reputation

♬ Westlife — What About Now?

— Да, Сьюзен, мы с Гарри расстались и больше не вместе, — я зажала телефон между ухом и плечом, раздраженно скрепливая степлером бумагу, отправляя готовые страницы в файл. — Я не слышу радостных возгласов. Как же? Ты ведь так против наших отношений была, что сейчас должна прыгать от счастья. Ах, да, в твоём положении этого нельзя делать, — отправляю документы в папку, и возвращаюсь взглядом к монитору компьютера. — Ничего, родишь и обязательно попрыгаешь. Мне пора бежать. Сбрасываю вызов, кидая телефон на стол; надеваю наушники, объявляя в микрофон победителей конкурса, и включаю потоковый плейлист, завершая свою речь прощальными словами. Студия пуста, все ушли на законный перерыв до окончания моего эфирного времени. На часах почти шесть вечера, я быстро поднимаюсь с места, кидая в рюкзак нужные гаджеты и несусь к двери, где меня свирепым взглядом останавливает Гримшоу, встав посреди прохода. — Скажи честно, ты дура? — Спасибо, — закатываю глаза, пытаясь пройти, но он выставляет руку вперёд, загораживая свободный путь. — Ты зачем парня изводишь? У него и без тебя нагрузок хватает, — гаркает Николас, выливая на меня накопившийся подавленный гнев и досаду. Я понимаю его отчаяние, но мне действительно не до того сейчас. — Вот именно для того, чтобы не изводить его и не нагружать, я и поставила точку, — за меня говорит моя тёмная сторона, которая доминирует над разумом. — Больная, — шипит мой бывший лучший друг сквозь зубы, все еще не давая мне пройти. — Это я и без тебя знаю! Мои нервы на пределе, если он продолжит, я его ударю. В данный момент, я не могу контролировать свою агрессию, так что он сам виноват, что выводит меня из себя. — Знаешь что? После таких тупых поступков, я с тобой даже разговаривать не хочу. Никогда, ясно? Несколько секунд я молча смотрю в его непроницаемое лицо, а потом сильно толкаю в плечо, выбираясь из душного кабинета, буквально падая на Шарлотту. Она брезгливо отскакивает в сторону, непонимающе пялясь на меня. — К Брикман зайди, она срочно тебя требует, — ухмыляется, маскируя это под сочувствующую улыбку. — Надеюсь, тебя уволят. — Я тоже на это надеюсь, — бормочет Гримшоу, смаргивая мои мысли водночасье. Я больше не смотрю на него. Потерять сразу трех близких людей за один день — это слишком. Я ощущаю, как земля под моими ногами загорается, начинает дымиться и проваливаться, поэтому, чтобы не разрыдаться прямо здесь, быстро несусь в кабинет Тары. Только не на глазах Шарлотт, тогда сразу можно считать себя убитой собственными руками. Без стука залетаю в конференц-зал, падая в ближайшее кресло и выжидающе смотрю на начальницу. Она медленно снимает очки, продолжая держать их в руках и задумчиво глядит на меня из-под накрашенных ресниц. Я молчу, пытаясь привести хаотичные мысли в порядок, но сейчас это невозможно. — Элизабет, могу я узнать, где ты вчера была? Поднимаю опустошенный взгляд на Тару, сглатывая ком в горле. — Дома, — мой голос хрипит, я снова и снова прочищаю горло тихим кашлем. — Ты забыла про интервью, которое должна была взять? — с глухим возмущением звучит из тщательно накрашенных матовой помадой губ. Я в буквальном смысле теряю дар речи. — Свифт сидит взаперти почти год, начался тур, каким-то чудом нам удалось сойтись во мнении и заполучить злосчастные тридцать минут для интервью. Ты хоть понимаешь, что мы упустили? Я ошарашена. Я поражена. Я не знаю, что сказать и как защитить себя, потому что я, блять, действительно забыла про это гребанное интервью. Мне стало так стыдно за свою глупость и расхлябанность. Если бы у меня была возможность попросить сверхсилу, это бы точно была невидимость. Потому что прямо сейчас мне хочется раствориться. Это же насколько нужно быть безалаберной в двадцать четыре года, чтобы не выполнять малейшие указания начальства? — Хотя нет, я даже слушать ничего не хочу! Сначала ты срываешь эфиры один за другим, потом ты не приходишь на презентации, где должна быть, теперь вот саботируешь эксклюзивные встречи. Дальше что? — Я прошу прощения, просто плохо себя чувствовала, у меня действительно из головы вылетело, — лепечу что-то невнятное и сама себя не узнаю в этих словах. Что за чушь я несу? Мне нужно язык под корень срезать, я, и правда, феерическая дура. — Туда ничего и не залетало! — обрывает мои потуги Брикман. — Что с тобой происходит? С начала нового года тебя будто кто-то подменил. Я общаюсь с двойником? — Нет, я все та же, — сглатываю и тихо мотаю головой, опуская взгляд. Господи, как стыдно. — Дорабатывай сегодняшний эфир, собирай вещи и можешь быть свободна. Моя голова резко поднялась, а глаза открылись широко, точно готовы были отправиться в космос — ещё чуть-чуть и вываляться с орбит. — Навсегда? Она недовольно сжимает челюсть, я слышу скрежет зубов. — Ты знаешь, как я к тебе отношусь, но я ненавижу, когда хорошим расположением начинают пользоваться. — Я даже не думала, — поджимаю губы, мотая головой. Ещё немного и слезы сами будут выкатываться из моих глаз, потому что ком уже стал посреди горла. — Я отстраняю тебя от работы на две недели. Чарльстон, две недели. Съезди к родителям, отдохни, сходи к доктору, в конце концов! Реши свои проблемы, приди в себя, а потом ты вернешься и мы поговорим. Хорошо? В голове образовалась свалка, стало трудно дышать. Тяжелые вздохи все чаще пульсировали в воздухе, я ощущала каждый удар сердца, будто он бил по моим ушам. Не осознавая, что делать дальше, я опустилась на колени. Сердце не знало куда деться, съеживаясь в сплошной кусок плоти. Мне было больно, мне было страшно. Единственное, что хоть немного держало меня на плаву — работа. Был смысл вставать по утрам, готовиться к эфирам, передвигать наполовину отмершее тело по воздуху, но теперь. Я представила одинокие дни в своей квартире с алкоголем, сочувствующие взгляды Эмили, излишняя опека и утешительные слова о том, что все обязательно будет хорошо. Я не выдержу. — Я хочу быть хорошим человеком, но иногда стресс настигает меня, и я чувствую себя ужасно из-за того, что