reputation

♬ Kygo — Stranger Things (feat. OneRepublic).

— Салат из креветок с грейпфрутом и кофе, пожалуйста, — я снял темные очки и кинул их на стол, свободно расположившись в кресле крошечного кафе. У вас возникало такое чувство — предвкушение весны? Не календарной, с затяжными дождями, пронизывающим ветром и надоевшими за зиму курткой и шапкой, а самой настоящей пахнущей тюльпанами и солнышком весны? Благодаря Лондону у меня подобное каждый год, потому что зелень и цветы там начинаются с февраля. После дождливого и сырого Милана, Болонья оказалась спасением, мечтой и раем одновременно — солнышко светит во всю лазурь небес и возвращает меня к предвкушению тепла. Болонья, даже по завышенной в Италии мерке красоты невероятно хороша. Ее история славна знаменитыми именами и событиями — Петрарка, Коперник, святой Доминик, Боккаччо и Умберто Эко. Тальяетелле, мортаделла, пармиджано, тортеллини, паста болоньезе. Город широких проспектов и узких улочек. Роскошных памятников, древних храмов, интеллекта и амбиций. Студентов и святых, пасты и терракота, фресок и аркад. Целых 40 километров переходов — крытых галерей на первых этажах зданий, это нечто среднее между террасой и тротуаром. Их появление в городе прозаично — чем популярнее становился Болонский университет, тем больше студентов приезжали в город, и тем больше им требовалось жилья. Домовладельцы придумали хитрость — расти не вверх, а вширь, увеличивая внутреннее пространство за счёт боковых галерей. Черепичные крыши до горизонта, величественные храмы, красивые площади, колоритные улочки пропитанные солнцем и светом — очаровательный городок, сберегший флер времени в стране, что не терпит поспешности и суеты. Найлер долго блуждал голодным взглядом по страницам меню, наконец, определившись: — Свинина в горшочке, рулет из индейки, шоколадный десерт и апельсиновый сок. Кулинарные традиции Болоньи прославлены в веках, кухня в этих краях калорийная и сытная — много мяса, щедрой рукой льются в кастрюльки сливки и вино, тонны сыра и реки оливкового масла. Так что я промолчал, улыбаясь; скрестил ладони на животе и склонил голову набок, посмотрев на друга. — Ты в курсе, что почти все заказанные блюда способствуют повышению потенции? Хоран прищурился, оседая в мягком кресте темно-зеленого цвета, и демонстративно цокнул языком. — Я — нет, а вот ты, по всей видимости, очень интересуешься данным вопросом, — смешок, напоминающий колокольчик, соскальзывает с его губ. — Поэтому и заказал креветки, да? Закатываю глаза, но широко улыбаюсь, насмешливо покачивая головой. — Как дела с Челси? — Поссорились, — ворчит Ирландия, показушно надувая щеки. — С тобой невозможно поссориться, ирландец. Ты один из самых доброжелательных людей, с которыми мне приходилось иметь дело. Хмуро смотрю на грустного парня, постукивая его по щекам, будто по барабану. Вообще никакой реакции, кроме раздражения. — Девушки — создания куда хрупче мужчин. С ними просто так не пошутишь, они обижаются сразу, — Найлер вскидывает ладони, активно жестикулируя, чтобы хоть как-то показать свою тревожность. — И ты её обидел? — неуверенно предполагаю. — Не вовремя засмеялся, вспышка — воспламенение невозможно остановить. Изучает мое лицо, и я готов поклясться, он напуган. Похоже, всё серьёзно. — Говорить пробовал? Цветы дарить? — Меня этими цветами отметелили. — Стойкий орешек