reputation

♬ Hozier — Cherry Wine.

Увлечённо перелистывая очередную страницу, я куталась в огромный красный свитер как в кокон — холод пробирался в дом с каждым днем всё основательнее. Лето в этом году не особо отличалось от осени, так что кардинальных перемен не заметит ни Лондон, ни мир. Мне жаловаться вообще грех — я весь год стабильно разъезжала по тёплым странам, каждый раз оказываясь то в Провансе, то в Мексике, то в Лос-Анджелесе, опять же. — Я обвиняю тебя в том, что ты не волнуешься о своём здоровье должным образом, — миссис Делаханти, с блестящими глазами, вся зардевшись, вошла в гостиную, неся перед собой поднос. — И каков приговор? — я улыбаюсь, откладывая книгу на тумбочку и подвигаюсь, освобождая для неё место. — Нести вечное бремя моей заботы. В голосе слышалось какое-то глухое беспокойство, когда она опустилась подле меня, помещая в руку чашку. Внутренности моментально обдало ароматом горячего грога. — Ох, тяжкое наказание, — прикусываю нижнюю губу, притворно печалясь. — Не знаю, справлюсь ли. В манерах миссис Делаханти никогда не было ничего грубого или нескромного, она казалась мне очень сдержанной, когда я только арендовала этот дом. Так и представлялась тихая старушка, живущая по соседству, но на деле всё оказалось совсем иначе: высокая ухоженная женщина, никак не соответствующая своему преклонному возрасту; руки, волосы, лицо и тело всегда было в идеальном порядке, одежда сидела точно по фигуре, никаких мешковатых кардиганов и бесформенных юбок. В моменты особого восхищения она хватала меня за руку с поспешностью, столь характерной для всех ее движений; когда же была спокойна и рассудительна, мерно покачивала головой и учтиво улыбалась. Жизнь одарила её крепким характером, способным выдержать и сохранить свой дом, самою себя, даже когда всё сулило разлететься на щепки. Два пережитых развода, двое детей и трое внуков, видела которых она от силы десяток раз за всю их жизнь. Что ж, на век каждого из нас дан свой срок и свои испытания. — Ты маленький цветочек и я люблю тебя, — оставив на моём лбу лёгкий ласковый поцелуй, она уже спокойнее вздохнула. — Добавила горсть брусники и клюквы, осталось немного неизрасходованных. — Э м и л и, — воодушевленная чудодейственным грогом, я поспешила обнять её, с благоговением произнося каждую буковку имени. — Вы чудо, коих свет не видел. Спасибо большое. — Где ты научилась этому? На лице, обращенном ко мне, застыл немой вопрос. — Чему? — Кусать губы чувственно, чтобы тебя хотелось целовать. — Мишель Мерсье, — не скрываю улыбки, оставшись довольной её внимательностью ко мне. — Мне стоит посмотреть фильмы с ней, чтобы уметь так же пленить мужчин взглядом? — Само собой! — податливо киваю, расслабляясь от ноток рома, слабо чувствующихся сквозь привкус чая. — Женщина должна оставаться женщиной до конца своих дней. — Еще двадцать минут и яблочно-брусничный пирог будет готов. На заднем дворе слышно гудение цикад и мерцание светлячков — добрые феи говорят лишь о трепетном и прекрасном; нежные цветы в хрупкой вазе наполняют комнату шлейфом сладостно-пурпурных бутонов роз, веющих о таинственном и далеком. Миссис Делаханти вернулась в кухню, а я окунулась с головой в книгу Коллинза и читала её до тех пор, пока тысячи звёзд, подмигивающих с неба, не отвлекли меня. На календаре сентябрь и чем холоднее становится на улице, тем больше уюта хочется создать в доме. Вазы с яблоками, баночки с вареньем, ягоды рябины, плоды шиповника, шишки, желуди, изящные веточки, необычные камушки — в общем всё, что приглянется на улице, тащим в дом, как говорится. Русские пироги, баварские кренделя и штрудели, французские крекеры и безе, украинские калачи — выпечка наполняет дом не только теплом, но и приятными ароматами корицы, ванили, шоколада, карамели и мёда. Разблокировав главный экран телефона, я удобнее улеглась на подушке. Открыла «Инстаграм», просматривая обновления ленты: похоже, этим субботним вечером одна я дома, все остальные отправились навстречу приключениям. Выкладываю фотографию с изображением яркой луны, плывущей по звездному небу, и холмистого простора, поросшего кустарником, оставляя подпись: «Надеюсь, там, где ты, сейчас хорошо, солнце сияет и день прекрасен». Не то чтобы думала о ком-то конкретном в тот момент, но делая снимок в начале июля (мне пришлось остановить машину на границе Тосканы и Лигурии), в голове моей сияла только эта мысль. Перед глазами всплывает вызов через «FaceTime», я подтверждаю видеосвязь, поднимая телефон на расстояние вытянутой руки. На экране замаячил знакомый светлый затылок, несколько массивных татуировок и только потом сонная мордашка Райана, с натянутым на голову капюшоном от своей толстовки. — Всё