не делаю все так, как нужно. Прости меня. Я научусь на своих ошибках, обещаю. Пожалуйста, дай мне ещё одну возможность, я всё исправлю, обещаю, — я шептала быстро, как только могла, только бы она разрешила мне остаться. Слезы давно падали вниз одна за другой, безмолвно высыхая и заново увлажняя мои щеки. — Пожалуйста. Шок буквально стал кляпом во рту Тары, она поднялась и смотрела на меня, ошарашенно моргая, но ничего не говорила. Я чувствовала сломленность, усталость, беспомощность и страх, потому что я не выдержу в четырёх стенах одна. — Прекрати плакать, — сначала решительно, потом вдумчиво произносит. — Встань. Я облокотилась на кресло, аккуратно вставая и оказалась с ней на одном уровне, вытирая тыльной стороной ладони мокрые щеки. Брикман пытается рассеять размытость перед глазами, делает несколько шагов вперёд и. обнимает меня. Всё моё тело застыло, не зная, как реагировать. Я оказалась совершенно растеряна, когда она обхватила мои плечи руками, заглядывая прямо в глаза. — Я доверяю тебе. Я знаю, что ты в состоянии бороться с этим, — на женском лице образовалась комбинация внимания, бдительности и заботы. — Я дам тебе шанс, но если ты его упустишь, Элизабет, нам придётся попрощаться. Я отчаянно промычала, возводя глаза к потолку от собственной беспомощности. Я до коликов обожаю это радио, мне нравится здесь работать, нравится быть частью такой огромной компании из людей, слушателей и креативных проектов. Я закрыла ладонями лицо, не сдерживая рыданий. Мне так важно находиться здесь — это мой дом, это моё место, сердце здесь навсегда. Горло свело истомой от напряжения и слез, я пытаюсь поглотить больше воздуха, чтобы ослабить спазм, схвативший мои связки. Чудовищное ощущение. — Я клянусь, что буду оставлять все свои проблемы дома, — умоляю ломким, разбитым голосом. Облизываю губы, чувствуя сухость. — Прошу, позволь мне остаться. — Возьми себя в руки, — приказывает Тара, возвращая меня в сознание, как поражающая молния, ломающая кости. — Всё наладится, если ты возьмёшь свою судьбу в свои руки. Я посмотрела на неё, уверенно кивая головой. Моя судьба в моих руках. И я знаю, что нужно делать. Как только я выбегаю впопыхах, мой телефон жужжит в кармане, ставя меня в известность о новом сообщении от Гарри: «Я только приземлился. Вместе с мамой и отцом будем у тебя через два часа. Надеюсь, ты не забыла про совместный ужин». А никого не волнует, что мы больше не вместе? И зачем мне знакомиться с его отцом теперь? На щеку падает капля, следом еще одна. Начинается дождь, поторапливая меня, заставляя бежать, прятаться, короткими перебежками передвигаясь к метро. Облокотившись на неустойчивые перила, я все не могла вобрать в толк: зачем ему это нужно? Что он хочет этим доказать? Они приедут в пустой дом, а у меня даже в холодильнике нет ничего. Придется снова тревожить Эмили. Почему я создаю вокруг себя одни проблемы? Просто вереница сущих проблем вокруг меня и я не знаю, как выбраться, потому что я и есть их причина. На улице мокро и от этого скользко. Слезы катятся градом от стыда за то, каким человеком я сейчас являюсь. С точки зрения человеческих качеств, я нормальная — никого не унижаю, не оскорбляю, всегда стараюсь поддержать и позаботиться даже во вред себе. Но неприятное чувство все равно поглощает, я мерзну до костей и не в состоянии кого-то согреть, кому-то помочь. Я задыхаюсь от обиды и злости, мне физически больно от того, насколько грязная и использованная, как половая тряпка, моя кожа. Гадкая. Я молча вспоминала всех людей, которых потеряла за последнее время, сколько клятв нарушила, скольким людям причинила вред. Может, я просто взрослею? Больше обязательств, я тащу на плечах больше ответственности. Последнее время часто чувствую моральную тяжесть. И это не депрессия, а именно тяжесть и боль от неё. Или это называется «сломленность»? Тогда теперь и я знаю, что это такое. Изнывающе тяжело проживать жизнь и тащить на себе каждую потерю, каждый неправильный поступок, каждую ошибку. Будто огромный увалень становится комом посреди грудной клетки, и ты не в состоянии сдерживать слезы. Все не так, как должно быть. Всего слишком много, все слишком грубо, громко. Печаль и тоска потрошит внутренности, мысли прошибает электрическим разрядом. Делаю вдох, стоя под душем посреди ванной комнаты, а воздуха не чувствую. Он превратился в вакуум, сгущаясь вокруг меня. Я снова пытаюсь, но от этого только глубже глотаю ртом воду, обрушившуюся на меня водопадом. Мало кто любит одиночество — оно угнетает и вгоняет в депрессию, ведь общество играет огромную роль в жизни: воспитывает, направляет, но порой его становится слишком много. Хочется уединения, и в этом нет ничего плохого — у каждого человека есть личное пространство вокруг себя, в которое никто не допускается. Мы живем в городах и отлично представляем себе, как работает эта огромная система. Постоянно куда-то бежим: с работы домой, от знакомых к друзьям, с одной встречи на другую. Крысиные бега становятся причиной того, что мы попросту не успеваем подумать. Постоянно говорим, что никто не влияет на наши решения, но давайте будем честными. Всю жизнь кто-то влияет на наши решения. Сначала родители, потом друзья, потом собственная семья. Мы все время слышим советы и упреки. Да, мы сильные личности, и решения принимаем сами, но, пусть и бессознательно, общество влияет на наш выбор. Когда вы абсолютно одиноки — вы свободны. Например, в путешествие вы поехали в одиночестве. Сначала эта идея покажется скучной и непривлекательной, ведь даже поговорить не с кем, а на месте все кардинально изменится: вы встаете, когда хотите, едите то, что хотите, идете туда, куда хотите. Не нужно ни на кого оглядываться. Вы свободны решать и делать все, что вздумается. И сейчас мне хотелось освободиться. Сбросить с себя груз, как тяжелое пальто. Ключевые слова, сорвавшие последние оковы с моей души. Сулящие телу освобождение от боли, заставившие сердце в ответ на них удариться о ребра с двойной силой, пламенем сказанного лишив дыхания. Я хочу