reputation

♬ Sonny Rollins — God Bless the Child.

— Так увлечённо слушаешь. Любишь джаз? — голос Джеффа специально или без особого умысла звучит максимально громко рядом со мной. — Если только не в классическом его понимании, где постоянное движение и смена тональностей в духе Джона Маклафлина с оркестром или джаз-фьюжина. Нет, мне по вкусу лёгкий джаз, плавно перетекающий в блюз — неплохо расслабляет. Декстер Гордон, Чет Бейкер, Хелен Меррилл, Джон Колтрейн, Кит Джарретт — определенное и безоговорочное «да». Гарри улыбается одними глазами, нагло щурясь, едва сдерживая на лице дерзкую ухмылку, когда Баскер переводит глаза и картинно вздернутую бровь с меня на него. — Ладно, Стайлс, признаю, ты был прав, когда говорил, что она хороша. — Один-ноль в мою пользу, — с читающимся удовольствием заключает тот в ответ, поддевая кончик носа пальцами. Его голос стал невыносимо хриплым, заставляя меня отвести пристальный взгляд от пучины, которая затягивает быстрее, чем болотная тина. Покачивая вино на дне бокала, я с восхищением посмотрела на саксофониста в углу ресторанного зала противоположного тому, где сидела вся наша компания. Четкие геометрические линии, неброские стены, мраморные полы и лестницы, цветы в больших вазах, тяжелые, бархатные шторы в пол, высокие стулья из дерева с мягкой обивкой и спинками. Вдоль центральной оси установлен длинный стол со стульями. В цветовом плане зал разделен на две части: одну составляют отделанные темными обоями стены, другая более светлая часть — сводчатый потолок. В жемчужно-золотой оттенок выкрашена центральная часть потолка, над столом подвешены три люстры с хрустальным и золотым декором. Аккуратные, небольшие основания колонн выполнены из светлого бежевого мрамора, зрительно они сливаются с высоким керамическим плинтусом, а позолоченные волюты перекликаются с декором светильников. После отшумевшего концерта в Сан-Франциско, который знаменовал открытие тура Гарри, мы, шумной толпой, состоящей из Джеффри — менеджера, Джеффа Баскера — продюсера, Адама, Клэр, Сары, Митча, Луи, меня и Гарольда решили отметить, чтобы дальше все шло только лучше и масштабнее. Баскер не скупился на комплименты — в этом он мастер, расхваливая профессионализм и слаженность команды, а я только кивала головой и соглашалась с каждым словом. Мне нравится каждый участник этой небольшой, но дружной семьи и то, как они взаимодействуют, чувствуют друг друга, завораживает. Я вернула глаза к Саре, концентрируясь на обсуждаемых темах, услышав обрывки слов. — Его жена, похоже, её все обожают. — Одна из тех, кого жаждут все, кроме мужа. — Иногда мы тратим слишком много времени на любовь без взаимности, — тщательно прожевав кусочек хлеба, резюмирует Адам. Джефф внимательно следит за беседой, а выслушав мысли всех, кто хотел выговориться, заключает: — Знаете, в чём ваша беда, молодые? Вы вечно влюбляетесь не в тех, в кого надо. — Вы поглядите на него, старичок, — засмеялся Митч, чем сподвиг и меня улыбнуться. Он всегда такой серьёзный и молчаливый, что непривычно видеть его расслабленным или веселым. Но сейчас, когда Сара приобнимала его за одно плечо с бокалом вина в руке, парень чувствовал себя в своей атмосфере. — Иметь отношения немного схоже с посещением церкви, — мотает головой Клэр, прислонившись к спинке стула. — Либо веришь, либо нет. Если нет, зачем вообще туда ходить? Но если веришь, то нет причин искать доказательства. Я вдруг ощутила резкий скачок настроения вместе с пульсом. Вспомнив собственные сомнения в сторону Стайлса, мне по-прежнему было стыдно за прошлое и настоящее. Я верила ему, теперь верила, но появилась другая проблема — боль, которую я испытывала за всю неправду, что появлялась в прессе, начинала потихоньку душить. Понятия не имею, как он справляется год за годом, но мне так обидно за то, что это продолжает происходить, а я даже никак не могу повлиять, оградить его и мир от лживой сущности жёлтых газет. — Могу я пригласить даму на танец? Поднимаю голову, глазами лениво мазнув по идеально вписавшимся в пиджак с цветочным принтом плечам, сделав глубокий вздох. Стайлс, не сумев придушить в себе провокатора, под стать чеширу улыбается, протягивая мне руку. — Я подумала, что составлю компанию Джеффу. Баскер, услышав свое имя, поворачивается ко мне всем телом и посмеивается: — Не используй меня в качестве оправдания. Если ты не хочешь танцевать — скажи ему. Незримо для окружающих сглатываю, пытаясь привести в лад подрагивающие пальцы. Это просто танец, это не убьёт тебя. Осторожно поднимаюсь, заставляя себя шикнуть на все мысли о том, что насмотревшись на обнимающихся между собой ребят, сама ужасно хотела его обнять. Но когда такая возможность предоставляется, я трясусь, как маленький ребёнок, который сделал что-то плохое и теперь ждет возвращения родителей с работы. Поправляю свободной рукой подол бархатного темно-зеленого платья, позволив себе выпрямиться рядом с Гарольдом во весь рост. Когда я увидела чуть более глубокий оттенок на костюме Стайлса на шоу у Кордена, моментально заприметила прекрасный цвет, а когда несколько дней назад мы с Клэр и Сарой, прогуливаясь по Сан-Франциско наткнулись на уютный магазинчик, я не смогла устоять от примерки и покупки. Вещей я с собой взяла немного, только дорожную сумку и ручную кладь, потому что в чемодане не было необходимости — за месяц путешествий привезу домой хороших нарядов, как и делаю это всегда. В обычной жизни, на низком ходу я уверенно дотягиваюсь до плеча Гарри носом, но сейчас, на каблуках, наконец, видела невозмутимо зеленые глаза и расширившиеся от адреналина на концерте зрачки прямо напротив своих. Это немного иначе, чем он танцевал с Кортни месяц назад в пабе. Это немного интимнее, чем было в первый раз у него дома. Музыка другая — спокойная, тягучая и невероятно приятная на слух, да и атмосфера отличается. — Ты спустилась в зал сегодня первый раз, насколько я понимаю. Как впечатления? Один раз он немного отстраняется, чтобы в следующую секунду притянуть меня ближе. Резко столкнувшись с его телом, из меня словно весь воздух разом выбили. Я опускаю взгляд на цветы на его пиджаке, иногда поглаживая лепестки подушечками пальцев. — Всё время к кричащим фанатам относилась негативно и свысока, да и потом мало что изменилось, я продолжала