой головой, на которой обязательно будет покоиться обожаемая шляпа. А вот Дазай... «Ай, да чёрт с ним», — мысленно отмахивается юноша, выметая из головы мысли о напарнике. Однако всё не так просто: находясь в его теле, трудно не думать о нём же. Через два часа на столешнице довольно возлежит пузатый контейнер с ароматным и пряным мясом, на столе покоится салатница, до краёв заполненная зеленью и овощами, что залиты необычными маслами и соусами, в холодильнике находятся всевозможные закуски, и, разумеется, в хлебнице хранятся жизненно необходимые сладости к чаю. Хоть юноша чай употреблял не так часто, как вино, ему нравится посидеть ранним утром в полусонном состоянии с чашкой горячего ароматного напитка. Закончив, наконец, готовку и пообедав, Чуя спешит легко одеться — к чёрту одноцветные костюмы — и выходит на улицу. Прогулки по Йокогаме не входят в список его любимых занятий, но сейчас он просто не может долго находиться в этой проклятой квартире. Здесь хотя бы есть возможность забыть, в каком положении он пребывает. Впрочем, знакомые нежно любимого напарника не дают ему расслабиться. — Дазай-сан! — окликают его. Чуя не сразу реагирует и отзывается: он всё ещё не привык к «новому» имени. Вспомнив, он поднимает взгляд от асфальта и замечает полного, с дружелюбной улыбкой на лице мужчину средних лет, что машет ему рукой и подходит ближе. — Дазай-сан, давно не видел Вас! Как поживаете? — радостно расспрашивает он молодого человека. — Спасибо, всё в порядке, — Чуя настороженно осматривает собеседника. — А Вы как? — В издательстве снова сроки поджимают, небось? — мощный хлопок по спине, от коего позвонки не ломаются лишь благодаря чуду. «Дазай, ты бесстыдный врун», — думает юноша, потирая ноющее плечо. — Да, все словно с ума посходили. Сегодня удалось взять выходной, а завтра снова в этот омут с головой. — Да ладно, я знаю, на самом деле Вам нравится! Вы всегда с таким трепетом говорили о литературе… Кстати, я как чувствовал, что встречу Вас сегодня! Я захватил её, как и обещал, — мужчина достаёт из кейса, что нёс с собой, книгу и протягивает Чуе. Юноша с любопытством рассматривает обложку, читая название. — В отличие от «Чумы» это произведение не столь популярно, но мне удалось достать для Вас экземпляр, — улыбается собеседник. — Позвольте поинтересоваться: почему Вас так завлекла тема самоубийств? — Кто бы знал, — растерянно отвечает он, вновь испытывая непреодолимое желание сбежать. — Что же, надеюсь, эта книга Вас окончательно убедит, что «самоубийство — абсурд», — усмехается тот. — Мне нужно идти, жена в дом не пустит, если опять опоздаю. Приходите в выходные на обед, Дазай-сан! — мужчина пожимает руку и спешит к перекрёстку, где уже мигает светофор. Чуя в удивлении смотрит вслед. «Дазая зовут на обед? Что же он сделал, что этот человек так тепло относится к нему?». Юноша чувствует укол обиды: максимум куда приглашают его, так это на вечеринки, где можно напиться и поесть за чужой счёт (нередко — самого Чуи). Он отметает эти мысли и сжимает крепче книгу. Дойдя до парка, выбирает скамейку вдалеке от дорожек, где могут оказаться очередные знакомые Дазая, и, удобно расположившись на сидении, принимается за чтение. Он рассчитывает на что-то лёгкое и непритязательное, что поможет отвлечься от тяжких дум и неприятных ощущений, однако через две страницы возвращается в самое начало и читает заново, вынужденный вдумываться в слова: то оказалось философское эссе, посвящённое самоубийству. Иного, пожалуй, от напарника ожидать не приходится. «Причин для самоубийства много, и самые очевидные из них, как правило, не самые действенные. Самоубийство редко бывает результатом рефлексии (такая гипотеза, впрочем, не исключается). Развязка наступает почти всегда безотчетно. Газеты сообщают об „интимных горестях“ или о „неизлечимой болезни“. Такие объяснения вполне приемлемы. Но стоило бы выяснить, не был ли в тот день равнодушен друг отчаявшегося — тогда виновен именно он. Ибо и этой малости могло быть достаточно, чтобы горечь и скука, скопившиеся в сердце самоубийцы, вырвались наружу». Чуя усмехается: горечь и скука? О чём вы? Если ты работаешь в Мафии, скучать и горевать некогда. Смерть здесь — привычное явление, имеющее место куда более часто, чем для обычного среднестатистического человека, у которого умирают родители, заболевают родственники и погибают в катастрофах друзья. Когда-то давно он слышал утверждение: самоубийство — агрессия, направленная на самого себя. В отношении Дазая Чуя воочию наблюдал правдивость этих слов: пугающая жестокость и колючее равнодушие Дазая, проявляемые им внешне при обвале какой-либо организации, бесстрастность в сочетании с беспощадностью при допросе — порой это пугало, хоть и не являлось редкостью в их работе. Может быть, он так чёрств к окружающим, потому что ненавидит на самом деле себя? Чуя мотает головой, принимая решение более не пытаться проводить психоанализ напарника. «Уклонение от смерти — это надежда. Надежда на жизнь иную, которую требуется „заслужить“, либо уловки тех, кто живёт не для самой жизни, а ради какой-нибудь великой идеи, превосходящей и возвышающей жизнь, наделяющей её смыслом и предающей её». Юноша не мог сдержать возмущения, пусть даже и мысленно. «Люди, что изо всех сил стремятся к своей цели — ошибаются? Те, кто живёт ради мечты или мести, лгут себе? И что вообще значит „жить ради самой жизни“? Какая всё-таки ахинея». Он захлопывает книгу и преисполненным раздражения взглядом провожает мимо проходящую усталую женщину средних лет. Буря в душе быстро утихает, сменяясь растерянностью и любопытством. Какую же тогда надеются заслужить жизнь те, кто стремится избежать смерти? Своими действиями Дазай стремится показать, что для него нет иной жизни? Чего он добивается? Чуя тихо стонет, олицетворяя воплощение страдания, и легко хлопает книгой по лбу. «Прекрати думать о нём, хватит!». Раскрыв эссе, он возобновляет чтение. Несмотря на откровенную нелюбовь к сложным образам и активным мыслительным процессам, юноша не замечает, как вместо солнца листы книги освещают фонари, а и без того редкие прохожие вовсе исчезают.