свободы. Закутываюсь в теплый халат, посмотрев на себя в зеркало последний раз. Выхожу из ванной и бреду в кухню, отгоняя ногой Бейли — он сегодня жуть как настойчив. Просится на руки, ластится, лижет кожу. Брысь! Резать вены слишком больно, я не выдержу пытки. Прыгать из окна не вариант — первый этаж. Чтобы подвесить собственное тело под потолком придётся затратить много сил и в то же время, обидно за людей, которым потом придётся его снимать — неэстетичное, жуткое зрелище. Остаётся один выход. Открываю аптечку, перерывая её вверх дном. От головы, от сердца, от давления. сам леший ногу сломит! Даже в таких мелочах я абсолютно неорганизованная. Отвратительно. Среди бесчисленного количества ампул, шприцов и бутыльков разных размеров нахожу упаковку успокоительных и идентичную упаковку снотворного. Немного посомневавшись, достаю обе коробки, отталкивая от себя аптечку. Руки трясутся, но я стараюсь унять дрожь в ладонях и подбородке. Комната сужается в пространстве, сдавливая меня, выкачивая из легких последний воздух. Это страшнее, чем казалось в мыслях. Нарастающее чувство подкатило к самому горлу и мне хотелось прижаться к Лили, как в детстве, зарыться в её волосах и перестать дрожать, как осиновый лист. — Позвони, — утвердительно шептал внутренний голос. Под слоями моей кожи что-то медленно разрывалось от ощущения полной беспомощности. — Позвони и не терзай себя, — спокойно повторил голос, втайне посмеиваясь от вида моих дрожащих рук и проступивших слез. Я сняла телефон с подставки и набрала номер, вслушиваясь в равномерные гудки. — Да, родная, — на том конце провода шумела вода, но голос женщины был спокойный и даже бодрый. — Мам, я... — услышав её голос, я сдалась. Изнутри посыпались градом слезы, а ощущение полного отвращение к себе росло с каждой минутой все отчетливее. Разве она заслужила такую внучку? Всю жизнь пыталась дать мне всё, чтобы я была счастлива жизнью, а я просто предаю её. Единственная из всей семьи пыталась. Голова разрывалась от боли и напряжения, виски пульсировали, с каждым моментом кожу болела и горела отчетливее. Да соберись же ты, в самом деле! — Я нашла новую работу. Появились новые идеи. — Замечательная новость, — было слышно, как леди Марлоу обрадовалась и выключила воду. — А что за работа? Тебе нравится? — Да, мне очень нравится. Но есть один минус: мне нужно уехать из Лондона на неопределенный срок, — мой голос местами сбивался и подрагивал, но я не имела права заставлять её волноваться. Лили немного помолчала, будто что-то обдумывала. — Если она тебе действительно нравится, делай это, — уверенно начала. — Если это поможет тебе, и ты будешь счастлива. поверь, это всё, чего я хочу. Осознав, что я больше не услышу её, волна захлестнула с новой силой, я не могла себя контролировать. Очень хотела, но не могла. Она не заслуживает этого. Ей нужен нормальный ребенок, который будет часто приезжать, заботиться. Ей нужна взрослая и ответственная внучка, которая сможет постоять за своих близких. За что могу постоять я, если даже за себя не в состоянии? — Я не смогу звонить, наверное... — теряюсь, прерывисто выдыхая. — Почему? Там нет связи? Лиззи, переживаю за тебя, — вдруг её голос изменился, я поняла, что напугала её. — Ты только не думай ничего плохого, хорошо? Я обязательно тебе позвоню при первой же возможности. Я тебя так сильно люблю. — Мне не нравится твой голос. Давай я приеду на пару дней? Мы все обсудим и решим, нужна тебе эта работа или нет. Хорошо? Практически теряя сознание, я облокотилась на стену, чувствуя, как кружится голова и плавно опустилась ниже, глухо выдыхая. Не знаю, сколько я молчала, но мама тоже молчала, покорно дожидаясь моего ответа. — Эта работа подарит мне много счастья, — бормотала я, лишь бы только успокоить её и себя заодно. — Я освобожусь от того, что столько времени болело внутри меня. — Тогда я рада, — чуть спокойнее произнесла она в трубку. — Сегодня нашла бирочку, которую тебе вешали на запястье, когда ты только-только родилась. А теперь вон уже, совсем взрослая стала. Работа, занятость, серьезная поездка, — не видела, но чувствовала улыбку на её лице. — Спасибо за то, что ты рядом и понимаешь всё. Прости, за то, что я такая у тебя. — Какая разница, какая ты? Я люблю тебя и всегда буду рядом. Каждая минута разговора — это выстрел в голову замедленного действия. Пуля всего одна, но она вонзается в череп, пробивая его, с новой секундой задевая каждый существующий нерв внутри. — Помнишь, мы смотрели с тобой глупый индийский фильм? Главный герой, когда случалось что-то плохое или тревожное, гладил себя в районе сердечка и успокаивал его, шепотом приговаривая «все хорошо». Так вот, родная, все будет хорошо. Что бы ни случилось, все хорошо. Береги себя, — мягко закончила она, все еще слушая мое молчание. Я сглотнула и сбросила вызов, ощущая, как слезы беззвучно падают со щек на запястья. Облизала сухие губы и заполнила водой из графина стакан доверху. Забрала таблетки и пошла в комнату. Едва слышные звуки доносятся с приоткрытого окна вперемешку с запахом магнолии, жасмина и глицинии, что мы садили вместе с Эмили. Приятный запах личного сада обволакивал всю гостиную, наполняя пространство магическим ароматом и атмосферой после весеннего дождя. Бейли осторожно примостился у дивана, на котором я сидела вот уже несколько минут, держа в одной ладони стакан, а в другой — горсть таблеток. Дыхание успокоилось, мышцы расслабились, я больше не дрожала. Мне просто хотелось, чтобы проблемы от моего существования закончились. Близкие поплачут, но будут жить дальше — такова идиома мира: жизнь продолжается. Все говорят, что будут скорбить вечно, а в итоге находят замену уже через несколько лет, а то и месяцев. Но так мы устроены — слабы и всегда нуждаемся в поддержке. Так что, я больше не волнуюсь. Медленно заполняю рот таблетками, аккуратно и постепенно запивая и глотая их вместе с водой. Отставляю пустой сосуд на тумбочку и опускаюсь на мягкую подушку, закрывая глаза. Все будет быстро и совсем нестрашно.

♬ Athlete — Wires.