ставить себя выше них. Хотелось изменить своё отношение, перестать превозносить себя в ранг «особенных» или «не таких», и быть на одном уровне с этими людьми. Понять их, почувствовать эту энергию. — Изменила? — Да, в большей степени. Но часть меня продолжает яро ненавидеть всех тех, кто смотрит не на тебя, а на экран телефона, снимая видео одно за другим. Он улыбается одними уголками губ, слабо сжимая мои пальцы своими. — А ты смотришь на меня или в экран телефона? — Последние два месяца своей жизни я только то и делаю, что смотрю на тебя, — отвечаю ему взаимной улыбкой, слабо качая головой в такт саксофону и гитарным струнам на заднем фоне. — Это хорошо. Потому что если ты не будешь на меня смотреть, я буду грустить. — Верный своему слову, он кивает. Не столь пренебрежительно, как вначале нашего знакомства, но я все же не смогла сдержать закатанные глаза. — Нарцисс. — Гарри, можно просто Гарри. Лукавая ухмылка приклеилась к покрасневшим от вина губам. — Куда вы ездили с Сарой перед концертом? — Секрет, — воздух сгустился, стало тяжело дышать. — Заживёт, потом покажу. — Заживёт? — Гарольд сводит брови к переносице, хмурясь. — Это татуировка? — Одна сегодня, вторая запланирована на завтра. Его глаза и движения вмиг становятся насыщены предвкушающим волнением, с интересом меня разглядывая. Мы привлекаем к себе внимание, хотя, казалось бы, куда ещё больше? — Ты в коротком платье, скрыть их невозможно. Только если... Я широко открываю глаза, понимая ход его мыслей и быстро одергиваю, оглянувшись вокруг себя. — Ладно, — он успокаивающе поглаживает ладонью мою спину и понимающе кивает. Но не проходит и секунды, как нетерпеливый тон заставляет меня вздрогнуть, — дома покажешь? — Гарри! — я кричу шепотом, сжав пальцами его плечи. Совсем с ума сошёл. Он взял меня за руку, другой рукой обхватил за талию, привлек к себе, и только в этот момент я заметила, что меня и рослого кавалера подле сканируют с неуемной завистью, однако в глазах напротив читался лишь беспокойный блеск. — Всё ещё смотрят? — Еще как, — слабо улыбаясь, мне оставалось только слушаться, когда он вёл танец, полностью опираясь на его тело. Кто бы мог предположить, что это может быть так чудесно — очутиться в объятиях мужчины, который абсолютно точно знает, что делает. Пусть на него обращено, пожалуй, большинство откровенных и томных взоров, он продолжал держать меня в своих руках, иногда позволяя себе отвести взгляд в сторону нашего столика. Слежу за его бегающими глазами, и когда вижу, что они останавливаются на худой блондинке, что садится с Клэр, непонимающе хмурюсь. Мне никто не сказал, что мы ждём пополнение гостевого состава. Следую за Стайлсом в сторону нашего столика, аккуратно возвращаясь на свое место возле Баскера, в то время как Гарри опускается рядом с девушкой. Свесив меня максимально снисходительным взглядом, она не задерживает своего внимания и возвращается к Гарольду, который в это время представляет нас друг другу. — Журналистка? Все понятно. Я изгибаю бровь, складывая руки на груди. Говорят, этот жест означает закрытость и возможность оградить себя от влияния других людей. — Забавно вы делаете выводы о человеке по его профессии. В таком случае, я должна сказать: модель? Все ясно. — Это звучало как оскорбление? — она невинно улыбается, качая головой. — Я не то хотела сказать или была неправильно понята. Как только общественность узнала, кто едет с Гарольдом в тур, сразу же собрала всевозможные факты о команде. О тебе я тоже читала, поэтому и говорю, что всё понятно. Элизабет Чарльстон, верно? — Не нужно представляться, раз меня уже так хорошо знают. — Вряд ли она знает тебя хорошо, — на лице Гарольда образовалась по-мальчишечьи хулиганистая улыбка рядом с этой девушкой, отчего в животе стало больно. — Собирательный образ уже сложился в моей голове, — пронзительная пара глаз внимательно меня изучает. — Двадцать три года, знает несколько языков, играет на музыкальных инструментах, имеет длинный послужной список, разбирается в искусстве, пользуется уважением среди товарищей. Одним словом, идеальна. Опять камни в мой огород — это напомнило мне детство и университетские годы. Опять нужно защищаться. Я устала. Медленно и глубоко выдыхаю, все отчетливее ощущая пульсирующие болью виски. — Люди, которые работают на международном уровне, должны быть подкованы и всесторонне развиты, я могу судить по своему опыту, — глубокий голос Джеффа был пронизан непониманием. — Для обычных журналистов это дело последнее. Тут, видимо, личный принцип. — Так ведь не просто журналист, она работает с общественностью, что плохого в эрудиции? — Да, я забыла, — фальшивая, наспех натянутая ухмылка. — Радио и телеведущая, так написано в твоем резюме? — В вашем, я так полагаю, объем ваших бедер? Похвально, это именно то, что не делает меня идеальной, до ваших размеров нужно худеть несколько лет, — свободно откинувшись на спинку стула, я невозмутимо уставилась перед собой, а после обвела всех присутствующих расслабленным взглядом. — Я рада, что Хазза окружают такие прекрасные люди, это делает его мир чище, — наконец, подводит она итог, обнимая руку Стайлса чуть выше локтя. Опять эта кличка, я машинально напрягаюсь. Интересно, ей кто-нибудь говорил, что она носит отвратительную помаду? Ужасно старит. Я смотрела на него, смотрела на неё и пыталась осознать, почему эта особа так сильно меня раздражает. Она не сделала мне ничего плохого, не посягала на моё личное пространство, но что-то внутри нещадно разжигало к ней злость и неприязнь. Можно было бы спихнуть всё на ревность, но увидев её ещё в дверях, она мне уже не понравилась, где связь? К моделям у меня абсолютно адекватное, даже снисходительное отношение — жизнь к ним ничтожно несправедлива, хотя они и сами выбирают её. Нужно сломать спину, колени и локти, чтобы научиться правильно ходить по подиуму. Нужно раскроить нервную систему в ничто, сидя на этих бесконечных кастингах и диетах. Постоянная конкуренция, перелёты, изнурительные съёмки и требовательные боссы, которые могут заткнуть тебя одной только фразой в стиле: «Как я сказал, так и будет. Ты здесь никто». Про хроническое одиночество я даже не буду начинать, потому что закончу только к концу вечера. Просто было в ней что-то. отталкивающее. Может, просто не мой человек.