хорошо? — Было. Вчера, — недовольно ворчит, я различаю нотки похмельного синдрома. — Алкашик мой любимый, — потираю кончиками пальцев лоб, подложив руку под голову. — Головка бо-бо? — Головка — нет, голова — очень. Закатываю глаза на его школьный юмор, саркастично изгибая бровь, и ничуть не удивляюсь — он как раз из тех мальчиков, которые навсегда останутся в переходном возрасте. Чуть грубоватый, несуразный, слишком громкий, слишком эмоциональный, зато настоящий — то, что меня привлекало больше, чем отталкивало. Да, иногда это случалось неуместно, однако он не боится быть собой, не скрывает свои гормональные всплески, всегда искренен в проявлении чувств: когда хорошо — смех, истерика, прыжки; когда плохо — слезы, терзания и, как итог, тоже истерика. И уж если он желает чем-то поделиться с вами, знайте, это будет безостановочный поток сознания, в котором чудным образом поместится вся его жизнь. — Дурачина, выпей таблетку. Повод хоть уважительный? — Я встретился и сделал фотографию со своей королевой — это самый уважительный повод! — пытается прилизать всклокоченные волосы, но выходит крайне скверно, он оставляет бесполезное занятие. — Ты, кстати, слышала её новый трек? — Если ты про «I Got Time», то да, восхитительная и, что немало важно, посыл хороший. А то я уже немного подустала от всех этих «у, е, ага, йо» в её песнях. — Главное, чтобы было подо что потрясти своей попкой, — мало-помалу, я узнаю знакомого мне Райана, он просыпается, оживает, приходит в себя. — Ты вчера своей уже потряс. На мою иронию его лицо выражает только одно желание прямо сейчас: цокнуть так, чтобы услышал весь мир. — I just wanna do, what i want, — он пошло улыбается, извращая похотливым языком обычные строчки. Гаденыш. — Когда ты приедешь в Эл Эй, чтобы мы могли встретиться? — Скорее всего, через две недели, — облизнув губы, я сменила уставшую руку, зажимая другой ладонью гаджет. — Не могу сказать точно, потому что ежедневника с расписанием рядом нет, но если на глаз и по памяти: сегодня я отсыпаюсь дома, потому что приболела — утром написала начальству, попросила найти мне замену. Райан нехотя поднимается с дивана и бредет по квартире в неизвестном мне направлении. На заднем фоне мелькают пальмовые листья и яркое солнце, заставляя меня загрустить. Я люблю Англию и осень, но в этом году всё моё нутро требует тепла, океана, закатов, свежих ягод и всего того, что доступно только летом. Не понимаю, что происходит. — И твои грымзы так легко тебя оставили в тёплой постельке? — Они не хотели, но я сказала, что приду, и нарочно буду кашлять на всех, кто только попадется на глаза и к вечеру все присутствующие слягут с температурой. Со скрежетом зубов, но согласились, мол, лечись, Кортни всё сделает сама. Слышу, как шторы распахиваются, и Райан выходит на балкон, снимая капюшон. — Во вторник лечу в Прагу, у меня есть два свободных дня, хочу немного сменить обстановку и поехать куда-то не по работе. Просто бессмысленно слоняться по уютным улочкам, следить за людьми и ничегошеньки не думать про сценарии, тексты, программы, ответственные мероприятия и фестивали. Осень пришла — целая сетка новых событий, голова кругом идёт. Есть несколько выгодных предложений, возможно, в скором времени моя карьера пойдёт вгору. — Ты работаешь со знаменитостями, они скоро высосут всю твою жизнерадостность, — непринужденно замечает, наводя на себя фокус, и теперь смотрит на меня в упор. Спасибо, я уж думала, про моё существование забыли. — А кто им позволит? Пусть не посягают на душевное тепло — получат фигу с маслом. В следующую пятницу я прилетаю в Нью-Йорк на неделю моды, а к пятнадцатому нужно вернуться в Лондон — у нас же тоже начинается грандиозная катавасия богатых и успешных. Он усмехнулся, разразившись пронзительной пародией: — Выгуляй все самые пижонистые наряды из гардероба, пусть все малышки обзавидуются. Пижонистые? Я не могу сдержать хохота, качая головой. — You so californian bo-o-oy, — медленно тяну, чем явно доставляю его самолюбию порцию желанного удовольствия. — Я так и планировала, была в июле в Париже, полностью обновила полки. Он радостно охает, активно играя бровями. — Я составил список новой музыки для тебя, так что прямо сейчас дуй и слушай. Обязательно не пропусти новинку от Wrabel. — Хорошая песня? Выражение его лица отвечает мне лучше любых слов — он влюблён. — Моё радужное гейское сердце не выдерживает такой сильной смысловой концентрации! Эта песня — правда. Нет, это факт: она — это правда! Бросай всё и иди слушать прямо сейчас, — с особой нежностью дружески советует. — Хорошо, я послушаю и напишу тебе о своих эмоциях. Сбрасываю вызов, аккуратно потягиваясь и утопая в мягкости подушек. На сегодня хватит общения с реальным миром.

