Голос в голове

***

Мне предстояло много работы: все-таки, я намеревался устроиться здесь с комфортом, исполняя свои обязанности ангела-хранителя и претендуя на роль интуиции и здравого смысла. Тем не менее, как бы ни мучило меня любопытство, исследовать устройство всех этих связей между душой-разумом-телом я не решался. Конструкция казалась слишком сложной для того, чтобы такой профан, как я, лез в нее своими немытыми лапами. Все-таки, дернешь не за ту ниточку – и… страшно представить, что случится. Половина из них имела совершенно неясное мне предназначение. Это пугало. Переплетение нитей и россыпь ярких точек по всему телу явно говорили о некоей системе; мне сразу на ум пришли мысли о течении жизненной энергии – ци, как ее называли китайцы, и о семи чакрах, которые задействовали индийские йоги. Вот уж не думал, что хоть что-то из этого окажется правдой. Поэтому я и опасался трогать эти сети: если я прав в своих предположениях, то необдуманное вмешательство может нанести непоправимый вред и разуму, и здоровью ребенка. Так рисковать ради утоления собственного любопытства я не мог. На самом деле, я уже точно знал, что пользовался некоторыми из нитей – собственно, теми, что осуществляли связь души и тела. Эти линии были самыми плотными и крепкими: даже несмотря на то, что я отдал ведущую роль другому, они все еще нежно, но настойчиво опутывали меня, хоть и довольно-таки сильно истончились. Таким образом, связь с органами чувств у меня сохранялась, хоть я и лишился возможности отдавать команды: единственное, что я мог – навеять мимолетную мысль, не более. Этой связью я и решил воспользоваться для своей задумки. Я хотел не только оставаться на связи с внешним миром, но и иметь возможность оторваться от наблюдения за чужой скучной жизнью – предчувствую, скучное это будет занятие! – чтобы заняться своими делами или просто поспать. Так что, теперь мой театр воображения предоставил новую вундервафлю: здоровенный, переливающийся серебристыми отблесками пузырь посреди «комнатушки», что я теперь занимал. Так как теперь я снова находился в состоянии, схожем с осознанным сном, создать устойчивый образ сложности не составило. Теперь, если я не хотел наблюдать за окружающим миром, я мог просто плавать в чернильной тьме вокруг пузыря и лениво покачиваться на волнах. Если от пузыря отходят сильные эмоции, вроде страха или удовольствия - то голову в пузырь, и добро пожаловать навстречу приключениям.