♬ Ronin Meyer — Come Undone (Duran Duran cover).

Допив остатки вина, моя голова ещё сильнее разболелась. Резко захотелось убраться туда, где тихо, спокойно, где нет людей, и меня не будет тошнить. Видимо, съела что-то не то. Зря я поехала с ними, надо было остаться дома. Сейчас столько свободного времени образовалось после шоу Кордена, я могла бы заняться устными проектами: написать пару статей, рецензий, сценариев, сидя в тёплой кровати, а так шляйся по Америке теперь целый месяц и не знай, куда себя деть и чем занять. Я чувствовала себя крайне подавлено и разбито, эмоциональный заряд сошел к нулю. Может, дело в акклиматизации? Организм перенасыщен или наоборот настроен упаднически, оттого гормональный фон страдает и во мне просыпается такая жуткая, пугающая апатия. Я не хочу ровным счетом ничего на данный момент: ни писать, ни читать, ни гулять, ни находится в этом месте прямо сейчас. Такое случается крайне редко и абсолютно мне не свойственно, поэтому я быстро беру контроль в свои руки, принимая решение попрощаться со всеми, чтобы не давить на атмосферу своей кислой физиономией и не портить вечер. В любом случае, с Джеффри мы будем видеться теперь каждый день, а Баскер... ему вообще плевать, кажется. Склоняюсь к уху Джеффа, стараясь звучать как можно тише и незаметнее: — Прошу прощения, вы не примите это на свой счет, если я буду вынуждена уйти сейчас? Он откликается на мои слова моментально, поворачивая ко мне голову. — Ты в порядке? Что случилось? — Плохо чувствую себя, наверное, просто устала. — Я сейчас вызвову такси, — Баскер выглядит, на удивление, взволнованным, набирая на клавиатуре телефона незнакомый мне номер. Сначала мне кажется, что это банальная вежливость, но зрачки расширяются, когда меня ведет в сторону, он придерживает моё плечо, помогая опереться на свою руку. Черт возьми, почему меня так сильно тошнит? Медленно поднимаю на него взгляд и, силясь, улыбаюсь. Только шумихи вокруг меня еще не хватало. Просто дайте мне возможность добраться до постели, укрыться одеялом и уснуть, я чувствую себя отвратительно. Внутренности сворачивает в тугой узел, грозящий вот-вот раздавить их. Мне хочется спать, но как только я прикрываю глаза, в боку противно тянет, двигая по венам твердый шарик в самый висок, ударив точно в цель — голова готова взорваться. — Мне не нравится твоё лицо цвета стен в этой комнате. Тебя проводить до машины? — Я же англичанка, — улыбаюсь, перед тем увлажнив губы языком, — позвольте мне уйти по-английски. Аккуратно поднимаюсь со стула, придерживаясь за спинку, всеми способами стараясь сфокусировать зрение. Перед глазами размытая картинка, но проход свободен, что позволяет мне незаметно проскользнуть к выходу из зала. Только я без происшествий добралась до двери, меня резко остановили. Нехотя поворачиваю голову на того, кто сильно стиснул моё запястье, врезаясь во встревоженный взгляд зелёных глаз. Нет, только не сейчас, пожалуйста. Дай мне спокойно уйти, я хочу уйти. — Что случилось за пять минут, что мы не говорили? — Все в порядке, нужно припудрить носик, — пытаюсь как можно аккуратнее вытащить руку и без последствий выбраться на воздух, здесь безумно душно. Гарри разворачивает меня к себе, в тот момент, когда я отчаянно пытаюсь опустить голову, хмурясь и внимательно сканируя всё моё тело рентгеновским взглядом. — Я вернусь через две минуты, — улыбаюсь, беззаботно пожимая плечами. — О чем вы говорили с Джеффом? Опускаю взгляд вниз, по одному разжимая сильные пальцы на своей руке, переходя уже на шепот. — Слушай, просто дай мне уйти. Я со всеми познакомилась, пообщалась, этого достаточно для работы. Дальше их есть кому развлекать, вполне достойная замена. Пусти, я не хочу сегодня здесь находиться больше. — Я отвезу тебя, — выдаёт, оставаясь невозмутимым, будто статуя. Это благородно, но немного не в тему сейчас. Особенно, когда твоего возвращения ждут. — Если ты приехала со мной, значит и уехать должна со мной. Прекрати сопротивляться. Наконец, до меня доходит. — Стайлс, ты ничего не должен, мы друг другу не обязаны. Свои обязательства в рамках работы я на сей вечер выполнила, ты можешь не волноваться на этот счёт. Мои слова задели его. В глазах, ловящих любую нанореакцию, плещется целая свора недовольных, но обаятельных чертей. — Причём тут работа? Теперь он меня задел. Я резко поднимаю голову, тихо хихикая, и на секунду вздергивая глаза к потолку, а после с уверенным выражением лица перевожу взгляд на него. — А есть что-то кроме неё? Фокусируюсь на объекте за его плечом. Мой голос стал непривычно хриплым, в груди тесно от сочетания нервов и раздражения, что выросло невидимой стеной между нашими телами. Я повторяю: — Меня ждет такси, а вот кому действительно нужна помощь сегодня, так это Каммиль. — Что за дурацкое имя? — Отвези её домой, будь хорошим. Стряхиваю невидимые пылинки с его плеча и, возвращая незаконно похищенную конечность, выхожу из зала. Вестибюль занимает просторное прямоугольное помещение с высокими потолками. Сочетания бежевых, песочных, золотистых оттенков создают приятный фон, потолок отделан кессонами в форме шестигранников, пол облицован золотисто-бежевыми панно из керамогранита с повторяющимися орнаментальными мотивами, темно-коричневым кантом отмечен периметр. Симметричные участки стен, обрамленные молдингами, отделаны рельефной штукатуркой с цветочным узором. Черт пойми что творится. Вдыхаю воздух всей грудью так сильно, что в боку начинает покалывать, а сердце опять болит. Серьезно, мне стоит показаться кардиологу, это начинает напрягать. Откровенно говоря, мне сейчас вообще все равно, что он чувствует, в голове набатом стучит так сильно, что я едва слышу собственный голос. Первый раз за последние два месяца я искренне не хочу видеть его лицо перед собой. Это схоже с тем чувством, что я испытывала в день разговора с Ником, когда мы утверждали интервью — абсолютное отторжение. Это начинается снова? Или я просто потихоньку еду мозгами? Я бы с удовольствием сейчас посидела в какой-то уютной кофейне с Корденом и его малышом, в юмористическом контексте обсуждая шоу, или пропустила пару бокалов алкоголя с Ником в пабе под одобрительный свист бармена, или провела уютный вечер с Зои в окружении фильмов, вкусной еды и тисканий Налы — не люблю мопсов, но люблю этот комочек. Я хочу прежнюю жизнь, в которой нет Стайлса. Где я не схожу с ума от его взгляда, не вздрагиваю от касаний, не чувствую. Не надо было позволять поцелую состояться, ведь всё изначально провально, и я знала это. Почему нельзя просто отвернуться, пусть и с долей неловкости? Тем более, если ты знала, как вся атмосфера вокруг него на тебя влияет. Слухи, сплетни, факты, какие-то расследования, сфабрикованная информация... дело не в доверии, дело в том, что это разрушает тебя, заставляет плакать и делает больно. В ту секунду у меня словно открылись глаза. Я не хочу быть частью этого. Без кокетства, вежливости, притворства — это всё не для меня. Я стремлюсь к уюту каждый прожитый день, к спокойствию, к расслабленным улыбкам, к неспешным путешествиям, к наслаждению каждым моментом. С ним это никогда не будет возможным: всегда стресс, всегда на бегу, на лету, всегда с кучей посторонних людей за кадром. Во имя чего? Такие люди, как Шарлотта с радостью примут подобную участь, в буквальном смысле готовые убить за одну только возможность. Мне все досталось легко и абсолютно бесполезно, потому что «прикоснуться к звездности» я никогда не стремилась. — Остановись. Черт возьми, ты все равно далеко не уйдешь — ты на каблуках. У меня уже глюки или это действительно голос Стайлса за моей спиной? Оглядываюсь, мои брови непроизвольно летят вверх. Мы попрощались, что ещё могло случиться? — Ты прямо сейчас что-то пытаешься от меня скрыть. Что с тобой происходит? — Все мысли такие мерзкие и не стоят твоего внимания, я хочу оградить тебя от этого. Пожалуйста, вернись к друзьям. Пришлось посмотреть на него, взгляд зелёных глаз нервно и обескураженно гулял по моему лицу, а брови нахмурились. Я не могла произнести и слова, хотя чувствовала ураган на кончике языка. Не дай ему состояться, Гарри, уйди. — О, как это мило. Но я мальчик взрослый, смогу справиться с шумихой в песочнице, как думаешь? — Прекрати ерничать, я говорю серьёзно, — мой взгляд стал ещё более поражённым. — Я отказываюсь мириться с тем, что ещё и я принесу тебе проблемы. — Жизнь и есть череда проблем, которые мы, пыжась, стараемся решить. Мы заключили договор о доверии несколько недель назад. Ты либо придерживайся правил, либо вовсе его расторгай. — Неустойку в каком размере я должна оплатить за расторжение? Его зрачки расширяются от моей смелости, он остановился, не в силах подобрать слова. Не ожидал. Я сама не ожидала. Просто накопившийся «бум» в голове резко взорвался и теперь этот поток лавы уже не остановить. — Что ты делаешь? — Я позвоню завтра Джеймсу, они пару недель будут в Лос-Анджелесе, потому что готовят несколько передач подряд с разными знаменитостями. Шарлотта с радостью приедет и поможет, соберет нужную информацию обо всех твоих выступлениях, отправит мне материалы, а я уже напишу статью. Стук сердца отдаётся в ушах, я расфокусировано моргнула, сглатывая, и сжала челюсти добела. — Это звучит, как полнейший бред, причём тут Шарлотта вообще? Его лицо дрогнуло, не смея искать поддержку вокруг себя, Стайлс покачал головой, будто пытаясь стряхнуть дурной сон. — Всё не может так закончиться, оборваться, это неправильно. — Всё уже закончилось, — я смотрю на пустую улицу, в конце которой мигают фары такси, делая шаг в сторону Гарольда. Он остается неподвижным, только глаза следят за каждым моим движением. Моя ладонь проводит очертания подбородка, впервые я позволяю себе такой тон по отношению к нему, — мой хороший. Ты так много заставил меня испытать, такие искренние чувства, такой свет. Не позволяй им сломать это в тебе, хорошо? Ты такой солнечный и одновременно почерневший, выгоревший от всего, что с тобой произошло за эти годы. Спасибо, что мне посчастливилось видеть, говорить, держать тебя в своих руках, быть рядом. Но ты должен понять, что это не для меня, ты должен отпустить. Пожалуйста, не держи на меня зла, только не держи меня зла. Ты просил письмо. Достав из клатча продолговатый конверт, я вкладываю его в руку Гарри, не смея больше смотреть в глаза, и спешу в сторону машины на углу соседнего здания — так будет лучше для всех. Не помню, в каком состоянии я добралась до арендованного для всей команды дома. Двухэтажный комплекс вмещал в себя много комфортных комнат для спален, удобную кухню, две ванны, зал с тренажерами и просторную террасу с бассейном. Парни заняли первый этаж, отдав второй нам, девушкам, поэтому мне, Клэр, Саре и Лу не приходилось переживать о личном пространстве — его у нас оказалось предостаточно, и без надобности в него никто не влезал. Что делать дальше я смутно представляла: ждать утра мне не хотелось, уж лучше сразу собрать вещи и уехать в аэропорт, но тело жутко ломало, сердце и голова трещали, все симптомы указывали на то, что нужно либо ехать в больницу, либо выпить таблетку и дать немного покоя. В любом случае, Гарри сегодня вряд ли вернется домой, а если и так, то точно не заявится ко мне. Я могу выспаться, привести себя в порядок, собрать вещи и, не привлекая всеобщего внимания, тихо уехать домой. Аккуратно поднимаясь по лестнице на второй этаж, я не стала включать свет, потому что вспомнила, что Гарри — стилист Стайлса после концерта сразу поехал домой, ссылаясь на плохое самочувствие. В потемках добравшись до своей спальни, я плотно заперла дверь, чтобы избежать нежданных столкновений или расспросов — кто знает, с каким настроением ребята вернутся из ресторана, мне сейчас нужна изоляция. Влезаю в белую пижаму с вишнями — подаренную Стайлсом, зачем я вообще её взяла с собой? — и падаю на мягкую поверхность кровати, укрываясь одеялом с головой. Дико морозит, сердце колотится, вот-вот выпрыгнет из груди. Это похоже на паническую атаку, которая не тревожила меня уже несколько лет. Неужели опять возвращается? Ох, я подумаю об этом потом, сейчас мозг решил внезапно отключиться, как только оказался на подушке.