♬ Nancy Sinatra — Something Stupid (feat. Frank Sinatra).

Эмили поставила передо мной глубокую вазу с десертом и села рядом, аккуратно разрезая пирог на ровные кусочки. Изнутри моментально поднялась дымка ароматного запаха теста, фруктов, ягод, окрашивая воздух нотками постучавшей в окно осени. Легкие лунные тени играли на потрескивающих в камине поленьях, то появляясь, то исчезая из виду, мои мысли ни на чем не задерживались, струясь сквозь пальцы, как песок на пляже в Испании. Лето подошло к концу. Я чувствую, как зевает осень, её золотые листья и то время, когда воздух заметнее всего. Пытаюсь забрать солнце с собой, чтобы оно было рядом в холодные месяцы, но не знаю, сколько времени пройдет прежде, чем я снова потеряю себя. Прежде, чем рассвет подойдет к концу. Я хочу утопить себя в бокале сидра, взять все поцелуи и использовать их, как светлячков. — Какое посоветуешь? — Эмили уперлась ладонями в бока, осматривая пристальным взором шкаф с алкоголем и несколько деревянных ящиков с коллекционными винами, доверху набитых сеном. Я подкинула дров в камин, помешивая золу, и повернула к ней голову. — Сначала выберите, что мы будем смотреть. К «Дневнику Бриджет Джонс» подойдет ледяной Prosecco DOC — что-то легкое, доброе, без особых затей, но не лишенное глубины, — приподнявшись, я направилась в сторону миссис Делаханти. — Гай Ричи с рок-н-рольщиками, большими кушами и картами — деньгами — стволами (сюда же фильмы Дэвида Финчера) — пряные дерзкие австралийские ширазы, южноафриканские пинотажи и чилийские карменеры или каберне. Она с интересом читала этикетки, порой беря какую-нибудь из бутылок в руки, поглаживая подушечкой указательного пальца пробки. Я обошла стеллаж с ящиками и присоединилась к ней. — Холли Голайтли к «Завтраку у Тиффани» — совсем другое дело. К такой Одри очень хочется шампанского. Стилей в Шампани множество, только вот «blanc de blancs» — настоящая Холли! На первый взгляд воздушная, беззаботная… и вдруг поражающая своей глубиной, цельностью. — Вчера мы так и не посмотрели «Под солнцем Тосканы», мне понравился сюжет. — Тогда сочные ягодные барберы (красный сорт из Пьемонт), дольчетто (тоже Пьемонт), гаме — все это в духе неотразимого Вуди Аллена. Его ранние и поздние работы объединяет неуловимое очарование, скорее намек, а не юмор и намеренная несерьезность. Но при всей видимой легкости в них неизменны класс и порода, — стучу ноготком по бутылке. — Я привезла санджовезе с прибрежной части Тосканы, Вам понравится. — Sangiovese, — она с задором повторила название за мной. — Да, определенно. Её ладони, достойные резца скульптора, вмиг забрали вино, одним ловким движением открыли пробку штопором, наливая напиток в бокалы. Вернувшись в гостиную, Эмили принялась отыскивать желанный фильм. — А где он? — В верхнем ящике, рядом с «Римскими каникулами», — устраиваюсь на диване, охватывая пальцами ножку бокала, слегка покачивая вино в воздухе. — У тебя фильмы расставлены по странам? — Сегодня у меня французское настроение, завтра итальянское, послезавтра я об Индии мечтаю — это облегчает задачу. Она податливо соглашается. — Удобно. Расположившись в окружении пледов, подушек, тарелки вкусного пирога и бокала одного из любимых вин, я ощутила «чувство места» как нельзя вовремя. — Любишь этот фильм? Я вспоминаю фразу из картины, которая теперь украшает место над моим рабочим столом: «Ты должна жить в сферически разных направлениях. Никогда не теряй детского энтузиазма и все придет к тебе само». Да, я люблю этот фильм. На протяжении всего времени, что в глазах мигали смены локаций и событий, мне думалось о туманных утрах, которые наступают после ночи проливного дождя. О гудении будильника в пять утра. О том, как я укрываю свои плечи одеялом и чувствую сонливость в то время, как мои ноги касаются деревянного пола. О запахе белого вина, которое я оставила накануне в тонком бокале на кухне. О своих лучших друзьях, которые следуют по моим шагам, поднимаясь с кровати несколькими минутами позже и бормоча пожелания доброго утра, не обращаясь ни к кому конкретно. Я думала о завтраках на стеклянных тарелках. Мюсли, персики и миндальное молоко на балконе. Я думала о крепких объятиях с любимыми людьми. Нежных и сонных взглядах. Обнаженных и переплетенных между собой ногах. О наблюдении за восходом солнца. Я думала о множестве дней, ждущих впереди. Дней, когда я счастлива и жива. — Сыграй что-нибудь приятное, — миссис Делаханти устремила на меня взгляд, полный такой мольбы, что сердце моё сжалось от боли. Я только сейчас заметила, что по экрану поползли титры. Что мне было делать? Правильно, молча дотянуться до гитары в углу, осторожно устраивая её на животе. Дотронувшись до тонких струн, я зажала аккорд и провела по ним большим и указательным пальцем, наигрывая легкую мелодию. Эмили улыбнулась, одобрительно кивая головой, а уже спустя короткую паузу тихо мурлыкала слова вместо Нэнси Синатры в такт ритмичной музыки. Я свернула голову набок, следя за её губами, снова и снова проводя пальцами по струнам акустической гитары. Когда до моих ушей донеслись строчки знакомой «How Does That Grab You Darlin?», не смогла сдержаться и дальше мы продолжили вместе. Наши голоса то сливались в один цельный, единый, нерушимый, то разнились — её значительно уходил вниз, мой напротив взмывал вверх. Мне было невероятно комфортно. Любимый свитер согревал, в то время, как сквозь открытую дверь на задний двор доносился аромат цветов в саду и дуновение холодного ночного воздуха.