Маркс утверждал: «Свобода — это осознанная необходимость». Разве такие явления, как «необходимость», «потребность», «обязанность», «долг» не противоречат понятию свободы и не делают данное Марксом определение бессмысленным? Проблема заключена в том, что свобода в качестве обособленной ценности не существует. Свобода — это возможность совершать или не совершать нечто во имя чего-либо. И лучшая свобода для человека — это свобода выбирать добро из добра и зла, свобода следовать любви. Ведь случается, что человек не может делать этот правильный выбор в силу того, что не имеет необходимых знаний, опыта, грамотных наставников и помощников в своей жизни. При этом именно добро, любовь являются важнейшими ценностями, для достижения которых нам и нужна свобода, но как инструмент, как ресурс, а не как самоцель. Мы приходим в этот мир, чистыми, как лист бумаги. Мы выбираем свой путь еще до того, как рождаемся и сразу же забываем об этом. Наш внутренний голос подсказывает нам дорогу, но мы слышим его не всегда. Поэтому мы можем сбиваться с пути, делать остановки и идти обходной дорогой. Иногда мы надолго застреваем где-то, но бывает, что мощный поток без усилий подхватывает и несет нас по выбранному пути. Мы приходим в этот мир чистыми, как лист бумаги, на котором можно нарисовать все что угодно. Наше отношение к себе и к миру — это то, что изображает на ней наш ум. Очень часто нам не нравится эта картина, но мы считаем её истиной. Нам даже не приходит в голову, что можно нарисовать другую картину, которая будет нравиться нам; картину, которая будет вдохновлять нас. Картину, которая «откроет нам глаза» и поможет понять, что в жизни не все так однозначно, как представляется нашему уму. В мире все дуально. Там нет плохого и хорошего. И мы имеем право выбирать радость, а не печаль, любовь, а не ненависть, безмятежность, а не страх, свободу, а не заключение. Потому что источник нашего счастья и свободы находится в нас. Фицпатрик уверен: «Свобода — это не просто идеал, в который можно верить и к которому можно стремиться. Это все, что мы можем испытать. Свобода — это надежда. Это — мудрость. Это — счастье. Это — просветление. Это — дружба. Это — юмор. И больше, чем что-либо, свобода — это любовь». Лежу на земле, и мои волосы переплетены с травой. Солнце проливает свою любовь на мое лицо и согревает тело. Я здесь. Я жива. И мир по-прежнему вращается. — Её сын чуть не угробил мою дочь, а я ещё должна быть тише? — гневное лицо Сьюзен мелькнуло перед глазами. Я закрыла их, чтобы не видеть этого. Омерзительное зрелище. — Я всё равно никуда не уйду. Даже не пытайтесь. — Стайлс? — Причем тут Гарри? Отпусти его руку и оставь в покое! — Лили говорила громким шепотом, звонкий звук отдавался эхом в моих ушах. — Он свел её с ума! То, что у него удачная внешность, не говорит ничего о моральных качествах. Господи, эта шутка слишком стара. Аккуратно открываю глаза, щурясь от последних ярко-красных лучей заката. Долго же я была без сознания, наверное. — Хватит, прекрати, — тихо прошу. Гарольд выхватил свою ладонь, в несколько шагов приближаясь ко мне. Приподнял повыше подушку, благодаря чему я смогла нормально рассмотреть присутствующих. Картина мало впечатлила: посреди палаты стояла раздраженная Сьюзен и уставшая Лили, в углу сидела Энн; Гарри присоединился к ней почти сразу, как я устойчиво задержалась в одной позиции. — Очень воспитано с твоей стороны, — фыркнула женщина, даже не обратив внимание на то, что её дочь пришла в сознание после. Поворачиваю голову в сторону Энн, жалостливо глядя на неё. — Прости, пожалуйста, за все, что бы ты ни услышала здесь, пока я не могла это опровергнуть. Поверь, я не хотела, чтобы так получилось и тебе пришлось быть свидетелем чего-то подобного. Она привстает, косо взглянув на представителей моего семейства, осторожно садится около меня. Берет за руку, поглаживая область между большим и указательным пальцем. — Привет, маленькая беглянка. — Видишь, не получилось, — несмело улыбаюсь, едва пожимая плечами. — Даже не надейся. Тебя на небо не пустят, пока мы любим так. Бывают люди, у которых глаза улыбаются одновременно с губами. Энн как раз такой человек. Её заботливые движения успокаивали, глаза понимающе мерцали сопереживанием. Мне было стыдно от её доброжелательного взгляда. Стыдно за все, что я натворила, а ей пришлось разгребать. Найти мое тело, привезти его в больницу... Боже. — Я хотела... — Я понимаю тебя, я понимаю, — заверяет, мягко сглаживая момент, когда слёзы падают с моих ресниц, как звезды в августе. — Прости. Энн подносит мою руку к губам, невесомо целуя костяшки пальцев. Мне кажется, что мы одни в комнате, будто никого нет в целой Вселенной. Она рядом, понимает и не осуждает меня. Это так важно, что моё сердце ноет от желания выскочить из груди. Больше не в состоянии сдерживать всхлипы, которые время от времени слетают с губ, потому что в груди образовывается нехватка воздуха, становится ощутимо трудно дышать. — Ты можешь совершать ошибки, путаться, ломаться. Ты можешь терять друзей — это то, что делает нас людьми, но мы должны продолжать. Мы должны извлекать опыт из ошибок и понимать, где что-то пошло не так, таким образом, это будет происходить не так уж и часто. Ты растешь и узнаешь, каким человеком хочешь быть. Не торопись, не переживай, живи здесь и сейчас, потому что спустя несколько дней, недель, лет, ты можешь захотеть вернуться туда, где ты находишься на данный момент. Вбирает кончиками пальцев мои слезы, равномерно поглаживает щеку. — Это было больно? — Мучительно, — слабо мотаю головой, невыносимо остро чувствуя нахлынувшие воспоминания. — Сегодня ночью я была с тобой, — она подбирается ближе, крепко сжимая мою руку в своей. Её голос тих и спокоен, он опутывает мои страхи узлом, заставляя их замолчать по собственному желанию. Как ей удалось убедить их спрятаться? — Не могла уснуть и вспоминала наш пикник в прошлом месяце, помнишь? Река переливалась на солнце, в воздухе присутствовал запах мангала, мяса, теплого ветра. Я хлюпнула носом, кивая головой. Было хорошо. — Мы рассказали друг другу о том, что пугает нас. О том, что заставляет дрожать, а волосы на затылке вставать; что сломало и полностью изменило то, какими мы были раньше; что заставило стены разрушиться. Мы говорили откровенно и без притворства о том, как восстанавливали свои сердца, как пытались срастить обратно кости, вылечить раны и синяки, когда чувствовали, что не можем двигаться дальше. О своей потере и скорби, когда мы плакали так сильно, что едва ли могли дышать. Она опустила голову, поглаживая мой лоб и волосы, разглаживая пряди ласковыми пальцами. — Я не тороплю тебя и ничего не требую, но знай, что я всегда буду рядом, чтобы выслушать. Любую правду о тебе. Мы всё переживем и со всем справимся, потому что мы живы, потому что будем вместе. Ты удивительная благодаря мелочам, которые наполняют тебя. Никто не смеет говорить, что ты не уникальна. Никто не смеет причинять тебе вред. Они понесут своё наказание, но им будет не твоя смерть. Я замерла, поднимая на неё подавленный взгляд. — Тебе следует поспать, — Энн поцеловала мой лоб, примирительно улыбаясь. Оглянулась, посмотрела на подошедшего сына. — Помочь? — Я сам, — тот уверенно мотает головой, доставая из пакета продукты. Несколько секунд она бегает между нами взглядом, но все же решается оставить наедине, поднимаясь и собираясь забрать притаившихся маму и бабушку с собой. — Мы придем завтра вечером, хорошо? А сейчас, милые дамы, нам следует покинуть Элизабет, чтобы она смогла спокойно отдохнуть после пережитого потрясения. — Оставить с ним? — зло вонзаясь глазами в спину Гарольда, сердито воспротивилась Сьюзен. Почему-то в моей голове она бросила на него не взгляд, а нож. Стайлс неподвижно стоял на месте, делая вид, что занят, в реальности же сверлил стальными глазами стену. Плечи напряжены до предела, пальцы так и остались сжимать апельсин. Я распахнула глаза до предела своих физических возможностей, когда увидела, как по его ладони стекает апельсиновый сок. Марлоу, заметив неумолимость невестки, подхватила её под руку и потащила за собой. Энн развернулась в проеме и подмигнула мне, прежде чем закрыть дверь и разрушить тщательно выстроенную ей же самой атмосферу непринужденности: — Я с ними поговорю. Мы со всем разберемся, нам любые испытания по плечу.

