Голос в голове

Мне было очень неловко перед Широ и даже перед Мефисто за то, что я не мог держать свой язык за зубами – мы ведь обсуждали серьезные вещи, и, хоть я и пытался себя контролировать, им раз за разом приходилось меня перебивать и принудительно возвращать к нити разговора. Хоть мне и было стыдно, я чувствовал себя так, как будто у меня выключили какие-то предохранители, и часто не мог сам остановиться. Бедный Мефисто. Я около десяти минут потратил, доказывая ему, что он – король Дроздобород, доживший до современных времен при помощи особой бородатой магии, и убеждал его чистосердечно во всем признаться. А потом я убеждал его вступить в клуб «колдунов за тридцать», в котором я являлся основателем и председателем – ну, у меня ведь было на это право, не так ли? Я ведь был явно старше тридцати (по сумме прожитых так или иначе лет), я умел кидать файерболы, и я был девственником (обязательный пункт для становления колдуном, если верить интернету – а интернету я верил безоговорочно). Мефисто я предлагал кресло вице-президента, а когда он довольно-таки экспрессивно отказывался, убеждал его в том, что не надо стесняться своих способностей, тем более что я уже видел, что он колдовал, а также упирал на то, что колдуны всего мира должны объединиться и бороться с дискриминацией, и что мы должны создать мощную избирательную платформу и представить ее на ООН… Меня понесло так, как никогда раньше в жизни не заносило. В какой-то момент Мефисто Фель осознал, что я его ненавижу – не то что бы я вообще пытался это скрывать: он же, на минутку, на тринадцать лет меня законопатил в камеру-одиночку, совмещенную с крематорием! Но он почему-то очень удивился этому простому факту и превратился в маленькую белую собачку с печальным взглядом и розовым в белый горошек платком на шее, а потом спрятался под шкаф. Широ крикнул ему что-то вроде: «Предатель!», но мне было не до этого – я любовался прекрасными бабочками. Их синие полупрозрачные крылышки грациозно трепыхались в воздухе и светились мягким светом, и они порхали по комнате, принося в эти серые будни радость и счастье. Я радостно рассмеялся, когда целая стая бабочек облепила Широ, как будто он какой-то тропический цветок. - Вы им нравитесь, Фуджимото-сан! – в полном восторге воскликнул я, но Широ почему-то выглядел очень недовольным. - Убери их, - сказал он. Я моргнул. Посмотрел на бабочку, которая доверчиво уселась на мой палец. Она была синеватой, полупрозрачной, и ее очертания постоянно менялись, как будто она состояла из воды или из пламени. Я моргнул еще раз. Ох. Это я сделал?! - Простите, - сказал я, смутившись. – Я нечаянно. Фуджимото посмотрел на меня горьким взглядом, полным разочарования. Я смутился еще больше, уткнувшись взглядом в свои руки. Бабочки исчезли, радость тоже, но придурь не уходила. Что же это со мной такое? Неужели моя эйфория от долгожданной обретенной свободы оказалась настолько сильна? Или я настолько изголодался по человеческому общению? По правде говоря, с Рином я вел себя куда сдержаннее – но, наверное, меня останавливали зачатки совести: в конце концов, тогда я был лишь голосом в голове, и Рин не был способен остановить меня до того, как я сведу его с ума бесконечными разговорами. А эти ребята были взрослыми людьми, крутыми экзорцистами и вообще могли выйти из комнаты в любой момент, и я бы не смог им помешать. В общем, это был их выбор. - Рин говорил, что ты потерял память, - мягко произнес Широ, внимательно глядя мне в глаза: и, честно говоря, то, что именно этот человек с такой заботой отнесся ко мне, выбивало меня из колеи и делало мою вину перед ним еще более значительной. – Давай ты расскажешь мне о том, что вообще ты помнишь – я думаю, тогда мы сможем найти какие-то зацепки, говорящие о твоем прошлом, или ты сам что-то припомнишь по ассоциативному ряду. Может, у нас получится найти твоих родных, - сказал он, и я уже, не сдерживаясь, разрыдался, как маленький ребенок – в бурной и мерзкой истерике, размазывая сопли и слезы по покрывалу. Это было слишком для меня. - Это же сплош… сплошной Каф-ка… сплошной Кафка, как вы не понимаете! – всхлипывал я, давясь рыданиями, и переходя на тонкий крик, - Я стал