♬ Ludovico Einaudi — Ascolta. ♬ Fabrizio Paterlini — Empty Room. ♬ Ludovico Einaudi — Monday.

Когда дверь за окончательно уставшей, изнеможенной и сонной Эмили захлопывается, я продолжаю безжизненно валяться на диване, то и дело потягиваясь, позволяя мешковатому свитеру ползти по бедрам вверх, оголив кожу. Лень идти наверх, я принимаю решение уснуть прямо здесь, в гостиной, но едва слышный стук вынуждает нарушить планы и неохотно топать по темному коридору в прихожую. Миссис Делаханти забыла что-то? Пальцами нащупываю на стене кнопки выключателя, обдавая прихожую мягким светом ламп, поправляю подол свитера и отворяю, застыв, без малого, в чудовищном замешательстве. На пороге стоит Стайлс с ящиком лимонов в руках, элегантный и довольно сдержанный. На нем рубашка сапфирового оттенка, что выгодно подчёркивает широкие плечи, с небрежно закатанными рукавами до самого бицепса. Протягивает мне телефон, я все еще непонимающе смотрю на него, не смея засыпать вопросами. — Можешь вписать несколько важных циферок, чтобы я больше не чувствовал себя подростком, тщетно пытающимся узнать номер телефона понравившейся девочки у несговорчивых подружек? Акуратно забираю из его ладони мобильный, едва касаясь пальцами экрана, на автопилоте тыкая по клавиатуре. Я смущена, растеряна, обескуражена и совсем чуть-чуть счастлива. — Отлично, — одобрительно кивает, вызывая набранный номер, а услышав отклик моего телефона в гостиной, облегченно вздыхает и одаривает мягкой улыбкой. Обводит слишком пристальным взглядом от кончиков волос до пальчиков на ногах, резко нахмурившись. — Элизабет Чарльстон, — медленно и задумчиво тянет. Вся кровь моя оледенела от тона его голоса, — где тапочки? Так просто? Беззаботная фраза, но произнесена с таким взглядом, что сердце в пятки готово рухнуть. Неуверенно жму плечами, босой ступней одной ноги проводя по подъёму второй, продолжая исступленно пялиться на него. — Тапочки. Где? — терпеливо повторяет, опуская взгляд куда-то за моё плечо. Черт возьми. Гарри Стайлс ищет в моей прихожей тапочки и не успокаивается до тех пор, пока мои ноги не ныряют в них, оказавшись в тепле. — Другое дело. Куда я могу это пристроить? — либо я смертельно пьяна, либо он притащил с собой ящик лимонов. Отхожу в сторону, пропуская позднего гостя внутрь дома, потому что вспоминаю который час, какая погода, да и соседи не дремлют: кто-нибудь обязательно заметит, а лишние слухи ни к чему. — Есть смысл интересоваться, с какой целью ты здесь? Его приход неожиданный, и в то же время абсолютно обезоруживающий и приятный. Если человек способен нарушить свои планы лишь для того, чтобы тебя увидеть, это… Он разворачивается на пятках, расслабленно улыбаясь. — Я хотел увидеть тебя этим вечером у Кордена. Но тебя не было. — И поэтому ты здесь? Одно мгновение он наслаждается всплеском эмоций на моем лице, а уже в следующее простодушно отвечает: — Да. Сориентировавшись в пространстве, решительно ныряет в гостиную, найдя применение лимонам на полу возле белоснежного рояля. Я опираюсь плечом на дверной косяк, складывая руки на груди, и не могу отвести взгляд от того, как внимательно он оглядывает мою обитель, с загадочной улыбкой скользя вдоль просторной комнаты. Натуральный паркет из древесины высокого качества, кресло с фигурными тонкими ножками, спинкой и подлокотниками из дуба в стиле Чиппендейла обито светло-коричневой жаккардовой тканью. Среди обстановки органично выглядят мои книги, помещенные в шкаф из массива дерева. В центре потолка свое законное место занимает люстра с несколькими рожками, имитирующими зажженные свечи, на чайном столике светильник с классическими тканевыми абажурами, настенные бра — дополнение к основному источнику света. Окна завешены плотными портьерами глубокого винного оттенка, комбинируя с легким тюлем. Для того, чтобы обеспечить хороший доступ света в комнату, портьеры укомплектованы подхватами с декоративными кистями и подвешены на карнизе-штанге с кронштейнами. Стены, кроме молдингов и обоев, украшены картинами в массивных рамах, а сюжетом для них стали пейзажи, сцены охоты, парадные портреты, традиционные живописные полотна. Консоли и камин декорированы фарфоровыми статуэтками и вазами, канделябрами и графинами из бронзы и серебра. Миссис Делаханти прекрасная хозяйка, раз смогла воссоздать такую атмосферу, что мне не хотелось ничего менять. Здесь всё чувствовалось, как дома, в Чешире. — Кортни сказала, что ты заболела и потому тебя нет, но я вижу, причина в