♬ David Cook — Permanent.

— Ненавидишь меня? — кошусь в сторону Стайлса, следя за тем, как крепкие татуированные руки приоткрывают окно, впуская в комнату вечерний воздух. — Почему ты не ушел? Гарольд садится на соседнюю кровать, удобно расположившись на подушке. Лежит на боку, подперев голову рукой, и смотрит куда угодно, только не на меня. Не похоже на него. — Отец присмотрит за домом, так что могу побыть тут, я договорился с главным врачом. — Я про... — …свою глупую выходку и слова о том, что мы расстаемся? Надеюсь, ты не думаешь, что я принял их всерьез? Теперь я не могу перервать наш зрительный контакт, который, наконец, поймала, и отвести глаза от его лица. Гарольд пристально смотрит на меня, изогнув бровь. Склоняет голову набок, его челюсть напрягается, а в глазах появляется то, чего я ждала и боялась. — Мне стыдно за то, что твоим родителям пришлось видеть все это. — Маме ничего объяснять не понадобилось, а папа думает, что ты просто перепутала упаковки с таблетками и поэтому здесь. Он не считает тебя сумасшедшей или что-то в этом роде. Всего лишь случайное стечение обстоятельств. Сглатываю, смотрю, не моргая, с осторожностью. — Что думаешь ты? Стайлс переводит взгляд на окно, не торопясь с подбором слов. Ещё бы — он бы мог сейчас отдыхать с друзьями в Лос-Анджелесе, готовиться к выступлениям в Южной Америке, а вынужден сидеть тут со мной. — Я осознаю, что сильно заблуждался на твой счет. Полагает, что я неуравновешенная суицидница. Ненавидит и не хочет больше видеть. Впрочем, своего я добилась. — Ты намного чувствительнее, чем я мог себе предположить, поэтому теперь буду присматривать за тобой лично. Что? — Я переговорил с Тарой, она увольняет тебя задним числом по собственному желанию. Как только тебя выпишут, собираешь вещи и летишь со мной. До конца тура побудешь в Лос-Анджелесе, там Реджи, Джеймс и Бен, ты знакома с их семьями, одна скучать не будешь. Я вернусь, и тогда мы обсудим, что делать дальше. Брикман войдет в твое положение и будет рада принять тебя осенью, если захочешь вернуться. Я... даже не знаю, что сказать. Глаза-блюдца и разинутый рот застыли на моём лице. — Как ты мог решить такие важные вещи без моего участия? — Ты не особо интересовалась моим мнением, когда поглощала таблетки, — пренебрежительно кидает в мой адрес, а я просто не узнаю в этом человеке того, с кем познакомилась десять месяцев назад. — Я не хочу с тобой, мне хорошо без тебя, — уверенно отрицаю. — Я вижу, как тебе хорошо без меня. Так хорошо, что даже жить расхотела. Смотрю на то, как серьезен его взгляд, как не двигается ни одна мышца лица, пухлые губы сжаты в твердую линию. Он уверен в своих словах и не собирается уступать, как делал это всегда, мне становится страшно. Он обнажил мою душу, словно панорамный вид. — Чарльстон, ты нужна мне, я по-прежнему люблю тебя и боюсь потерять. Грустишь ты по этому поводу или нет, это не изменится. Твои попытки уйти ничего не изменят, только усилят боль. Или ты думала, что я буду счастлив, наконец, увидеть твою надгробную плиту? Это, по-твоему, доставило бы мне колоссальное удовольствие и освобождение? Ты этого ждала? Он раздражен, взвинчен и зол, что уменьшает меня в размерах. Он был рядом высоким и сильным всегда — это делало меня маленькой и уязвимой, но сейчас, видя на себе пригвождающий и отнюдь не кокетливый взгляд, я молча опускаюсь на подушку, укрываясь простыней. Мой мужчина выглядел беззащитным, отвергнутым, разрушенным моими собственными руками. Я почувствовала себя чудовищем, который даже за минуту до возможной смерти думал о себе, а не о близких людях и о том, как это может повлиять на их жизнь. Почему я убедила себя, что никому нет до меня дела? Почему даже мысли в моей голове не возникло, что это может принести им страдания? Если бы я узнала, что с Гарри что-то случилось... — Я больше никогда, никогда так не поступлю, — тихо шепчу, прежде чем перевернуться набок, лицом к капельнице и зажмуриться, прилагая огромные усилия для того, чтобы уснуть, а не прокручивать всевозможные варианты развития событий. Если бы что-то похожее случилось с Гарри, я бы заживо умерла. Даже если бы сердце моё продолжало биться. Голова болела нещадно после всех процедур и медикаментозных препаратов. Гарольд сказал правду — он действительно остался на ночь и не собирался уходить, потому что, проснувшись, я увидела его сгорбленную спину и острые лопатки на соседней кровати. Меньше всего я хотела когда-нибудь лицезреть парня в подобном состоянии. Понимаю, что виновата сама, но не могу отмотать время назад и не совершать того, что натворила. Того, что раз и навсегда изменило наши жизни. Я молча брела из кабинета врача обратно в палату, как вдруг обмерла и застыла на месте. Глаза полезли на лоб, как только я увидела перед собой самодовольную харю Тротвуда. Какого черта он тут забыл? — Я уже вижу немой вопрос на твоем лице, — заметив, что я зомбировано смотрю в его сторону, он усмехается. — Расслабься, я пришёл не к тебе. У меня этажом выше друг лежит. Я скривилась на слове «друг», будто мне в рот засунули лимон. Уже можно смеяться, откинув голову? Потому что у таких людей не бывает друзей. Только головы, по которым они идут к нужной им цели. Мимо меня прошло несколько врачей, опасливо косясь на мои сжатые в кулаки ладони. Это единственное, что держало меня стойкой сейчас и хоть немного агрессивной. Потому что на самом деле, я уверена, я выглядела жалкой. — Почему ты просто не можешь не появляться в моей жизни? — Ты оглохла? — рычит Джордж, что сопровождается недовольным закатыванием глаз; звук противно режет слух, но я держусь напротив него, не двигаясь с места. Возможно, я слабая. Может, не могу постоять за себя. Я не защитила себя во время последней нашей встречи, но сейчас, собрав всю имеющую энергию в моём теле, я готова была отдать собственную жизнь за то, чтобы его не стало. Чтобы он перестал нагло ухмыляться, зная, что остался безнаказан за то, что сделал. Я чувствую себя такой униженной, видя, что после всего, он не чувствует свою вину, не раскаивается, а самодовольно насмехается мне в лицо. Это так больно. Кто добиваться будет ту, что и так стоит на коленях? — Что, по-твоему, ты здесь делаешь? — слышу знакомый сонный голос за спиной и выдыхаю, пытаясь себя контролировать. Волосы Гарри оголтело растрепаны, словно он засунул голову под гейзер, а лицо выражает единственное состояние: «Какого черта?» — Я пришёл проведать друга, он лежит в отделении этажом выше, — с ленивой ухмылкой