♬ Niall Horan — Too Much To Ask.

Из дрёмы я пришла в себя спустя пару часов, хотя голова болела так, словно я пролежала несколько минут. За окном темень и дождь барабанит по стеклам, только сильнее вынудив съежиться и закутаться в одеяло, но встать мне все же пришлось — вещи сами себя не соберут, билет не забронируется, машина не вызовется. Вечер — прекрасное время, когда в голову лезут уютные и теплые размышления о чем-то приятном. Это время, когда приятно расслабиться, изредка отпивая горячий, ароматный чай из любимой кружки, время вдохновения и поэтического настроения. Но когда он проходит в размышлениях о своих поступках, ошибках, очевидных провалах, время тянется настолько медленно, что, кажется, будто проходит не вечер, а год. В дверь тихонько постучали, отчего горло досадно запершило — голосов я не слышала, звука подъезжающего транспорта тоже, значит, там может стоять только два человека. И у обоих одно имя. Откладываю вешалку с блузкой в кресло, неспешно хлопая защелкой. Дверь со скрипом открывается, я поражённо опускаю плечи. Мне достаточно увидеть только маленький кусочек ткани его белой рубашки, чтобы напрочь забыть о том, что совсем недавно я не хотела его видеть. Что за глупость и самовнушение на фоне злости? Я только его и хочу видеть двадцать четыре на семь. Выходит, это все же была ревность? Тогда я тотальная идиотка и оправдания мне нет и не может быть. — Мне нужно четко знать, что происходит между нами, и как ко всему этому относишься ты. Я пропустила его в комнату, закрывая дверь, все еще находясь на безопасном для себя расстоянии. Тело вмиг покрылось мурашками, правда, причин явления я так и не поняла — не было испуга, я чувствовала себя уравновешенно. Чего не скажешь о разброде моих мыслей пару часов назад. Гарольд сел на кровать, скрещивая ладони на ногах, я сделала шаг в его сторону, накидывая одеяло на уставшие подрагивающие от ночного холода плечи, обтянутые тканью белой рубашки. Примостилась рядом на пол и уткнулась лицом в его колени, ощущая, что опять начинаю плакать. Весь вечер не могу успокоиться — мне больно от того, что я причиняю ему боль своими уходами, истериками, взрывами. И, казалось бы, главной проблемы с доверием лишились, так новые подоспели в ту же секунду, не давая вздохнуть. Я не хочу, чтобы он чувствовал себя плохо и в итоге все делаю для того, чтобы он так чувствовал себя. Мне так хотелось стать тем человеком, который всегда всё понимает, поддерживает и ничего не требует, с которым легко и приятно, хочется быть рядом. Я так сильно хотела быть лучше, выше этого, отсекать всю грязь и не впускать её в свою, в его жизнь. И как же сильно я себя разочаровываю, когда происходит нечто подобное, когда я сдаюсь, а моя вера оказывается недостаточно сильной. Я даже уйти по-человечески не могу: молча и без драм. — Много выпил? Неоновый луч от подсветки в углу падает немного косо, освещая малую часть его глаз, обращенных в пол и щеки, реагирующей на мои слова манерной ухмылкой. — Намного меньше, чем хотел и то, пару минут назад. Никчемный из меня алкоголик. — Достаёт из кармана скомканный в несколько раз открытый конверт, спуская его по моему плечу в руки. — Прочти, я не смогу сейчас воспринимать это глазами. Пытался несколько раз, — сокрушенно качает головой, — не могу. Я молчу, проглатывая тяжёлый ком в горле, едва шевеля пальцами, раскрываю листы, разравнивая их, все еще прислонившись виском к колену Гарольда. Снова буду плакать.

«Если кто-нибудь спросит о моей жизни, я всегда буду упоминать и тебя. Всегда буду начинать с того дня, как впервые увидела тебя. Как, вследствие этого, изменилась вся моя жизнь. Продолжу с того, как мой взор пал на тебя и как я подумала, что всё это время, всю жизнь я была слепа. Я прежде не видела того, кто лишь одной улыбкой способен столько всего передать. Кого-то, со столь прекрасной искрой в глазах, что каким-то образом заставляет меня почувствовать себя хорошо. Возможно, я поняла именно в тот момент, что, наконец, достигла своей цели, а мои глаза теперь будут сиять так же ярко, как и твои. Я узнала, что в тебе есть та часть меня, что я давно искала.