другом? — поворачивает ко мне голову, сузив глаза в районе одной точки — мои губы. В какой-то из моментов между этими взглядами мне хочется опасть вниз по стене и разрыдаться так громко, чтобы услышал весь город, но это уж совсем глупо для двадцатитрехлетней девочки, так ведь? — Мелочи, — отвожу взгляд и, нервно сглатывая, прячу под прядями волос свежие ранки. Что-то абсолютно новое и непостижимое рождается в моей душе, когда этот мужчина водит пальцами по пластинкам Моцарта, Рубинштейна, Верди, касается Кюи, Брамса, Гайдна, с неподдельным интересом всматриваясь в картины на стене. Вертит в руках обложку Вагнера и присаживается напротив проигрывателя. Тень колец на пальцах отпрыгивает от стен, когда он аккуратно и медленно перебирает Штрауса, Дебюсси, Беллини, и останавливает своё внимание на Нино Роте. Моё сердце купается в волнах ураганной силы. Он здесь. Видит всё то, что я с трепетом собирала всю сознательную жизнь, восхищалась, чувствовала. Это неописуемые эмоции. — А кто автор этой картины? Я подхожу ближе, отчетливо не понимая, почему вся начинаю дрожать. Мои пальцы теряются в рукавах красного свитера, голос колом застыл в горле, больно оседая под кожей, губы онемели. Это алкоголь в крови, холод за окном или его присутствие в моём доме? Что происходит? — Гарольд, ты зря это спрашиваешь. По прошлому нашему разговору уже должен понять, что об искусстве (и не важен жанр), я могу разговаривать бесконечно долго и слова вставить не дам. Будешь чай? На его лице не дрогнул ни единый мускул. Успешно проигнорировав мою попытку сменить тему на более непринужденную, он со спокойной улыбкой повторяет: — Так кто автор? Мне бы его спокойствие. — Эжен Буден — один из предшественников импрессионизма, учитель Клода Моне, — я подхожу ещё ближе, теперь его плечо в нескольких дюймах от моей щеки. — Его всегда интересовало море, в ранний период он писал курортные сцены с участием людей, беззаботных и хорошо одетых, а позже сосредоточился исключительно на небе, воде, кораблях. — Она словно мерцает. — Всё дело в энергичном, быстром, отрывистом мазке, — отвечаю едва слышно. — На самом деле, судьба этого человека очень вдохновляет меня, когда я начинаю сомневаться в собственном будущем. Стайлс отвлекается от картины, переводя на меня два изумрудно-малахитовых глаза. — Будену исполнилось двадцать два года, когда он решил, что хватит тратить жизнь на занятия торговлей, и полностью посвятил себя живописи. Первый успех к нему пришел в двадцать шесть лет — на выставке в Гавре за свои картины Эжен получил трехлетнюю стипендию, это дало возможность переехать в Париж. А уже через семь лет он будет учить Клода Моне: «Три взмаха кистью на природе стоят больше, чем два дня работы в мастерской». Мягкие губы изгибаются в улыбке, взгляд возвращается к краскам на полотне. С каждым высказанным словом из меня словно уходила тревога и борьба. На закромах разума я благодарила Гарри за то, что он не стал допытывать меня о причинах отсутствия на программе, не заострял внимание на тех темах, что были мне неприятны, давая право выбора. Может быть, для кого-то это казалось бы безразличием или любым другим подходящим синонимом, но для меня это показатель уважения ко мне и моей правде. Он молча ждал, пока я сама буду готова рассказать обо всем, что меня тревожит и одновременно не осуждал, если бы я не заговорила об этом никогда. Гарольд касается подушечками пальцев рамки картины Поля Сезанна, крылышки моей веточки под левой грудью пощипывают — я так люблю работы этого художника. — О Поле Сезанне не снимешь зрелищное костюмированное биографическое кино, — тоскливо усмехнувшись, потираю заднюю часть шеи. — Он не ездил в путешествия, не влюблялся в испорченных красавиц, не пил абсент в борделях и барах, не совершал безумств. Вместо распития модного французского богемного коктейля он всю жизнь упрямо боролся сам с собой. Биографию Поля нужно снимать в жанре артхаусной психологической драмы, где главным героем будет цвет. — Предметный мир на картинах такой живой. Его яблоки, персики, кувшины — вещи с душой и внутренним сиянием, — с необычайным воодушевлением подмечает Гарольд, слегка сдвинув брови. — Сезанн хотел, чтобы его модели были такими же неподвижными, как яблоки, и мечтал когда-нибудь удивить весь Париж яблоком. Главной задачей он всегда считал постичь суть формы предмета — делать это гораздо надежней и эффективней, когда предмет не отвлекает художника суетливостью и сменой позы. — Разумеется, — одобрительно