попался, — невесело констатирую, зажимая зубами внутреннюю часть щеки. — Свидание? — Не работает ничего, уперлась, мол, ты бестактный и всё тут. — Хочешь, я с ней поговорю? — приподнимаюсь, облокотившись на стол, и поддаюсь вперёд. — И докажу, что ты очень даже тактный. — Не прокатит, — выдыхает Найл, сжав двумя пальцами переносицу. — Ты же не вздумал сдаваться? — Нет, конечно, просто временный творческий кризис. Ты сам-то! От неожиданной смены темы разговора, я с удивлением открываю глаза, встречая друга непонимания. — Чего друг ты мой невесел? Чего голову повесил? — он подпирает щеку кулаком и не сводит с меня пристального взгляда. Махнув ладонью, я возвращаюсь в прежнюю позицию, прислонившись спиной к спинке кресла, когда официантка поочередно ставит наши блюда на стол и уходит. — Даже говорить не хочу, примешь меня за параноика. Хоран приоткрывает горшочек и вдыхает приятный запах. Когда он тыкает вилкой содержимое внутри, мне начинает казаться, что всё его внимание переключилось на еду и почти спокойно выдыхаю. Почти. До того, как до моих ушей доносится внезапное: — Я знаю тебя столько лет, что Гарри-параноик из 2012,13,14,15, — он начал перечислять на пальцах, пока я не остановил его, закатив глаза и скомкав в руках салфетку. Ещё немного и она встретилась бы с его лицом, — вполне примет к себе в команду и 18-й год. В чем суть проблемы? — Чарли странная последнее время, — я неопределенно хмыкнул, нехотя признаваясь. — Всё было хорошо... относительно, до нового года. Да, были какие-то разногласия, но мне казалось, что мы их решили. Нет, на тебе. После моего дня рождения мы вообще нормально говорить перестали. Найл облизнул кончик вилки, прищурившись. Возле его глаз пролегли тонкие морщинки. — Сидит она со мной, а голова витает где-то. Смотрю в глаза, а её там вообще не вижу, совершенно другой человек. Может, она просто устала от меня? — Еще скажи, что сегодня солнце закатится на востоке, — Хоран недовольно фыркнул. — Твоя логика увела тебя куда-то не туда. — Сам подумай: встреч со мной избегает — можем неделю не видеться; все время на работе проводит, все время занята, — возражаю в противовес. — Какие-то у неё встречи, презентации, деловые переговоры. — Так это же хорошо — значит, по служебной лестнице растёт и продвигается. Радоваться надо, — нерешительно произносит парень; он, видимо, озадачен. — Только мне почему-то не радостно, я испытываю мощный диссонанс. Особенно, когда меня опрокидывают с очередной встречей, ссылаясь на большой объем работы. — Не веришь? — тихо спрашивает ирландец, переводя на меня обеспокоенный взгляд. — На пушечный выстрел к себе не подпускает, приходится спрашивать, можно ли мне обнять её! Чушь какая-то. В ушах шумит и бурлит кровь, перехватывает дыхание. Все, что мне остается — смотреть в одну точку истощенным взглядом, готовым вскипеть от эмоций. — А ты возьми и спроси в лоб! Не отвертится. — Если бы, — громко выдыхаю от досады. — Молчит. — Ладно, не паникуй, что-нибудь придумаем. — Придумаем? — выделяю последний слог. — Ты останешься? — У меня есть два свободных дня, своих я предупредил, что еду к тебе на концерт и пару-тройку дней буду отсутствовать, так что, да. Давай напьемся вечером? Я молча выдыхаю и киваю головой, доставая из кармана вибрирующий телефон. — Прости. Да, мам. — Ты уже проснулся? — жизнерадостный голос Энн немного