повторяет Тротвуд, пряча руки в карманы. — А сюда тебя сквозняком занесло? — прикрывая злость энтузиазмом в голосе, Гарри срывается, я чувствую это. Воздух становится гуще. — Может, стоит отправиться к другу прямо сейчас? — Стайлс, где твои манеры? Ты мог хотя бы попытаться быть приветливым. Все его тело реагирует, поглощается напряжением, но внешние изменения настолько незначительные, что я начинаю сомневаться, что кто-то, кроме меня вообще заметил это. Может быть, мне действительно стоит перестать быть одержимой Гарольдом. Может быть. — Единственное, что я знаю — с Элизабет происходят необъяснимые вещи, когда ты появляешься на горизонте, так что я советую тебе исчезнуть, пока не поздно. — А как же доброта и вся та чушь, что ты пытаешься нести в массы? — Тротвуд открыто забавляется, играя на нервах. Я ему сейчас сама врежу. — Не путай её с желанием защитить то, что тебе дорого, — привычно нежный для меня голос сейчас глубокий, грубый, сильный; мне приходится сморгнуть прозрачную пелену из слез, чтобы понять, что мне не показалось — он принадлежит Стайлсу. Его тело так сильно натянуто, что почти ощутимо звенит под моими руками. Под упругой кожей перекатывается шальная сила, отзываясь в мышцах стальной дрожью. — Гарри, мне плохо, — цепляюсь за его руку обеими ладонями, но он не реагирует, окончательно рассвирепев. Ещё немного и я свалюсь прямо здесь. Шепчу, задыхаясь от отчаяния, наплевав на прямые взгляды стольких людей вокруг: — Маленький. Он останавливает перепалку, переводя на меня взгляд. Мое сознание крутит, засасывая в черную дыру, я вот-вот потеряю равновесие, поэтому, оперевшись на Гарольда, до того, как мой язык не сможет связать и двух слов, четко — практически по слогам — произношу: — Джордж, убирайся по-хорошему, куда тебе нужно, — невесомо поворачиваю голову в сторону своей опоры, выдавливая тихое: — Зови медсестру, меня жутко тошнит, и голова вертится, всё вверх дном. Лента из препаратов, что всю ночь вливались мне в кровь через капельницу, вмиг оказалась в тазу, как только ноги донесли меня до моей кровати. Всё, что я успела — достать сосуд и поставить его на стул, чтобы хоть как-то скоординировать рвотные позывы и не расплескать жидкость по всей комнате. Желудок подсасывало, рвота не прекращалась, в сопровождении с отвратительными звуками из горла. Я почувствовала руку в районе локтя, что крепко удерживала меня на краю кровати, не позволяя свалиться на пол вниз головой. Знала, кому она принадлежит, но гнала от себя картину того, как выгляжу сейчас. Можно ли быть ещё более униженной? — Остановись, внутри уже не осталось ничего, — Гарольд обошёл кровать, садясь рядом, сжал свободной ладонью моё запястье, оттаскивая руку от лица, пальцами которой я сжимала язык и аккуратно вытер поочередно каждый влажной салфеткой с нейтральным запахом. Я отклонилась на подушку, все еще ощущая судорогу в районе грудины, и поджала под себя ноги. — Теперь ты должен либо оставить меня навсегда, либо жениться, потому что такой позор можно пережить или с человеком, который всю оставшуюся жизнь будет с тобой, или никогда его больше не видеть. Он аккуратно протер салфетками стул от брызг, отдавая таз с жидкостью медсестре, ничего мне не отвечая. Включил чайник и когда вода нагрелась, порезал дольками лимон, заливая его кипятком, протянул стакан мне. Я сузила глаза, чувствуя, как его мышцы напряглись от смешанной тревоги и, забрав стакан, небольшими порциями отправляла теплую воду в организм. Я была раздавлена. — Скажи, что ты не уйдешь. Пожалуйста. — Никогда бы не позволила себе произносить такое в адрес кого угодно, но, Боже, я потеряла все самообладание, всю свою гордость с ним. — Я знаю, что не вправе требовать, но я прошу, пожалуйста. Мне нужно знать. Если он уйдёт из моей жизни, она закончится. Я только сейчас понимаю, что он и есть жизнь. Все это время только он управлял моими мыслями, действиями. Я не была уверена, но надеялась, что нужна ему и это давало силы сопротивляться с собственной головой. — Зачем это озвучивать? — немного раздраженно, но тихо говорит он, жмуря холодные зеленые глаза. — Ты раз за разом говорила мне уверенным тоном, что не уйдешь, что будешь бороться за меня и не отдашь, а каков итог? На утро после каждой клятвы я не находил тебя рядом, ты сбегала, при этом отключая телефон. Не давая даже малейшего шанса что-то исправить. Он прав. Все, что со мной происходит, я заслужила. — От слов толку мало. Я сказал тебе один раз, что никуда не собираюсь уходить. Когда что-то изменится в моем решении, я дам тебе знать. Снимай кофту, — он снова включил чайник и поднялся, задергивая жалюзи в палату от проходящих мимо людей, а когда медсестра принесла таз обратно, вежливо выпроводил её за дверь, убеждая, что мы справимся сами и запер дверь на ключ. Он был груб со мной, но это твердое «мы» надолго задержалось в моей голове. С его голосом, интонацией, выражением лица. Я никогда этого не говорила раньше по отношению к другим людям и, более того, никогда не думала, что скажу, потому что это верх пафоса, но, Боже милостивый, я не заслуживаю Гарри Стайлса. Его заботы, поддержки и веры в меня. Я запорола каждый долбаный пункт. Он ни с кем не дрался, чтобы отстоять мою честь; не кричал о своих чувствах на каждом углу, выпендриваясь тем, что ничего и никого не боится; он не посвящал мне песен, чтобы показать то, как предан мне. Он просто молча любит и заботится, не раскидываясь громким пафосом. Что может быть важнее? Я слабо улыбнулась, словив себя на мысли, что раньше я всегда была уверена, когда какой-то человек мне не подходил: слишком добрый, слишком агрессивный, слишком правильный. Но не сейчас. Я нашла его. Гарольд Эдвард Стайлс набрал в таз холодной воды из-под крана, разводя её горячей из чайника. Лицо крайне сосредоточенно, брови слегка насуплены, от того, как он пытается контролировать температуру, доводя до нужной кондиции. Гарольд Эдвард Стайлс поставил полный воды таз на стул рядом с раковиной, помог мне подняться, влезть в тапочки и без происшествия добраться до пункта назначения. Гарольд Эдвард Стайлс склонил моё тело рядом с краном, компактно сгруппировав, прежде чем вспенить ладони шампунем и приступить к тщательному массажу головы от корней до кончиков волос. Мне оставалось только опереться на умывальник, крепко сжимая ладонями его края и зажмуриться, чтобы пена и струйки, соскальзывающие со лба, не попали в глаза. — Можно зубную пасту? — тихо интересуюсь, пока Гарри возится с полотенцем, заматывая