качает головой, нижняя губа блестит от того, что он облизнул её секундой раньше. — Я бы удивился, если бы не увидел Ван Гога. Поворачивает ко мне лицо, улыбаясь такой знакомой улыбкой. Аромат парфюма коснулся моих волос и шеи, обволакивая кожу. — Мне вот интересно: мог ли архетипический «бедный художник» Винсент Ван Гог догадываться, что спустя столетие после смерти его имя для многих станет синонимом слова «живопись»? Что его подсолнухи, причудливые завихрения ночного неба и тонконогие столики маленького французского кафе одними из первых будут всплывать в памяти при слове «картина», и их стоимость будет равна миллионам? Мог ли он хотя бы подозревать, что города, где он жил и работал, превратятся в места паломничества ценителей изобразительного искусства, а то самое, ничем не примечательное кафе в Арле станет туристической Меккой? Теперь моё время улыбаться и не сводить с него глаз. Я чувствую, как по коже побежали мурашки. — Ты что, решил изучить его творчество после прочтения моего письма? — Мне показалось это довольно занимательным. Я поверить своим ушам не могу. Весь мир превратился в вакуум. — Скажи кто-нибудь об этом Винсенту при его жизни, он бы, скорее всего, покрутил пальцем у виска, в ужасе схватился за голову и, возможно, даже отказался бы от творчества в пользу занятия, которое наверняка не сделает его знаменитым, — Гарри пожимает плечами, устремив взгляд на холст. — Ван Гог ведь утверждал, что люди равнодушны к живописи, и считал, что художникам нужно писать в первую очередь для того, чтобы быть ближе к народу, чтобы нести искусство в каждый дом. «Единственное счастье, ощутимое материальное счастье — быть всегда молодым». — Как бы там ни было, закончилось все выстрелом, — опустив голову, я сглотнула, воздух стал тяжелее. — Полагаю, он — любимый художник? — Честное слово, ты ошибаешься. Камиль Писсарро, Уистлер, Гюстав Кайботт, Фредерик Базиль, Рембрандт, Ренуар, Моне, да Винчи, Гоген, Рубенс, Кандинский, Эдгар Дега… я не вспомню сейчас всех, но, поверь мне, я люблю их одинаково сильно. Я люблю живопись в целом, и совсем неважно широко известен художник или нет. Дело ведь в том, что он хочет донести своим творчеством. Почему он такой? Его глаза заинтересованные, будто он и правда хочет всё это слышать. Он говорит со мной о моих любимых художниках, не пропускает пластинки с классическими композиторами, он не похож ни на одного парня, с которым я была знакома раньше. Почему он смотрит так пристально не на меня, а на полотна, о которых я рассказываю? Спокойно и без пошлого подтекста приезжает ко мне домой за полночь и слушает мои рассказы о книгах, музыке, искусстве. Почему-то, что для других сложно, совершается, только тщательно обдумав, для него — сущие пустяки, веление внутреннего позыва и искреннего желания? Он удивительный. — Часто играешь? — Да, я люблю музыку с детства, пусть моя жизнь и не связана с ней в профессиональном смысле. Я много времени ей посвящаю. — Чем владеешь? — проводит указательным пальцем по белым клавишам рояля. — Раньше владела, сейчас пожинаю початки. Гитара, фортепиано, барабаны, совсем чуть-чуть скрипка. Он удивлённо поднимает брови, присвистывая. — Да, моим родителям в детстве было не до меня, — усмехнувшись, быстро киваю. — Но я благодарна им за это — они приучили меня быть любопытной ко всему новому каждый день. — Даже Паганини сможешь? Судорожно пытаюсь придумать, как ему возразить, но знаю, что это бесполезно. Слежу за мужской фигурой, что уверенно перемещается по ночной комнате, не смея двинуться с места. — Нет, я не настолько талантлива. — Moto Perpetuo, Non più Mesta? — Любимым остается Caprice № 24 — уж больно томительный и грациозный. Campanella хороша, хоть и имеет меньшее признание. — Его смычок словно рвется каждый раз, — он сокрушенно мотает головой, склонившись над проигрывателем, и тянется к Фрэнку Синатре и Чарльзу Азнавуру. — Что посоветуешь? Что ты любишь? — Я люблю классику за то, что когда-то она не была классикой. В далеких годах прошлого века красивый фрак, бокал дорогого шампанского, столик в джаз-баре где-нибудь в Бруклине или на Манхэттене, ночной воздух, колышущий пряди растрепанных волос был сущей реальностью. Но ты уже держал любимую в руках — Нино Рота. — Мне понравится? — его ладони выполняют вполне знакомые мне действия: устанавливают пластинку и подводят тонарм, опускают головку звукоснимателя, а у меня дух захватывает, я не могу отвести глаз от ладоней и длинных пальцев с кольцами.