отрезвляет и приводит в себя. — Да, утро выдалось бодрым, я успел в зал сходить, сейчас с Найлом завтракаем в кафе рядом с отелем. — Найл? Как давно я его не слышала. Ну-ка дай ему телефон. Изображаю на лице гримасу, потому что Найлер глубоко и очень драматично вздыхает. После продолжительной тишины, в которой он отвернулся от меня в знак протеста, его любопытность все же берет верх. Руки тянутся к гаджету, а на губах появляется улыбка. Я возвращаюсь к своему салату, изредка тыкая грейпфрут вилкой, но больше налегаю на кофе — мне нужно окончательно проснуться. — Да, Энн, я тоже очень рад тебя слышать. Приехал на пару дней. Гарри? — он кидает на меня выразительный взгляд, от которого я почти давлюсь. — Выглядит здоровым и даже довольным. У меня образовалось парочка свободных дней. Я никогда не стану есть меньше, будь уверена в этом, — слабо усмехаюсь, приковывая к нему внимание. — Ты не будешь против, если я позвоню через пару дней? Нужен твой совет. — Сю-сю, мур-мур, — кривляю его ласковый тон, на что парень недовольно ворчит, закатывая глаза. — Британец, я тебе сейчас врежу и даже жалеть об этом не стану, — улавливаю мимолетное вихревое движение азарта в его голосе. — Ты говоришь так, будто я из семейства кошачьих. — А чем тебя порода не устраивает? Благородные животные, между прочим. Сидеть умеют, — подмигивает и широко улыбается, будто в его руках яд, способный отравить весь мир. Отдаёт мне телефон и приступает к своему блюду. — Слишком ленивые, — мотаю головой, жуя креветку. — Мы Элизабет купили такого, весь день только спит и ест. Из нас двоих ты больше кот. — Гарри? — откликается мама в трубке, я прижимаю телефон ухом к плечу. Хоран с чинным видом откладывает вилку и достаёт кусочки мяса из горшочка пальцами. — Прекрати, это не гигиенично. — Как скажешь, папуля. — Обращайся, дедуля, — толкаю к нему стопку салфеток, пальцем вырисовывая в воздухе воображаемый круг в месте образования жирных от масла пятен. — Слушай, мам, мне необходима твоя помощь. — Что нужно делать? — Проблемы с Чарли, — апатично и слегка раздраженно сообщаю, находя занимательным пялиться в окно. Это лучше, чем наблюдать за неуклюжими попытками Найла нормально позавтракать. — Джеммс тоже недавно говорила, что вы стали меньше контактировать, — соглашается Энн. — Что-то случилось? — Основная проблема заключается в том, что я вообще ничего не знаю. Неудобно тебя просить, но ты не могла бы с ней поговорить? Ну... как женщина с женщиной. — Все эти тонкости, — шепчет Хоран, изображая в воздухе очертания женской фигуры. — Я-то поговорю, но нужен ведь повод, чтобы к ней приехать. — Это я сам улажу, ты только поговори и выясни, все ли с ней в порядке. Потому что если что-то беспокоит, мне нужно знать. — Разумеется. Правда, не понимаю, почему ты беспокоишься — мы говорим регулярно, — беспечно уверяет Энн. Спокойствия ей не занимать. — Когда вы последний раз говорили обо мне? Она замолчала, вероятно, вспоминая. — Вот об этом я и говорю. — Ладно, хорошо, я поняла тебя, только не переживай. Найлер потянулся через весь стол, ущипнув и потрепав меня за щеку. Серьёзно, этот мужчина нарывается. — Я позвоню тебе вечером. Береги себя. Отталкиваю его руку от своего лица, щелкая языком. — Прекрати! — Какие мы злые, — Ирландия широко растягивает рот, обнажая красивые ровные зубы. — Счёт?

~❀~

♬ Twenty One Pilots — Doubt.