и откидывая мои волосы назад. С благодарностью киваю, когда и щётка и паста оказываются в моих руках, неторопливо приступая к рутинным процедурам. — Мама не приходила? — Утром была, но ты ещё спала, — Стайлс вытирает мокрые руки и, опираясь плечом на стену, наблюдает за мной в отражении зеркала. — Я предлагал ей обменяться номерами телефонов — это удобно: ты просыпаешься, идёшь на процедуры, а я в это время звоню ей и она спокойно, без суматохи приезжает, проводит с тобой время и возвращается засветло, безопасно добираясь домой. Но все, что мне достается в ответ на любую реплику: «Ненавижу получать новости из вторых рук». Или: «Ох, простите, я думала, что вы — официант». В больнице. — Семейство Чарльстон в его лучших традициях, — я улыбнулась, промокая губы салфеткой. — Мы все такие, придётся потерпеть. — После замужества станешь Стайлс, и твой прекрасный род прервется. Может начинать тосковать прямо сейчас. — Мне-то что? Вот для бабушки с папой — это самая настоящая трагедия, — откатываю полотенце, выпуская мокрые волосы на свободу, и несколько раз встряхиваю их ладонью. — Ничего, может, мама ещё наследника родит. Глубоко и в какой-то степени драматично вздыхаю, переводя взгляд на Гарри. Он расслаблен, только брови выдают толику напряжения. Провожу холодными пальцами по его волосам, зачесывая спавшие на лоб пряди назад. — Сможешь меня когда-нибудь полностью простить? Он прижимается лбом к моей руке, замораживая любое движение с моей стороны, поднимая на меня встревоженные глаза. — Смогу лишь в очередной попросить не сбегать от меня. Даже в загробный мир. — Обещаю, что больше не оставлю тебя одного. Ну, в глобальном смысле. Ходить за тобой тенью, не имея собственной жизни и личного пространства не смогу. Это выше моих сил. Он улыбнулся, целуя кончик моего носа, а потом чмокнул губы. Мой светлый лучик. Мой любимый мужчина. Мой ангел. Мое вчера, сегодня и завтра.

♬ Alex Band — Only One.

Я взяла его руки в свои, медленно целуя кожу на внутренней стороне ладоней, пальчиками обводя синие венки. Обдала теплым воздухом, кончиком носа проводя вдоль линий, отрывисто касаясь их губами, чувствуя, как стучит пульс под кожей того, кто прошёл путь от кудрявого ангела до дьявола и обратно. Тот, кто стал тем, кем является сейчас. Я собиралась его поцеловать со всей имеющейся в моем теле нежностью, уже придвинулась к приоткрытым губам, как раздалось оглушающее: — Почему дверь заперта? Элизабет, что там происходит? Стайлс отстранился, а я будто потеряла опору. Сейчас случится что-то плохое. Вижу, как над головой в тучах кружатся стервятники, буквально слышу их губительный рокот. Мне придётся умереть. — Я пойду, погуляю, вам нужно вдвоём побыть, — Гарри собирается покинуть палату, впритык сталкиваясь с мамой и бабушкой в проеме двери. — Здравствуйте, мисс Марлоу. — Привет, Гарри, — Лили кивает, с сочувствием глядя в его сторону, следом переводит взгляд на меня, как бы ментально спрашивая о самочувствии. Сьюзен выдвигает руку перед собой, предупреждая: — Стойте, где стоите. Вам, молодой человек, придётся ответить за то, что вы совершили, — смотрит на меня, делая несколько шагов в мою сторону. — Не бойся, Элизабет, он больше не сможет сделать тебе больно, я об этом позабочусь. — Что ты пытаешься сказать? — Я всё знаю, — мама проводит пальцами по моей голове, приглаживая мокрые волосы, — и я искренне сопереживаю тебе, моя хорошая. Почему ты мне ничего не сказала сразу? Что она знает? О чем говорит? В моих глазах плескалось непонимание и потерянность. Я знаю, Гарри чувствовал то же самое. — Объясни толком, что ты знаешь? — Марлоу оставляет пакеты с фруктами на тумбочке рядом с кроватью, нахмурившись. — Пока я ничего не понимаю. — Вызывай полицию, — голос прорезает воздух и бьет, словно пуля. — Остановитесь! — я быстро отхожу от Сьюзен к Гарольду, закрывая его собой. — Почему никто здесь не слушает меня? Я, что, опять пустое место? Мои слова хоть что-то значат? Я не позволю им забрать его. Не сейчас, когда осознала, насколько он для меня важен. Плевать, что это выглядит до чертиков эгоистично, я не подпущу их даже на метр. Даже если мне придётся рассориться и больше никогда не иметь ничего общего с этой семьей. Мама тяжело выдыхает, складывая руки на груди и объясняет, сжимая челюсть, когда видит меня рядом со Стайлсом: — Я встретила Джо на лестнице, он был крайне взволнован и напуган. Разумеется, когда я увидела его здесь, я поняла, что он пришёл к тебе. Такой порядочный мужчина, не то, что этот самодур, который прогнал его. Она несет невыносимый для моих ушей бред и клевету, но сейчас я не зацикливаюсь на этом, слишком грубо и резко приказывая: — Ближе к сути. — Я поинтересовалась, чем он так встревожен, пообещала, что помогу всем, чем смогу. Но то, что я услышала, повергло меня в шок! Для большей эмоциональности она активно жестикулирует руками, на что я закатываю глаза, оглядываясь на перепуганного Стайлса. Похоже, для него все происходящее то ещё испытание. Уже представляю, насколько сильно он жалеет, что вообще связался со мной. — Ты должна была сразу же, как это случилось, придти к нам с отцом и рассказать обо всем. Мы не чужие тебе люди и оградили бы от этого чудовища, который тебя... над тобой... — она бросила подбирать метафоры в голове, убивая меня прямым выстрелом в голову: — Который совершил насильственные действия. Лили, вызывай полицию, а если он попробует причинить вред беременной, будет возможность посадить его пожизненно. Я оглохла. Уши забились вакуумом. Поверить не могла в то, что услышала и несколько раз переспросила, но мне никто не ответил. Марлоу спорила с мамой, Гарри сполз по стенке вниз, не понимая, что происходит и в чем его обвиняют. В проеме появилось несколько врачей и медсестер, все они говорили, но я не знала, что именно. Все это было похоже на иллюзорную карикатуру, которую ты представляешь, закрывая глаза, а потом содрогаешься, крестишься и молишься всем известным святым, только бы этого не произошло в реальности. Это хуже кошмарного сна — монстры, которых ты прячешь под кроватью не только ночью, но и при свете дня. Меня снова никто не замечал, как и в детстве. Каждый тянул одеяло на себя, желая, чтобы я занималась именно тем, чем хочет определенный родитель: музыкальные инструменты, иностранные языки, фехтование, верховая езда, плавание, теннис. И снова по кругу. Мои слова снова ничего не значили, как и мои желания, все просто доказывали друг другу что-то, иногда тыкая в мою сторону пальцами. Меня