Я поведаю им о волшебстве твоего голоса, и о твоём смехе, что способен исцелять. Расскажу о твоей индивидуальности, что вдохновляет миллионы, о твоей подкупающей вежливости, и твоём прекрасном, невероятном сердце. Оно дает надежду всякому, кто уже потерял веру. Я мало знаю о тебе или о себе, когда дело касается тебя. Я не знаю, какой ты вдали от всех глаз, но я хотела бы знать. Я и впрямь ничего не знаю, но если когда-нибудь будут спрашивать, кто вдохновил меня, я всегда буду упоминать тебя. Я расскажу им о том, что ты никогда никого не разочаровывал. Поведаю о том, каким невероятным ты был. Всегда рядом, чтобы помочь неважно кому, неважно где, неважно как. Расскажу, что забота твоя была не для того, чтобы приняли тебя, а чтобы сделать людей счастливыми. Мальчик, которому нравятся сентиментальные романтические фильмы, свидания, цветы, нежные поцелуи. Мальчик, которого переполняет обожание и благодарность, который может плакать без страха осуждения.

Если меня спросят, кто это был, я скажу им, что это тот, кто заставил меня рыдать из-за разделяющего нас расстояния, когда мы не вместе, но тот, кто творил великие дела и безоговорочно завоевал моё сердце. Я скажу, что он сделал меня настолько лучше и счастливее, что я никогда не смогу отблагодарить за это в полной мере. Он никогда не должен был так много значить для меня. Но так уж вышло и это единственное, что сдерживает меня, потому что это чувствуется как ад — даже малейшее предположение о том, что его может не быть в моей жизни.

Вы знаете, каково это, когда вы смотрите на солнце? То, как оно ослепляет, и вы вообще ничего не видите? Это он. Тот, кто заставляет мое сердце биться так быстро. Я не могу отрицать, что значение моего счастья с недавних пор — его имя. Его существование стало моим падением, но я не могу по-другому, потому что ничто не делает меня печальнее, и ничто не делает меня счастливее, чем он. Я чувствую, что меня никто не понимает и что я должна скрывать свои чувства, но я знаю, что могу рассказать ему все, потому что он заботится. Я так стараюсь, но не могу вытащить его из головы. Я восхищаюсь его зелеными глазами, медленным и невнятным произношением. Мне нравится видеть его ямочки, потому что это означает, что он улыбается. Мне нравятся его встревоженные взгляды и то, как он относится к другим. Так просто, но так идеально для меня.

Если бы я только могла путешествовать по всему миру, просто чтобы увидеть его улыбку, обнять, быть рядом, когда ему плохо, потому что ненавижу видеть его грустным, я бы сделала это. Такие люди, как он, делают жизнь достойной жизни. Он — лучший пример хорошего человека, прекрасного, доброго, красивого, щедрого, приличного, любящего, почтительного, уверенного. Просто потрясающего человека. Я никогда не встречала таких раньше. Он тот, кто он есть, и если вы ему не нравитесь, тогда это отстой для вас, только вот он никогда не оскорбит, не будет унижать, найдет способ быть вежливым и уважительным, даже если вы этого не заслуживаете. Он — всё, к чему я стремлюсь. Всё, чего я желаю миру. Всё засунули в этого человека внешне столь же потрясающего, как и внутренне. Его зовут Гарри. Гарольд. И если, из любопытства, меня спросят, где ты, я скажу правду — я не знаю где ты. Но я надеюсь, что у тебя все хорошо».

Несколько минут мы просто сидим в тишине и глубоком молчании, каждый в своих мыслях, но спустя паузу он наклоняется, чтобы забрать у меня из рук листы и пробежать взглядом по строчкам самостоятельно. — Ты лгала, когда писала это? Отрицательно мотаю головой, вытирая подушечками пальцев скопившиеся капельки в уголках глаз. — Тогда тебе не нужно никуда ехать, твоё место здесь. Что стоит между нами, кроме нашего упрямства? — Я уже говорила о своих чувствах. — Тогда ты говорила на эмоциях, а это всегда всплески, в ходе которых ты можешь не до конца осознавать, что произносишь. Скажи, что ты чувствуешь сейчас. В его голосе было столько надежды, словно он всеми знакомыми и незнакомыми фибрами ожидал, что я скажу что-то противоположное тому, что сказала пару часов назад. Я пребывала в немом недоумении от этой картины, подняв к нему голову. Весь образ, выстроенный в моей голове, рухнул в ту же секунду. Молчаливость, серьёзность, концентрированность, плавно перетекающая в закрытость. Под маской полной уверенности и развязного кокетства скрывалась такая же нерешительность и эмоциональность, какая была присуща мне. — Какая разница, что чувствую я? Ты закрылся и не говоришь, что чувствуешь. Зеленые с серым отливом глаза, покрасневшие и слезящиеся, все равно сияют, хотя и совсем уж раздосадовано. Он торжественно усмехнулся собственной беспомощности, откидывая с моего лба пряди волос. — Посмотри, что ты со мной сделала. В его словах моя погибель, они сталкивают меня в пропасть. Только сейчас я понимаю, что добралась туда, куда другим вход воспрещен, тому доказательство расширившиеся и потемневшие зрачки. Никогда ещё я не слышала настолько открытого вызова в свою сторону. Задумывалась ли я, что могу на кого-либо так сильно влиять? Хотела этого? Если только в самых смелых мечтах. Словно наблюдаю за кем-то, но потом оказывается, что и этот взгляд, и движения, и слова предназначены мне. Взгляд другой, он весь другой. Самое необъяснимое теперь то, что я готова ползти по битому стеклу ради одной лишь его улыбки. — Если ты уйдешь сейчас, все действительно закончится. Я уважаю твой выбор. Но я не хочу, чтобы это заканчивалось, потому что чувствую себя лучше рядом с тобой. Несколько недель я хожу и не знаю, как сказать о том, что ты — всё, о чем я думаю. С каждым днем ощущаю, что нужда в тебе растет, не знаю, как это остановить. Именно поэтому ты здесь, а не дома сейчас — я не хочу тебя отпускать. Но если мне нужно это сделать, достаточно одного твоего слова. Пока он серьезно произносит свои мысли вслух, ни секунды не стыдясь того, как сентиментально они могли бы звучать, я подлезаю ближе, пользуясь моментом и обнимаю ладонями напряженные запястья, на одном из которых все еще закреплена повязка. Растираю и целую холодные пальцы, каждым действием стараясь донести негласную мысль — я не хотела причинить вред своими словами, я хотела помочь, возможно, обезопасить. — Не хочу, чтобы ты меня отпускал, просто не знаю, что сделать, чтобы всё стало лучше. — Это она? Шепот громче крика, тело прошивает неконтролируемая дрожь от жадного взгляда, сфокусированного на одной лишь точке меня — сгиб правой руки, чуть ниже локтя с аккуратной татуировкой. Проводит пальцем по коже, всматриваясь в надпись «free spirit».

♬ SoMo — Or Nah (Rendition).