♬ Nino Rota — Romeo and Juliet.

Несколько секунд я молча стою, а потом все же решаюсь подойти ближе и, взяв его за руку, повести за собой. — Так не получится, тебе нужно закрыть, — останавливаюсь в проеме двери в сад, обходя его плечо и накрывая ладонью глаза. С наступлением сумерек сад всегда приобретает особый шарм и очарование: томимое днем состояние неприкаянности ниспадает с каплями росы к земле, на замену приходит спокойствие и умиротворенность, как выплывающие на сцену из потертой бархатной кулисы балерины. Тишина огласилась звуками фортепиано и скрипки, когда моя рука, вместе с рукой ветра, настежь распахнула двери, позволяя розам, люпинам, ирисам овладеть воздухом и выразить восхищение прекрасной мелодией. Лилии устраивали овацию, будто по волшебству заливаясь лунным светом, мало-помалу стряхивая дремоту. Душистый горошек провожал нас взглядом, покуда хватало сил, а в последний момент оробел и скрылся из виду: ушел восвояси, ведь промежуток между абсолютной ночью и занимающимся рассветом — идеальное время для раскрытия амбровых ароматов. Мои пальцы теряются в паутине ароматных волос, упиваясь глубокой тишиной ночи. Мелодия трогала его сердце, оно радостно искрилось и быстро стучало, проникалось неземной музыкой, мгновенно чувствуя себя обновленным. Остановившись в тени большого дерева, где в гамаке, рассказав луне свои секреты, спят целованные дневным солнцем розы, я сорвала кроваво-красный цветок и поднесла его к кончику носа Гарри. Его губы увлажнились, а сердце в ожидании затихло, будто стояло над обрывом и не знало, что его ждет. Опустив по обыкновению взгляд на свои руки, я сильнее сжала розу в ладонях. Мрак ночи вздохнул нестерпимым холодом, отчего моё тело непроизвольно напряглось. — То, как мир переполняет тебя, поистине прекрасно, — заметив смущение, он вернул мои пальцы в свою ладонь, по пути обратно в дом, объясняя: — Тебе совсем ни к чему болеть. Давно ты здесь живешь? Я оглядываю комнату, вздыхая, пока Стайлс двигается вдоль комода с моими фотографиями и альбомами с рисунками. — Чуть меньше года. Я пока боюсь себя привязывать к одному месту: последние несколько лет за пределами Англии нахожусь довольно часто. Франция, Италия, Германия, Америка… мне кажется, я еще слишком молода, чтобы обживаться в одной точке, поэтому не решаюсь покупать дом или квартиру. Хотя родители категорически против такой моей позиции. — Ты выглядишь здесь счастливой, — находит среди бесчисленного количества снимков мою прошлую жизнь, с интересом изучая её взглядом. — Потому что я и правда была счастлива. Ключевое: была. — Почему? — Потому что мы не те, кем были раньше, — тихонько пропеваю сквозь зубы и дергано улыбаюсь, ведя плечом как можно беззаботнее. Забираю из его рук фотографии, бережно укладывая их обратно в коробочку. — В одно время хотелось их сжечь или разорвать, но потом я одумалась — это глупо и по-детски. Воспоминания, какими бы они ни были, часть жизни.

♬ Skinny Living — Let Me In.

Прошло немало времени, пока он отвел свой взгляд, погруженный в темноту, от меня. Никогда никто еще так долго и пристально не всматривался в моё лицо и глаза. Что он планировал там увидеть? Любовь к бывшему бойфренду? Печаль и тоску по тому времени? Настоящие чувства, о которых я не говорила вслух? Чуть не упав в обморок от облегчения, когда Стайлс отстранился на безопасное расстояние, я, занятая расстановкой всего по своим местам, не сразу заметила, как он начал перебирать струны гитары, выбрав удобную для сидения позу в кресле. Застываю в неуверенности, кто-то внутри комкает мои органы, как бумажный листик. Раздался первый робкий аккорд, перебив почти неслышное в груди дыхание. Интуитивно прислоняюсь спиной к стеклянной дверце, ведущей на задний двор, чтобы ночной воздух хоть немного остудил невидимое пламя. — Равный обмен? — слабо улыбаюсь, приковав взгляд к его пальцам. — Всё должно быть честно. Вздыхаю, готовясь услышать всё, но только не то, что услышала.

Deep rooted connections, When I look into your eyes. I can see there's something blooming, Bubbling up inside.

Мигаю бровями, непроизвольная улыбка оседает на губах, прочно задержавшись на лице. Это и правда, то, что я чувствую каждый раз, смотря в его глаза, с самого первого дня знакомства — такое вообще возможно? Может, я сама себе всё придумала и его не существует? Плечи выглядят расслабленными и ничуть не подрагивают, как на шоу у Кордена за кулисами. Он не прячет глаз, лишь иногда отвлекается, чтобы зажать нужные аккорды.

Screaming to get out, But you're too scared to let it. The past still ties you down, You're struggling to breathe.

Что? С чего он взял? Слова так легко слетают с его губ, он ведь уверен в каждом из. Мне нужно больше воздуха. Воистину, любовь — это чудо. Она драгоценнее изумруда и дороже прекраснейшего опала. Жемчуга и гранаты не могут купить её, и она не выставляется на рынке. Её не приторгуешь в лавке и не выменяешь на золото. Она — солнце. Не потому, что излучает тепло и добро, а потому что она отдаёт и отдаёт, пока не рухнет с ног; и все падут за ней.

'Cause he left scars, I'm here to heal for you, And I know where you are 'cause I've been there before.

Сипловатый голос бередит и выуживает из моей души все, что грудами залежей я так тщательно сносила эти годы. Сглатываю, торжественно роняя сердце вглубь желудка на последних словах, прокручивая в голове все сплетни и факты о его личной жизни. Парень, да ты же и есть тот самый дом с привидениями. Любить тебя — все равно, что любить чердак, населенный призраками.

Open up your heart and let me in, Break free from these shackles and let me begin, To show you how I love you, I'm begging for us.