Время медленно близилось к вечеру. Митч настраивал гитару и шептался о чём-то с Сарой; не знаю, о чем они говорили, но до моих ушей доносился тихий хохот, а значит, все в полном порядке. Джеффри сидел недалеко от меня и от руки писал заметки на грядущий месяц; составлял примерное расписание для всей команды, в то время как я неподвижно сидел в кресле. Из головы никак не уходил разговор с мамой и Найлом, всё перемешалось в одной куче и теперь наводило тоску. От Чарли ни одного пропущенного, одни непринятые исходящие; сложившаяся ситуация вызывала во мне кипу негативных эмоций. — Какие люди, а мы даже не одеты подобающим образом, — саркастически-ласковым тоном пропел Азофф; моя голова медленно повернулась к двери, откуда сейчас торчала одна только светлая макушка и огромные заинтересованные глаза. — Не помешаю? Мне хочется жить в этих словах, хочется жить в губах, откуда они соскользнули, в улыбке, что их приукрасила. Крошечное кукольное личико мерцает светом и мягкостью, мои губы неосознанно расплываются в улыбке, в душу вливается солнце. — У нас творческий застой, нечему мешать, — невесело сообщает Сара, облокотившись на плечо Роланда. Митчелл кинул взгляд на Джеффри, потом на Сару и отставил гитару к стене, приподнимаясь. — Думаю, ты права, стоит сделать перерыв на кофе. — Мы сейчас сбегаем в кофейню и вернемся, — Джонс начинает бубнить как маленький ребенок, а мне охота рассмеяться. Конспираторы. — Тебе кофе или чай? — Ничего не нужно, я сыта, — на губах Элизабет остаётся смущенная улыбка, взгляд прикован к моим глазам, он внедряется куда-то глубоко в нутро. Сгущенная энергия, готовая рвануть в любую секунду. — Мы быстро, — бросает напоследок Джеффри, неуверенно косясь в мою сторону. Подносит руку и чешет щетину, немного отросшую под подбородком, обдумывая следующие слова. — Обойдитесь без драм, у нас концерт через несколько часов. Чарльстон не знает, что сказать, смотрит то на меня, то на уходящего Джеффри, ошарашенно моргая. Спустя несколько секунд опускает голову ниже, словно ей... стыдно? Но продолжает смотреть своими огромными дрожащими глазами, в которых плавают одновременно грусть и трепет. — Распугала мне всех профессионалов, — осуждающе качаю головой, вкладывая в очертания улыбки все существующее обожание. Она делает несколько шагов вперёд и буквально падает рядом, прижимаясь ко мне всем телом. — Что приключилось? Сердце горит, контузит и дробится от того, как Элизабет балансирует на краю пропасти, не зная, в какую сторону упадет. Прижимается в привычной манере, словно я — нечто важное, нужное и незабываемое, хотя я уже успел забыть за это время, что вообще способен что-то значить для неё. Окутывает чрезмерная сентиментальность, нестабильность, нервозность. — Ничего, все хорошо, — Чарльстон устраивает голову чуть ниже моего плеча, сворачиваясь в маленький клубок с нахмуренным личиком котенка. Пальцы медленно скользят, начиная с макушки склоненной головы, сквозь волны волос, замораживая любое движение. Ментально чувствую внутренний хаос, смесь паники и смятения, потому просто притягиваю уставшее тело ближе к себе, спокойным голосом возвращая разговор к тому, что действительно важно: — И ты летела в другой город, потому что все хорошо? — Страшно. Глаза стеклянные, дикие, губы красные и мокрые как свежая лава, она ошеломляет меня на поражение. Сглатывает, смотрит в одну точку загнанно, поймано, словно все чувства заперли в мраморе. — Страшно? — аккуратно обнимаю ладонями её лицо, поворачивая к себе; выражение измученное, изодранное. Мне необходимо исследовать каждый сантиметр кожи, чтобы понять, что с ней происходит, но, боюсь, проблема там, куда пальцами мне не добраться. — Почему тебе