— Поздравляю с началом тура, для всех нас это стало огромным и важным событием. Сегодня ровно два месяца, как мы познакомились, — слабо улыбаюсь, пожимая плечами, и смотрю в сосредоточенные глаза. — Дикий дух, сколько бы раз другие не пытались тебя приручить, помни, что ты свободен. В долю секунды он оказывается практически смертельно близко, усадив меня на свои колени, обеими руками обнимая лицо, чтобы не выбралась, с напором целуя губы так, словно боялся, что если остановится, его оттолкнут. Я ведь даже не собиралась. Тянусь ладонями к желанной части тела, обхватывая напряженную шею, чувствуя под пальцами каждую проступающую вену, в то время как крепкие руки обнимают мою талию, не в состоянии больше сдерживать вспыхнувшее возбуждение. Каждую мышцу током бьет и коротит что-то внутри, разрядом под самые ребра, кожу обжигает каждое касание жадных рук, тормоза заклинило, да и к черту их. Подаюсь навстречу, неспешно расстегивая верхние пуговки на рубашке, оголяя ключицы, кончиками пальцев невесомо скользя по очертаниям татуировок. Поздно трепыхаться, птенчики. Поднимаюсь вверх, снова обхватывая обеими ладонями основание шеи, на этот раз намного смелее сжимая кожу. Стайлс спускается цепочкой медленных поцелуев по скулам, линии челюсти, за ухом, неожиданно сменяясь зубами. Громкий хриплый стон оказался заглушен вовремя подоспевшими губами, буквально вытаскивающими меня из пропасти. Еще немного и я бы потеряла сознание. На пару секунд я упускаю возможность дышать, слышать и даже смотреть, ощущая мир в одной единственной точке — обычно розовых, сейчас же бордовых губах, сладко терзающих мою кожу. Нависаю сверху, заставляя его поднять голову, цепляясь за спутанные на затылке волосы, штампуя кожу на ключице, словно степлером, стискивая плоть зубами. Мягко зализываю ранки, поверх снова и снова оттягивая губами, сходя с ума от податливости рук на моей спине, что уверенно подбираются по позвонку к лифу, расстегивая лямку, благодаря чему грудь, освобождаясь от давления, аккуратно опускается под футболкой ниже, упираясь в твердую грудную клетку напротив. Губы пульсируют от скользящего по ним языка, который толкается в приоткрытый рот, не давая передышек на лишний вздох. Тела прогибаются, подстраиваясь друг под друга, мои руки рефлекторно тянутся к поясу брюк, с предельной концентрацией расстегивая пуговки. Воздух густеет, смешивая запахи обоих, он больше не может думать ни о чём, кроме моей взаимности, поэтому задирает футболку до неприличия высоко, вздрагивая от мазохистского удовольствия созерцания обнаженного и всецело принадлежащего ему тела. Дыхание Гарри сбивается, но сам он изнывает от любопытства, нетерпеливо стаскивая ткань полностью. Удовлетворенно улыбается, проводя большим пальцем по лепесткам веточки под левой грудью, в неконтролируемом движении опускается, касаясь рисунка губами. Мой довольный стон резонирует от стен, я тут же прикусываю язык и губы, слыша голоса на первом этаже. Сначала они звучат совсем глухо, словно через призму, но с каждым поцелуем Гарольда становятся все отчётливее. Почему мне плевать? В любой другой момент, любого другого, я бы заставила остановиться. Сейчас я бессильна, он понимает это, потому что продолжает языком обводить очертания татуировки, никак не реагируя на посторонние звуки. Мне нужно больше. Дрожаще расстегиваю остатки пуговиц, добираясь пальцами до запретных раньше мест, оголяя расписанные татуировками руки, идеально подтянутый живот, ладонями упираюсь в крепкую грудь, местами вспоминая, что неплохо бы дышать. Требовательные ладони, как само воплощение порока, скатываются по моим бедрам, сильно сжимая кожу — безобидные вишни на пижаме ещё никогда не были свидетелями такого накала температуры. Меня ведет от ярко читаемого запаха желания в каждом прикосновении, перед глазами темные пятна, я наощупь нахожу ширинку брюк, нетерпеливо дергая молнию, потому что уже сводит судорогой каждое нервное окончание, мне до невозможности не хватает ощущения тела, а не материала костюма. Хитрый прищур, ухмылка маньяка и звонкий шлепок по заднице быстро приводит в чувства, заставляя выгнуться навстречу и просить ещё. Мои пальцы пробегают вдоль позвоночника, теряясь среди дурманящего взгляд и голову мускулистого тела, подвигаясь ближе, в поисках нежных и в то же время грубых ладоней. Пожалуйста, ещё. Я хочу ещё. Прижиматься своими бедрами к его, прижиматься к нему, целовать эту ямочку на щеке всю свою жизнь, приклеиться и не отпускать. Не отвечать было невозможно. Язык ворвался в приоткрытый рот, сплетаясь с языком, кусая губы, подчиняя и обезоруживая, снося невидимые преграды. Мотнув головой, чтобы сбросить упавшие на лицо пряди волос, выгибаюсь, с трудом отлипая от плоского живота Гарольда, мои мышцы с благодарностью натягиваются, как тугая струна, а кожа, пропитанная похотью, не может не радоваться прикованному к ней взгляду. Семь секунд, чтобы стянуть мои шорты и его брюки, четыре секунды, чтобы избавиться от нижнего белья, одна секунда и мутный взгляд глаза в глаза, чтобы окончательно лишиться рассудка. Прохладные простыни остужают разгоряченную кожу, когда Стайлс падает на спину, притягивая меня к себе за заднюю часть шеи, внутренности разрывает чем-то невероятно сильным от необходимости быть ближе. Гарольд ринулся вперёд, соединяя наши губы, рука скользнула на ягодицы, начиная их поглаживать, чуть сжимать, дразнящими движениями проникая между ног. Я взрывалась от того, как он касался меня без использования рук одним только взглядом несколько месяцев подряд, но сейчас. я впитывала каждое касание, стук сердца отдавался в ушах, заглушая даже самую громкую музыку внизу. Чувствую лишь его запах и уверенные прикосновения, мне ничего не нужно кроме этих рук, губ, глаз. Только они, так близко, что запредельно. На грани с безумием. Ладони плавно прошлись в местах изгиба лобка, попеременно меняя площадь соприкосновения, но наглые пальцы даже не думали останавливаться на этом, по спирали скатываясь ниже. Я обхватила обеими руками его голову, цепляясь за уплывающую реальность, в физической невозможности отвести взгляд от чернеющей радужки напротив. Чуткие подушечки нащупали клитор, слишком резко проникая внутрь, а после так же неожиданно выскользнули, перекатываясь на самый кончик пальца. Мои зубы уцепились за кость ключицы, беззастенчиво охватывая её губами, с силой втягивая и посасывая, вылизывая жадно и мокро, чувствуя, как частит пульс под его кожей. Оставляю мокрые, алеющие следы, не особо заботясь тем, каким образом он собирается их скрывать. Беспрерывно двигая со стороны в сторону пальцами, сила нажатия и темп увеличились, часто выскальзывая из горячего нутра, и снова проникая. Я сглотнула, сжалась, задышала чаще, руки дрожали, совершенно не поддаваясь контролю. Вдруг пальцы проникли глубже, практически на всю длину, а прерывистое дыхание и горячие губы ткнулись мне прямо в ухо, окончательно оглушив смех на первом этаже, мои ощущения и весь мир целиком. Я двинула бедрами назад и немного вниз, мышцы начали сокращаться, живот стал твердым, глаза закатились сами собой, а волна тепла и разряда тока прошла по нервам, ударив в мозг. В полумраке ни черта не разобрать, лишь силуэты, размытые очертания, даже неоновая подсветка в углу комнаты не спасает. Фокусируюсь на безнравственных губах, сейчас изогнутых в довольной, с легким налетом безумия предвкушающей усмешке. Якорь, поселившийся на его запястье, больше не давал мне надежды на спасение, безопасность, прочность, он топил меня в собственном желании с головой, позволяя лишь подчиняться. Длинные пальцы мазнули по ноге, губы сменились зубами за моим ухом и влажной головкой у окончательно расслабившегося и мягкого входа, полностью готового его принять. Прикосновение горячего языка к соленой коже, одновременно резкий, сильный толчок, он туго заполняет пустое пространство внутри собой, я ощущаю наполненный спазм внизу живота. Едва поддаюсь вперёд, ладонями опираясь на матрас возле его головы, силясь облизать сухие губы, но толку мало, во рту окончательно пересохло. Широкие мужские ладони обвели выступающую цепочку позвонков на моей спине, тело само собой извивалось под его руками, от меня больше ничего не зависело, контролировать процесс просто невозможно. Теперь тело само льнуло, просилось, жалобно скулило, говорило с ним наедине, насаживаясь