***

Испытал я свое изобретение, удачно попав на время кормежки – мне очень нравился вкус молока. Когда же Светлыш оторвался от трапезы, я имел возможность рассмотреть мир вокруг: в отличие от меня, малыш не зажмурил глаза, а, напротив, с детским любопытством таращился на все вокруг. Я смог разглядеть миловидное лицо молодой женщины, второго младенца у нее на руках – у Светлыша есть близняшка? Прикольно! Вопреки ожиданиям, зрение было очень даже неплохим, что повергло меня в мимолетный ступор: я ведь точно знал, что младенцы даже не в первые дни, а в первые недели и месяцы жизни очень плохо видят; где-то даже читал, что в первый месяц никакие органы чувств толком не работают. Светлыш не должен был увидеть ничего кроме зыбких силуэтов – и это максимум! – но на деле смог заметить даже такую мелкую деталь, как родинки на лице близнеца. Это было странно. У меня было два варианта: либо я находился в забытьи гораздо дольше, и младенец уже успел подрасти, либо Светлыш какой-то мутант. В этот момент вышеназванный малец перевел взгляд на свою маленькую ручку, и, недолго думая, запихнул палец в рот. Определенно, второй вариант. Потому что и палец, и рука, и даже маленькое детское одеялко горели синим пламенем. Будь я в этот момент жив, я бы поперхнулся и умер. А Светлышу ничего – слюнявит свою руку и в ус не дует. Мать моя женщина, мы горим! Ааа! Только же получили новое тело, мы не можем умереть так скоро! Потушите нас, потушите! Где пожарные?! Что за %&#!@ вообще?! Всем было плевать. Младенец сосал свой палец, его братик (или сестренка) сопел в две дырочки, мать тоже признаков беспокойства не проявляла. Один я истерил. Привет, я – Каспер, истеричное привидение. Кхм. Тем не менее, довольно быстро я успокоился, прислушавшись к ощущениям. Пламя не обжигало – не чувствовалось вообще никак! – и не прожигало пеленки; судя по всему, не жгло ни мать, ни второе дитя. Сомневаюсь, что они вообще его видели. Так что же это? Галлюцинация? Какая-то поломка на «линии связи»? Я все-таки перемудрил и что-то повредил, когда сооружал свою «систему наблюдения»? Или это пламя могут видеть лишь духи? Это свидетельство того, что в теле младенца Светлыш не один? Или же это явление – одна из особенностей этого мира? Хоть пламя и не приносило явного вреда, оно нагнало на меня достаточно тревоги. Желая хоть как-то сузить круг вопросов, я решил обратить внимание на обстановку вокруг: возможно, здешний быт и предметы обихода смогут навести меня на какую-нибудь умную мысль. К тому же, Светлыш очень удачно повернул голову, позволяя получше рассмотреть место, где мы находились. Тут уж я едва удержался от трехэтажного мата. Мы были в пещере! Пещере! В пещере с голыми каменными стенами; в пещере без огня; в пещере без каких-либо признаков присутствия людей, кроме матери с двумя детьми, без каких-либо признаков цивилизации. Ну, ладно, признаю, тут были ткани, на которых мы лежали, и вполне цивильные одеяльца, и походный рюкзак вон в том углу… Но, серьезно, это отнюдь не та обстановка, в которой можно находиться женщине, только что пережившей тяжелые роды – а учитывая, что рожала она двойню, роды не могли не быть тяжелыми. И проходили они недавно: у Светлыша кожа неприятно грязная. Воды здесь нет. Я поразился тому, сколько у нее силы духа и воли – она ведь все еще находится в сознании. Вряд ли у нее были анастетики. Как она вообще здесь оказалась – была же на последнем месяце, не могла не понимать, что скоро родит… Не время для альпинистских походов – а, судя по всему, пещера находится в горах (рассуждая логически, я вообще не слышал о пещерах, которые находились бы в равнинах – ну, не считая карстовых пещер у рек). Можно было бы подумать, что вся ее команда попала под обвал или лавину – это бы объяснило, почему она находится одна, и в таких стесненных обстоятельствах, но никто не возьмет беременную женщину в сложный поход! Возможно, ее преследовали? Она сбежала откуда-то? Но кто мог довести ее до такой крайности – до того момента, когда она сочтет эту убогую, грязную пещеру вполне пристойным местом для того, чтобы подарить своим детям жизнь? Если ее заставили сделать этот выбор, отсекая остальные варианты, это значит лишь одно: нет ни одного места среди людей, где она могла бы быть в безопасности - где хотя бы ее дети были бы в безопасности, где она могла бы спокойно их родить! Я ощутил приступ глухого гнева при этой мысли. Никто не заслуживает подобного! Ее загоняли, как дикого зверя – слабую, беременную женщину, которая даже сейчас выглядит, как испуганный ребенок! Да даже будь она худшей преступницей из всех, ее дети имеют право на жизнь. Даже в семнадцатом веке приговоренным на смерть женщинам позволяли родить, откладывая казнь для этого, а эти звери… И она, скорее всего, умрет. Осознавать это было по-настоящему больно – хоть она и была мне никем, чужим, по сути, человеком – никто не должен умирать в таком возрасте, и никто не должен умирать так – как загнанное, раненное животное, в одиночестве и безнадеге. И еще – она все-таки мама Светлыша. Сколько проживут два беспомощных младенца после ее гибели? За порогом пещеры – зима. Белый саван, укутавший глухой лес. Глаза слепит белым. Это не слезы: мне нечем плакать, а Светлыш ничего не понимает. Она заполняет эти минуты заботой о детях; время проходит тихо и умиротворенно. Мне жутко оттого, что время это – истекает, медленно и неумолимо. Без медицинской помощи, без пищи и воды, находясь в холодной неотапливаемой пещере, в этой антисанитарии, будучи в ослабленном состоянии после нескольких часов невыносимой боли (а иногда роды могут длиться и целые сутки) – как долго она еще протянет, учитывая и кровопотери, и риск заражения? Я не хочу, чтобы она умирала. Тем более я не хочу, чтобы умерли дети. Но что я могу сделать для этого?! На что я вообще способен? Даже если перехвачу контроль над телом – это лишь младенческое тело, и мы в горах посреди глухого леса. И за нами ведется охота.