Немного щурится, вглядываясь в моё лицо, а поймав прямой взгляд и убедившись, что внимание нацелено на него, твердо продолжает:

Look into my eyes, And trust me when I say this. What you mean to me, Will never ever die.

Я неожиданно захлебнулась, случайно глотнув воздуха больше, чем требовалось. Все мои чувства сошли с ума, просто как с цепи сорвались. Слова долетают до моих ушей сквозь призму, глухим эхом отпрыгивая от стенок головного мозга, действуя как ток на нервные окончания. Около года назад мы с Зои говорили о Стайлсе. Только она осознанно, а я тогда даже понятия о нём не имела, кроме того, что он — участник группы. Слова «я люблю Гарри из 2013-го» слегка меня озадачили, но когда я сама познакомилась с Гарри из 2013-го, я поняла, почему она любила его больше: раскованный, дерзкий, весёлый, обаятельный — таких большинство девочек любит. Уже в мае этого года мы снова беседовали с Сагг, только на другую тему и диалог был куда более содержимый, где я подвела итог фразой: «Мне надоели однотипные мальчики, приторное послевкусие после них. Дайте, наконец, больше глубины и осознанности». И только сейчас я поняла, что вот он — тот, о ком я говорила: осознанный человек, который воспринимает мир через призму своих чувств, и не боится их показывать, что нонсенс в наше время. Рой был абсолютно другим, чтобы открыть его сущность, потребовалось много времени и сил, чтобы забыть холод — целая вечность. И тут он — с душой нараспашку, чистым сердцем и зрелой осознанностью в глазах. Я так долго его искала, что не заметила, как нашла. — Почему ты решила уволиться и уйти с шоу Кордена? Открытый вопрос застает меня врасплох. Соврать или сказать правду? Если совру, буду ненавидеть себя. Если скажу правду — это можно расценивать, как попытку вызвать жалость и привлечь к себе внимание. Я же могу быть с ним откровенной, он поверит, если я скажу правду. Я же могу? — Не питаю слабости к моментам, когда на меня поднимают руку. Стерпела раз, списав на собственную вину и закрыв глаза на горячность, второй раз терпеть не стала, за что получила вдвойне. Этого хватило, чтобы охладить мозги. Раз уж защиты мне негде искать, пришлось поставить точку, — каждое слово по нарастающей. — Выходит, никакого поворота на машине тогда не было? Это Джордж? Стыдливо отвожу глаза, кутаясь в ткань свитера. Мне нечего сказать. Воротит от собственной слабости. Ощущаю легкое движение воздуха — он приближается ко мне. Зачем? Не смотри, не говори, а лучше совсем уйди. Обнимает ладонями моё лицо, большим пальцем поглаживая кожу, отчего я, не желая того, вздрагиваю, покрываясь мурашками. — Тебе было больно? Мне сейчас больно. От его встревоженного, обеспокоенного взгляда. Родинка под лопаткой пронзительно скулит, не давая права лёгким вздохнуть. Это ощущается, как ад. Я не могу сделать вдох, в то время как мое тело продолжает функционировать. Холодно, как в заплесневелом погребе. На моем лице нет ни одной эмоции, только по щекам бесшумно одна за другой скатываются слезы, хотя я и просила их не делать этого. Тёплые губы осторожно касаются виска, постепенно спускаясь ниже, покрывая невесомыми поцелуями щеку, медленно собирая остатки соленой дорожки. Я еще никогда не испытывала такого разлада чувств. Это неправильно, я не должна была позволять себе расклеиваться, с любыми трудностями можно справиться, если приложить усилия. Но это нежно, мягко, тепло, он такой родной прямо сейчас. Слишком близко. Опасно. Остановись, Стайлс. На секунду вспоминаю, каково это: быть завернутой в буррито сильных рук, когда уверенные, заботливые ладони скользят по моей спине, притягивая к подтянутой груди. Перед жаром его тела я беззащитна, оставалось только схватиться за доверительно предоставленные надежные плечи в попытке удержать равновесие. — Не могу найти причину не уходить, — кончик его носа прячется во впадинке за моим ухом, губы обдают чувствительное местечко горячим воздухом. Губами накрываю кожу на гладком подбородке, не открывая глаз. — А я не могу перестать искать повод тебя задержать. Давай ты просто останешься, и я почитаю тебе? Прежние объятия были несмелыми, осторожными, иногда неловкими и неуместными, в этот же раз все по-другому. Я чувствую, как бьётся его сердечко совсем рядом. Я смогла ощутить желание его касаний, когда время пришло. Смогла почувствовать нужду в его взгляде. Поначалу это казалось дикостью — как, если перед моими глазами стоит другой человек, его глаза, его губы, в голове фразы, мимика лица? Как я могу желать взгляда другого мужчины? А он смог. Он победил. Он никогда не должен был значить так много для меня. Мы совершенно чужие друг другу люди, которые давно уже не чужие после всего, что произошло. Хваленые противоречия. И если в своей песне Гарольд не мог прикоснуться к тому, что ему чудилось, то в реальности я могу прикоснуться к своему призраку, который снится мне каждую ночь со дня нашего знакомства. Ровно сорок шесть дней и сорок пять ночей.