всякий раз интенсивнее, вплотную сплетаясь. Нежно проводя одной рукой по ложбинке между грудей, ребрам, скользя по бархатной коже живота, я чуть приподнялась, задерживаясь на торчащих тазовых косточках, сильно упираясь в них ладошками. Тёмные глаза, наполненные потребностью двигаться быстрее, погружаясь в тепло, не отводили от меня взгляд. Я первая прервала зрительный контакт, лишь бы только сдержать рвущийся из глубины горла стон, прокладывая путь языком и зубами от челюсти к ключицам. В животе стало очень тепло. Закрываю глаза, вбирая беспорядочные ощущения, которые он высвобождает и огонь, пожирающий мое тело и мои мысли. Слышу свой стон, рефлекторно двигая в такт бедрами, и поражённо выдыхаю следом, не в состоянии остановиться — вся внутренняя энергия собирается в самой маленькой точке тела. Чуть приподнимаю голову, сцепив зубы на шее, посасывая кожу, обводя кончиком языка родинки. Напряжение и ожидание поднимаются до высшей точки, томясь тяжёлым грузом на наших плечах и планку окончательно срывает. Спинка кровати с жалобными постукиваниями сталкивается со стеной, внутри узко и горячо, не переставая пульсировать, он вбивается остервенело, жадно, быстро, капли пота скользят между лопаток к копчику, волосы липнут к вискам и лбу. Мой хриплый стон ощущается таким чужим, несвойственным мне, от движений внутри я распадаюсь, зачем-то бесполезно пытаясь собрать себя по частям заново, только сильнее от того опадая в крепких руках, что направляют мои бёдра, ловя губы, не сбавляя темпа, как сумасшедшие. Руки болезненно сжимают, царапают, гладят бабочку на груди, живот, ямочку пупка, в какой-то момент я запуталась, где чье сердце бьется, они звучали тон в тон. На кожу словно высыпали сотню маленьких иголочек, посылая по венам разряды к мозгу — взрыв оказался неизбежен. Тугой узел в животе развязался и ослаб, в голове стало пусто, в носу задержался густой, концентрированный запах. Не в состоянии трезво мыслить, я сглатываю, среди бездонного количества вещей находя твердые плечи, уткнувшись в них мокрым лбом. Несколько секунд не двигаюсь, позволяя телу и моменту задержаться, полноправно ощущая хоть и временную, но сильную истому. Едва приподнимаю голову, провожу кончиком носа по острой линии подбородка, вынуждая Гарри шумно дышать и, слабо прикусив скулу, охватываю стенки члена внутри себя, тесно и плотно их сжимая. Тело подо мной живо напряглось, с рвением толкаясь вверх, но я лишь медленно и уверенно пригвождаю его бедрами к простыням, едва слышно насаживаясь целиком, до основания. Замираю на месте, большими пальцами проводя по горлу, чувствуя движение адамового яблока и бьющийся пульс, вены, облизываю губы. Сначала его брови в недоумении лезут к переносице, желая меня остановить, но когда я плавно перекатываю внутри себя его плоть, двигая бедрами по кругу, лишь молча откидывает голову назад, а я удовлетворенно улыбаюсь, удерживая его затылок на весу в своих пальцах. Я ощущаю, как каждая частичка его тела откликается на меня, податливо отдаваясь, доверяя, совершенно новые чувства накрывают мой разум, мои глаза, даже мои движения. Они становятся смелее, решительнее, потому что чувствуют тотальную взаимность на каждую несущественную мелочь. По-настоящему чувствую необходимость, трепет, жажду. Пелена, окутавшая мои глаза, заставила поверить, что я действительно могу всё сделать, достаточно ему только попросить. Страшное, опасное, губительное, но дьявольски вожделенное и опьяняющее чувство. Я могу делать всё, что только захочу. Наклоняю голову и, продолжая исступленно качать бедрами, сидя на его ногах, невесомо касаюсь приоткрытых губ, не давая возможности ответить. Отпускаю кожу, спустя несколько секунд возвращая губы в прежнюю точку, полностью повторяя губами движения мышц внутри, плотно зажимающих головку. Прогибаю тело навстречу ему, болезненно медленно, каждый раз до самого основания, позволяя целиком помещаться и владеть, издавая приглушенные звуки в губы. Гарольд неразборчиво шепчет моё имя, умоляя о большем, теперь мой круг увеличивается, я описываю контур его губ, огибая челюсть и подбородок, покрывая теплыми поцелуями кожу, отчего он теряется и не сразу замечает, что я повинуюсь просьбе, мольбе или приказу, уже неважно, аккуратно и неспешно приподнимаясь. Слабо покачиваюсь, скользя по всей новой внутри себя длине, сконцентрировав внимание на чувствительной багровой головке. Он вдруг поднимает голову, отвечая на поцелуй, оттеснив все постороннее далеко дальше от меня, и делает так уже не в первый раз. Когда губы сомкнулись на моих, я оттянула зубами нижнюю, быстро отстраняясь и проводя по распухшей коже подушечкой большого пальца. Мой мир уходит из-под ног все время, а он будто чувствует это, в самые неподходящие моменты (иногда в подходящие, потому что это то, что способно вытащить из самой глухой дыры) и заставляет думать только о нём. Редкий эгоист попался. Он нарочно отодвигается назад и, спустя мгновение, входит до конца, приподнимаясь мне навстречу. Это повторяется снова и снова. Дразнящий ритм и краткие моменты, когда он полностью во мне, доводят до исступления. Томительное ощущение течет по жилам, как адреналин, тело принимает его в себя опять и опять, совершено позабыв о смущении и приличии, требуя касаний плоти. Загипнотизированная пылающим взглядом, я глотаю воздух, кивая на немой вопрос в его глазах, разрешая обхватить теплыми ладонями свои бёдра и с громким шлепком по коже быстро опустить на себя. Сжавшись, прилипаю к его животу и груди воспаленными дрожащими и твердыми сосками, обеими руками приникая к плечам, уткнувшись лицом во взъерошенные волосы. Толчки ускоряются, становятся быстрыми, короткими, мощными, заставляя тела обоих подчиняться единому ритму, уже оставшемуся лишь животному инстинкту, швыряя друг друга в состояние абсолютного забвения. Музыка становилась все громче и быстрей, дыхание сбилось к чертовой матери, воздух казался густым и тягучим. Упираюсь коленями в матрас, ощущая от обилия естественной смазки при каждом движении до жути пошлое хлюпанье и шлепки соприкасающихся тел. Его бёдра чаще поднимаются вверх, безжалостно тараня моё тело так, что я сама ускоряюсь, ускоряюсь... и резко открываю глаза, когда он, поймав зубами сосок, проводит по нему языком, слегка втянул в рот, пробуя кожу на вкус. Под коленями начинает покалывать, я чувствую нервные окончания в своём теле там, где раньше и не догадывалась об их существовании, кровать жалобно скрипит от ритмичных толчков, но я не могу остановиться, усердно опуская и поднимая бёдра. Судорога, сводящая мышцы живота, напряжение и поджатые пальцы ног, я слышу хриплый стон, который принадлежит не мне сквозь глухую стену в ушах, не планируя того обнимаю лицо Гарри и слишком медленно, слишком слабо касаюсь его губ, вбирая в себя все эмоции и чувства. Само только осознание того, что я могу кого-то настолько возбуждать, притягивать, быть желанной и нужной уже готово напрочь выключить мыслительные способности. Стоит ли упоминать, что раньше я в свой адрес испытывала крайне редко? Думаю, все люди сталкиваются с этим, ничего необычного или примечательного, к сожалению, но когда тебя встречает другая реакция, голову окончательно сносит. Стоило только ему сильнее и настойчивее впиться ногтями в мои ноги, как я сломалась, опуская голову, тихо постанывая на ухо. Невыносимо сильно. Невыносимо близко. Невыносимо сокровенно. Несколько раз его бедра толкнулись вверх, ощутимо дрожа, кожа горела, но я нашла в себе силы довести желаемое до конца так, как он сделал это в мою сторону дважды. Опустив одну руку вниз, прикоснулась к члену рукой, подразнивая основание, прежде чем обхватить сильнее, обвести пальцем головку, провести по уздечке, он выгибается, шепчет что-то лихорадочно, неразборчиво, я слабо улыбаюсь, услышав рычащий звук, и облизываю пересохшие губы. Покорный. Чувственный. Восхитительный. С усилием сжимаю пальцы, поддаваясь мощному наплыву новых ощущений, рука сжимается крепче, обхватывая, скользя, лаская, и когда я вижу, как его зрачки медленно ползут верх, глаза закатываются, а из губ вырывается непрошенный стон, рефлекторно надавливаю большим пальцем на головку, вызывая тягучий белый поток, липко и вязко склеив наши животы друг с другом. Тянусь в пространстве, без ориентира отыскав пылающие губы, с самозабвением встречающие мои.