никто не замечал, кроме маленького мальчика, сжавшегося у стены, сейчас прислонившегося горячим пульсирующим виском к моему колену. В какой-то момент, мне надоел этот крик, так что я просто схватила стоящую рядом с кроватью капельницу и бросила её на пол, чтобы она смогла разлететься по всей палате. Успех был очевиден — все разом заткнули рты. На меня обратили внимание. — По какому поводу собрание? Мои анализы ухудшились? — спрашиваю хриплым от истощения голосом. — Нет? Тогда попрошу медицинский персонал оставить нас, в нем нет необходимости. Сьюзен гневно огрызается: — Что значит, нет необходимости? Нам нужны свидетели. — Ты беременна или больна? — не выдерживаю. — Если бы Гарри был хоть немного опасен для кого-то в этом помещении, он бы давно это проявил. Пока единственный, кто здесь представляет реальную угрозу — это ты! — ощущаю одновременно горечь и кислоту на кончике языка, меня тошнит сильнее прежнего. Происходящее дурманит рассудок. — Какая полиция, какие свидетели? За кем и есть смысл высылать полицию, так это за твоим «порядочным» Джо, который меня изнасиловал, в то время, как Стайлс и пальцем ни разу не тронул без моего разрешения! Он испуганно открыл глаза и поднял голову, вырванный из своего мира. Я сжала открытыми ладонями разболевшиеся виски и устало выдохнула, не до конца осознавая, что произнесла это вслух. Сон, длинной в много месяцев и я, наконец-то, проснулась. Врачи, не молниеносно, но рассосались, медсестры последовали их примеру и тоже разбежались по норкам. Только когда дверь в палату захлопнулась, я ощутила движение воздуха — Гарольд поднялся. Сердце остановилось, когда он крепко обнял мои плечи сзади, уткнувшись теплыми губами в ямочку на шее под затылком. Он воскрешает, вдыхает жизнь, отдает все свое без остатка, а я не могу перестать плакать. — Клянусь всем живым, что во мне осталось, я не хотела, чтобы ты знал. Мужские руки притягивают меня к своей груди, проводя по изгибу шеи влажными благоговейными, внимательными губами, согревая кожу теплым воздухом. Успокаивая. — Как ты терпела это в одиночку? — Я хотела оградить. Ты не должен нести на себе все это, ты такой светлый. Слишком много пережил, прежде чем стать тем, кого мне посчастливилось повстречать. Я люблю тебя всем, что во мне есть, ты так много для меня сделал. Не хотела, чтобы ты знал меня такой, мечтала быть хорошей, особенной. Все стоит перед моими глазами каждый раз, когда я их закрываю, я хотела избавиться от этого наконец. Я просила Энн ничего не рассказывать, потому что не хотела, чтобы даже мысленно я присутствовала в подобных сценах. В жизни это было мерзко и гадко, не думаю, что в твоей голове это будет пикником на природе, где поблескивает солнышко. Я хотела хотя бы в твоих мыслях оставаться чистой. Пусть сумасшедшей, но чистой, мягкой, нежной. Той, кем в жизни я больше не являюсь. Ты теперь не сможешь касаться меня и не думать обо всем, не прокручивать в голове... я не хотела этого. — Ты прекрасна, — родные глаза особенно нежно заблестели. — Как летний дом, созданный моими мечтами. Я взглянула на него с любопытством, вытирая ладонью область под глазами от влаги. Он продел мои пальцы своими, отчего ладошки полностью потерялись в его широких руках. Склонился к моему уху, тихо нашептывая: — На горной стороне с видом на море, рядом находится оливковая роща. Стены из белого дерева, мозаичные полы, массивная деревянная мебель, льняные шторы и простыни, от которых исходит аромат тимьяна и лимона. На заднем дворе — тяжелый мраморный стол, заставленный книгами, сушеными цветами и пиалой с финиками и нектаринами. После полудня дни проходят за чтением, писательством и сном в искусно сделанных сиденьях под тенью виноградных лоз. По вечерами друзья собираются вместе, наслаждаясь вином, сыром и медом. Разговорами. — Всё, как мы мечтали, — втягиваю носом воздух, смущенно улыбаясь. Стайлс проводит кончиком носа по моей скуле, следом почти невесомо целуя кожу. Прикосновение такое нежное, что мне хочется замурлыкать, как котёнку. — Я поговорю с Тарой лично и всё ей объясню. И с тобой поговорю, когда лишних глаз не будет. — Этим лишним глазам тоже предстоит разговор с тобой и твоим молодым человеком, — Сьюзен разрывает хрупкий мир между нами, двигаясь в сторону двери. — Но уже не сегодня. Смотрю ей в спину, сильно сжимая зубы, чтобы не сказать лишнего. — Ба, вам придётся принять мой выбор. Марлоу вскидывает брови и крайне удивленно щебечет: — Кто тебе сказал, что я его не принимаю? Мы давным-давно поладили с Гарри. Все претензии к человеку, который тебя родил. Слабо улыбаюсь, выдыхая, когда мы остаемся одни и опускаю голову. Это будет сложный разговор, я почти на девяносто процентов уверена, что меня не поймут. — Устала? — Меня все еще немного подташнивает, — неловко признаюсь, пожимая плечами. — Боже, я совершенно бестолковый. Гарри одним движением поднимает меня на руки, не оставляя другого выбора, кроме как схватиться за его шею и прижаться всем телом. Опускает на кровать, пристраиваясь на подушку. Он просто рядом и этого настолько достаточно, что даже страшно от мысли, насколько все на самом деле легко. Только я почему-то постоянно все усложняю. Все до безобразия бессмысленно, глупо и нелепо: ссориться, уходить, плакать, когда можно просто лечь рядом и молча слушать сердцебиение. Когда в нашей жизни происходят переломные моменты, мы чувствуем опустошение, это проверяет на прочность силу воли. Но жизнь бежит, не терпит отлагательств и ты уже не замечаешь, как проносятся дни, недели, месяцы и года. Время идет, все проходит. И это пройдет. Всем порой кажется, что часть нутра умерла, только это не повседневное состояние, из него можно найти выход, снова радоваться каждому дню и верить в лучшее. Другой вопрос: хочет ли сам человек? Верить в добро, искренность, честность для кого-то слишком инфантильно, тем не менее, это то, что и делает человека живым. То, что отличает нас от растений, деревьев и прочих существ. Мы можем чувствовать. Горе, слезы, радость, мурашки. Я на сто процентов ощущаю себя живым человеком, даже когда отмирает какая-то важная часть меня. Потому что я чувствую. Я радуюсь, смеюсь, плачу, смотрю, познаю, расстраиваюсь, грущу, кричу, изучаю, познаю, падаю, встаю, опять падаю и опять встаю, а это и есть жизнь — бесконечное движение. Я не хочу черстветь, так что я принимаю боль, как обменную монету, чтобы чувствовать радость. Твоё восприятие определяет твою реальность.

♬ Billie Eilish — Lovely (with Khalid).