страшно? — Страшно соскучилась по тебе. Она широко улыбается, целует, ища утешение и комфорт в губах, которые мгновенно поддаются и раскрываются. На пару секунд ей даже удается ввести меня в заблуждение, потому что кожа мерцает под приглушенным светом и солнечными лучами, губы теплые и красные как яблоки в детской манере покрывают поцелуями моё лицо. Но потом я слышу тихое: — Прости меня. Это заставляет открыть глаза и снова искать причины в каждом жесте. Я снова не понимаю, что происходит. В этом есть моя вина? — За холод. За то, что на звонки не отвечаю. За отстраненность, за срывы, за грубость. Я не хочу, просто совсем не контролирую это. Прости. Я почти ничего не слышу из-за бурлящей в голове крови. Внутри — шипящий шторм, цунами, наводнение, я не представляю, как она справляется с этим изо дня в день. Вновь кладет свою голову мне на плечо, бубнит слова в шею, а мои мурашки превращаются в копья, попадающие прямиком в сердце. — Я знаю, что иногда невменяемая, но у меня все в порядке с головой, честное слово. Моя рука двигается, цепляясь за её ладонь, переплетая пальцы и нежно сжимая их. Что опять себе напридумывала? Её веки дрожат, как сломанные крылья мотылька, а стук сердца даже отсюда слышен. Оно перегоняет моё. Мозг перегружен вязкими мыслями. — Я знаю, что у тебя все в порядке с головой. Почему тебе страшно? — пальцем вывожу холодные полосы на её веках, безмолвно пытаясь уговорить открыть глаза. — Цветочек, почему тебе страшно? — Я не отдам тебя, пусть даже не мечтает, — безжизненно повторяет, выдыхая последний воздух из легких. Боже милостивый. — Кто? О ком ты говоришь? — Ты причиняешь мне много боли каждый день, но она не сможет перевесить ту радость и счастье, которое я испытываю. Я злюсь на тебя и на себя, часто плачу и от этого прибавляется ещё и физическая боль. Моя жизнь никогда ещё не была такой ужасной, но столь прекрасной. Так что как бы все они не старались, я все равно тебя не отдам, — меня оглушают тяжелым ударом. — Ты — все, что во мне осталось и пока единственное, что держит меня на плаву. Я стала вести себя отвратительно, знаю, но ты все равно проводишь время со мной, даже когда я совершенно невыносима и равнодушна ко всему. Я не знаю, что я буду делать без тебя. Я не знаю, к кому мне идти, кроме тебя. Я просто постоянно опускаю руки и возвращаюсь к тебе, это делает меня слабой и уязвимой, но я понимаю и вижу, что никому, кроме тебя, вот такая — с кучей тараканов в голове, я больше не нужна. Никто не принимает меня такой, никто не хочет видеть меня такой, всем жизнерадостную улыбку подавай и мне искренне жаль, что бывают моменты, когда я сомневаюсь в твоей честности и открытости. Я люблю тебя и благодарна за то, что ты любишь меня. — Места соприкосновения наших рук оставляют ожоги, благодарность в её голосе раздирает в клочья. — Все оказывается бессмысленным, когда становится холодно. Все исчезает, а ты остаешься даже после самого громкого шторма, я никогда не смогу в полной мере отблагодарить за это. Делаю глубокий вздох, заталкивая подальше отчаяние, кричащие в голове вопросы, вину, эмпатию и дискомфорт от невозможности выразить чувства, осторожно обхватываю ладонями сосредоточенное лицо, большими пальцами поглаживая кожу на горячих, покрасневших от чрезвычайной искренности щеках. — Только ты воспринимаешь слезы, как срывы и истерики. Только ты сама думаешь, что ведешь себя отвратительно. Ты уверена, что раздражаешь своим поведением, так и не усвоив, что единственное, что я могу испытывать в такие моменты — беспокойство о твоём самочувствии. Мне не нравится, что всё это живёт в твоей голове; что ты каждый день проживаешь это снова и снова; что какие-то вещи заставляют тебя плакать