♬ The Weeknd x One Direction — Wicked Games x Stockholm Syndrome.

Тело словно растеклось, расплавилось, не в состоянии даже толком опереться на ладони, мне пришлось опуститься на плечо Гарри, чтобы окончательно не въехать лбом в матрас. Вдох. Выдох. Вдох. — Я должен спросить! Мы не договорили, — пьяный голос Митча за дверью вынуждает приоткрыть веки, но голову я повернуть так и не смогла. — Давай ты спросишь потом? — о, а вот и Сара. — Она наверняка уже спит, Джефф же сказал, что ей стало плохо, и поэтому она уехала. Стайлс, не открывая глаз, улыбается, одну руку запустив в мои волосы, перебирая спутанные пряди. — Тебе плохо? — Катастрофически, — выдыхаю горячий воздух куда-то вглубь пространства между его затылком и простынями, губами прижимаясь к изгибу шеи. — Но утром обязательно, — настаивает бунтующий парень, отпрянув от ручки двери. Мой лягушонок молчаливый. Обниму его завтра. — Умничка, пойдём со мной. — Ты славная, — замечает, ворча Митч, врезаясь в стену, отчего по панелям прошелся небольшой гул. Сара смеется, а спустя пару секунд и звуков отдаляющихся шагов, голоса совсем стихли. — Где ты была так долго? Я ждал несколько часов у двери и много думал. Все эти размышления весьма переоценены, знаешь ли. Шепот обволакивал сладкой тягучей дымкой, теплые пальцы вычерчивали какие-то ломаные линии на задней части шеи — там какие-то точки особые? Это так приятно, шевелиться совсем не хочется. — Давай дозировать? Как только почувствуешь, что это давит на тебя, сразу отвлекайся на то, что вызывает положительные эмоции: путешествия, книги, фильмы, и тогда будет много лучше, легче, — бормочу, силясь открыть глаза. — Как только я чувствую, что это давит на меня, я смотрю на тебя. Где ты была? Я приподнимаю голову, аккуратно упираясь подбородком в его плечо, рассматривая тусклую тень от ресниц на щеке. Медленно касаюсь её кончиком указательного пальца, поглаживая. — Уничтожала собственное «я». И спала в перерывах, ты мог просто войти. Хотя... не мог, — вспоминаю про запертую дверь. — И как успехи? — Раз я такая плохая, терять мне уже нечего, — выдаю на одном дыхании. — Можешь выставить меня за дверь, можешь расторгнуть контракт, можешь написать гневное письмо моей начальнице о том, что я никакущий специалист, можешь разочароваться во мне окончательно. Лицо Стайлса принимает задумчивое выражение, он долго смотрит на меня, но не выдерживает и хмурится. — Ты прекрасный, милый, нежный человек, которого мне только доводилось встречать, зачем ты говоришь о себе гадости? Все потому, что ты относишься так ко всем людям без исключения. В ушах зазвенели слова всех грустных песен Гарри, герои которых обычно не звонят и не приходят первыми, как в глупом фильме каскадом вылетая из игрушечной музыкальной шкатулки, а перед глазами пронеслись мои собственные воспоминания. Рой, друзья, да и родные редко возвращались ко мне после ссор, а я к ним — мы часто не понимали друг друга и не делали шаги навстречу примирению. Гордыня и гонор всегда решают внушить, мол, если нужно, сами позвонят, придут, поговорят. Были отношения, в которых извинялась постоянно только я, но после их окончания поклялась, что больше не позволю помыкать собой и принижать. Стало холодно и страшно от осознания того, что он ведь мог и не прийти. Или прийти и не постучать, не дождаться, не решиться поговорить и выяснить всё до конца. Я могла все закончить, испортить, но этот факт меня сейчас мало волновал, его глушило осознание того, что в другой раз он может не прийти. Накрутить что-то в голове, сделать вывод, что он не нужен. Ведь сталкивалась я в жизни с этим столько раз сама, и в фильмах, и в книгах, и в музыке. Если мне страшно и больно потерять его уже сейчас, что будет дальше? — О чем ты задумалась? — Мм? — Притихла, — тихо поясняет, водя тыльной стороной ладони по линии моего подбородка, — о чем думаешь? — Все эти размышления весьма переоценены, — слабо улыбаясь, я мотаю головой. — О том, что мы могли попрощаться навсегда этим вечером. И мне не понравились эти мысли. — Меньше ревнуй и мы не будем прощаться, — губы расплываются в ухмылке, открывая моему взгляду небольшие клычки. Я некультурно фыркаю, закатывая глаза. — Было бы к кому. — Ты трогательно краснеешь и посвистываешь, когда нервничаешь. Затянутый ночным спокойствием, Гарольд совсем чуть-чуть склонил голову, чтобы подцепить мой взгляд — невинное средство, чтобы привлечь внимание. Парень, тебе нужно идти работать в рекламное агентство, потому что эти глаза заставят сделать что угодно любого. Упорство покинуло мой голос, отчего он звучал немного вымотанно. — Если вдруг когда-нибудь соберешься основать группу, я присоединюсь как свистун, — безэмоционально утверждаю, на что вижу совсем уж неожиданную для себя реакцию — он начинает смеяться. Замолкает, снова и снова вспоминает мои слова, простуженно хихикая. На меня вновь накатывает грустная волна. Не меланхоличная или приятно-печальная, а именно грустная, скребущая ногтями грудину. Не хочу терять его или себя от таких незначительных мелочей — они проходят, а изменить уже ничего невозможно. Когда от смеха остается только ямочка на щеке, я накрываю большим пальцем его нижнюю губу, едва оттягивая её вниз. — Возьми с собой письмо, ладно? Я писала его в эмоционально стабильном и приятном состоянии, оно говорит то, что я иногда не могу произнести из-за импульсов своего упрямства, глупости, растерянности или гордыни. Боже, сколько ещё раз я применю к себе это слово? Пусть оно будет с тобой, пусть я буду с тобой такая — спокойная, уравновешенная и уверенная в каждом слове. Глаза медленно приобретают серьёзность, рука, в целях предосторожности опускается на мою спину. — Ты звучишь так, словно тебя не станет утром. Не хочу говорить в таком ключе и даже думать об этом не хочу. — Мы можем поговорить о скоротечности бытия, где у каждого свой срок и своё предназначение. Он насмешливо изгибает бровь и тянется в пространстве, сгребая под собой простыни, закутывая нас исподнизу в теплый кокон. — Ты со мной и бытия не существует. Мы его подкупим, — мне приходится устроиться на широкой груди, не особо вслушиваясь в то, что Стайлс говорит. — У тебя нет столько денег, чтобы оплатить вечность. — Тш-ш-ш, помехи на линии, я больше тебя не слышу. Теплый нос ткнулся в мой лоб, губы остались дышать в висок. Иногда жизнь бывает великолепной на Земле.