так сильно, что ты начинаешь задыхаться воздухом. Я сержусь, потому что не могу стать маленьким, залезть в твои мысли и разогнать оттуда всё, что причиняет тебе боль. Ты можешь мне не верить, но, тем не менее, почему-то всегда на моей стороне, это куда важнее пафосных речей о том, как сильно ты мне доверяешь и пойдёшь за мной куда угодно. Ты не говоришь об этом, ты идёшь, — сердце словно отпинали, нанесли увечья и повреждения, но я лишь тихо и разборчиво продолжаю: — Единственное, что мне действительно важно — узнать, что тебя тревожит. Узнать и сделать всё, чтобы эта дрянь отпустила и не возвращалась. Я уже однажды не успел помочь близкому человеку, это закончилось фатально. Чарли, я не хочу опоздать ещё раз. Не с тобой, — немного приподнимаю голову навстречу к себе, ощущая холодные ладошки, обхватившие мои запястья. — Хватит и пары предложений. Я обещаю, тебе станет легче. Чарльстон снова замолчала и уткнулась в мою грудь, жмурясь. Разочарованно выдыхаю, проводя ладонью по прядкам её волос. — Хорошо, подождём. Ее горячие губы задевают мою кожу сквозь тонкую майку мимолетно и нежно, по чистой случайности. Как такое простое действие может быть настолько поэтичным и колоссальным? Мгновенная перемотка вперед, мои пальцы аккуратно касаются напряженного подбородка, гладят кожу, обводят очертания, запоминая каждый изгиб. Она пытается рассеять размытость перед глазами, сделать лицо серьезным, но получается только потянуться пальцем к моему виску, чтобы медленно прикоснуться. Достаточно медленно, чтобы остановилось время. Воздух наполнен чем-то тяжелым, плотным, чем-то, что чувствуется как взаимопонимание. Взволнованное, пьянящее, теплое, переполняющее чувство, она улыбается и немного опускает голову. Губы медленно соприкасаются — дымка в глазах уверяет, что это хорошая идея. Сознание прыгает по полюсам сокрушения, мысли окончательно путаются, ввинчиваются под кожу и теряются в венах, отступая на секунды, минуты, столетия. Наклоняюсь вперёд, словив губами глубокий вздох; маленькие ладошки крепко цепляются за мои плечи, ища опору. Мы потеряны в словах, свалившихся за короткий период времени. Мы потеряны в эмоциях, ведь где-то там, сверху, снизу, сбоку, везде, коллапсируют вселенные, сталкиваются звезды и разрываются галактики. Сейчас меня интересуют только губы, заново порождающие жизнь в теле. Мягкие губы, поджигающие внутренности неугасающим пламенем. Почему тот человек, который запустил в тебя яд, сам же и является противоядием? Почему его нельзя вытравить кем-то другим? Только эти губы, глаза, пальцы, тело, запах, волосы — только они в состоянии переполошить все внутри за секунду. Кидает одновременно и в жар и холод, дышать невозможно, но я притягиваю её тело ещё ближе, потому что это единственный способ остаться в живых. Жажда истощает. Садистское ощущение, что все это: тело, мысли, тепло, искренность и честность принадлежит только мне, приносит необычайное удовлетворение. — Люблю, когда ты такая. — Разбитая, грустная, морально уничтожена? — предполагает Элизабет. Ладонями поднимает моё лицо к себе, пытаясь заглянуть в затянутые поволокой глаза. — Моя, со мной, для меня. — Эгоист, — хихикает и льнет ради еще одного поцелуя, такого мягкого и невозможно родного. Облегчение затопляет все остальные чувства. Вдох. Выдох. Нужно просто продолжать дышать. Мы со всем справимся. — А почему ты не предупредила? Я бы тебя встретил или из охранников кого-нибудь послал встретить, — приятный запах обволакивает мою кожу, я прижимаюсь ближе к источнику, не открывая глаз. Ни одни отношения не идеальны, что бы ни подразумевалось под этим словом конкретно вами или любым другим человеком. Ни одни. Всегда есть проблемы и всегда их необходимо решать, чтобы всё не рухнуло. — Почемучка мой, я хотела эффект неожиданности, — шепот достигает уха, посылая легкий холод по спине. — Как проходит подготовка к шоу? Помощь нужна? Помощь нужна тебе, вот только ты не говоришь об этом. Все, кто находятся рядом, когда меня нет — бездумно веселятся, все словно забыли, сколько в свое время сил и энергии Элизабет тратила на них, сколько помогала. Они вообще осознают, что их друг сейчас тонет? А сам я, чем лучше? Пока все это сидело внутри неё, я постоянно отгонял от себя плохие мысли и был уверен, что это временное и скоро пройдёт. И каков итог? Элизабет тонет. И никто этого не видит, будто целенаправленно игнорирует. Может, это я слишком глубоко смотрю на происходящее? Где находится граница между прошлым и настоящим? Когда все изменилось? Если Элизабет сломана, как я узнаю, можно ли её «починить»? Что, если уже поздно? Жизнедеятельность некоторых сломанных вещей невозможно восстановить. Смотрю на Чарли, на её потрепанный вид, бледную кожу и пустые глаза, откуда все эмоции будто смыло ливнем. Открываю, но тут же закрываю рот, чтобы не сказать чего-то лишнего. Вдруг это навредит ещё больше? Вдруг я сделаю только хуже, и тогда она совсем перестанет со мной говорить? Не могу же я снова её потерять. — Как дела на работе? Как тебя Тара отпустила? Голос надламывается из-за тревоги, растущей в груди, плечи напряжены и мне жутко некомфортно, душно; я не знаю, что правильнее всего сделать, но хотя бы пытаюсь. — А она ничего не знает, я тихонечко сбежала, — тонкие губы дрожат в попытке улыбнуться. — Самая настоящая хулиганка выросла, — неразборчиво бормочу куда-то в светлые волосы, смаргивая свои мысли, но они накатывают новой волной, когда Элизабет, глотая желчь, грозящуюся восстать из горла, и колющую боль в груди отвечает: — Я устала в четырёх стенах, мне дышать хочется. Мне жить хочется. Я практически вою, находясь в одной студии с Шарлоттой, она сводит меня с ума. Мир в огне сгорает. Как и мои внутренности. Паника. Мучительное беспокойство. — А что ты делала прошлой весной? — Путешествовала. В этом году я сижу на месте и трогаюсь мозгами из-за... — она замолкает, меня словно отбойным молотком ударили. Из-за чего? — Прошлой весной у меня был творческий проект, я много куда ездила. Черт. Черт. Черт. — Давай организуем тебе и в этом году какой-то проект. Что ты хочешь? Кулинария, мода, искусство? Мимо тащатся минуты, я пытаюсь унять собственную неловкость, но все равно чувствую себя полнейшим куском дерьма. Она выглядит так, будто сейчас заплачет, вся поза кричит о незащищенности, хотя я сижу рядом в нескольких сантиметрах. Все эти гребаные эксперименты в общении совершенно не помогают, ни в малой, ни в большей степени. Потому что Элизабет чувствительна намного больше, чем я мог себе предположить. Это заметно по наклону головы, сутулым плечам, все тело словно свернулось и ждет чего-то плохого. Что произошло за те два месяца, что мы не виделись? Кто посмел сделать что-то плохое с той девочкой, которая водила меня в сад и рассказывала про цветы? Ник мне ничего не говорил, как и Джеймс. Они тоже не замечают? — Гарри, — тело под моими ладонями напрягается, Чарльстон поворачивает голову к двери, устремив пристальный взгляд на появившуюся девушку. Моментально отстраняется, а мне становится физически холодно. — Останешься? Вопрос падает гранатой посреди концертного зала, заполненного тишиной. Я не уверен уже ни в чем. — Сразу после концерта побегу на самолёт, но на концерте я буду. Вишнево-красные оставляют невесомый поцелуй на моей щеке, а после их обладательница бежит обнимать Клэр со счастливой улыбкой на лице. Выдох. Вдох. Мы справимся. Это не конец.