тараканом! Тараканом, по… понимаете! А знаете, что стало с тем парнем в «Превращении»? В него яблоком запустили, яблоком, и он издох, сгнил заживо, заживо! Сгнил! Заживо! Вы думаете, они примут меня таким?! – кричал я, - Я хуже чем насекомое, хуже чем мертвец, да я даже и не человек теперь! Точно не помню, что случилось после моей истерики. Помню, я рухнул лицом вниз на диван, свернулся калачиком – и помню, как чужая рука гладила меня по голове, пытаясь утешить, когда я по-звериному выл. Это было больно. Я…я помнил что-то, на самом деле, но я не хотел даже думать об этом, не то что вспоминать. Я не знал подробностей, имен и лиц, но я знал главное – отношение. По отношению ко мне требования всегда были высокими: я должен был соответствовать высокой планке, высоким стандартам. Я был обязан оправдать их ожидания. Я должен был оправдать все ожидания, что на меня возлагались. И я оправдывал. До определенного момента. «У тебя нет никакой ценности, если ты бесполезен». Мне никогда не говорили такого. Я никогда не слышал, чтобы эти слова говорили кому-то другому. Это правило просто витало в воздухе, и не нужно было быть гением, чтобы его уловить. Просто правило нашего мира – такое понятное, такое справедливое, такое рациональное. Это то, что я понял не сразу. Это то, что разбило мне сердце. Это то, что меня сломало, когда я понял, что никогда не заслужу любви, уважения и всего такого прочего, к чему стремится каждый человек. Потому что каждого оценивают в сравнении с кем-то, потому что всегда найдется кто-то, чья ценность выше – и ты снова останешься с разбитым корытом, несмотря на все старания и труд, потому что тебе предпочтут другого – более совершенную модель, более ценный продукт этого социума. Потому что, чего бы ты не достиг, тебе только скажут: «Можно лучше». И еще одно: «У каждого есть свой потолок». Честно говоря, я не мог этого выдержать. Я потерял резон двигаться дальше, и моя жизнь была разрушена – в том числе и социальная. Я и до этого не особо сходился с людьми, всего лишь притворяясь нормальным – пусть это у меня и получалось довольно-таки безукоризненно. «До» я еще пытался заводить друзей, поддерживать отношения с другими людьми, хоть это и было трудно, хоть я и отвечал невпопад, хоть я и терялся в любой компании больше двух человек и казался всем слишком холодным и отстраненным, так как не мог понять рамки приличного и неприличного – в конце концов, у меня было слишком мало практики социального взаимодействия. «После» я потерял смысл стараться вообще – раз я не был интересен сам по себе, смысл «покупать» людей своей мнимой «ценностью»? Я стал недоверчив, когда понял, что, среди прочего, в общении и социальных связях люди ищут еще и «выгоду». Это стало для меня шокирующим открытием. Я предпочел честное одиночество. Все мои увлечения периода «после» были лишь способом сбежать из этого мира в мир фантазий, и, в отличие от других фанатов, которые без проблем жили своей обычной жизнью в обычном мире, я этого не мог – не мог жить «здесь». Я задыхался. Смерть дала мне свободу от общества постоянной борьбы и постоянной конкуренции. Испытывал ли я страх и отвращение при мысли о том, что придется вернуться обратно, к прежней жизни? Определенно. И еще мне было слишком стыдно сказать, что я не хочу встречаться с родными и близкими – это ведь определенно не то чувство, что должен испытывать нормальный человек. Нормальный человек должен стремиться встретиться с родными. Я понял, что я никогда не был «нормальным». Я не хотел вспоминать.

***

Широ пытался меня утешить, говоря о том, что мои родные, если смогут – ведь, не забывайте, я теперь был демоном, которого были неспособны увидеть обычные люди, не-экзорцисты! – будут очень рады меня увидеть. Судя по всему, он корил себя за то, что поднял больную для меня тему. Тем не менее, я твердо настоял на том, чтобы рассказать все о своей жизни – ну, о той части, что я помнил, - хоть мне это и не нравилось, и Широ, судя по всему, не нравилось меня заставлять. Но мне хотелось просто избавиться от этого, как от постылой обязанности, и выполнить мой последний долг. Возможно, я даже что-то вспомню. Возможно, я и вправду встречусь с родными, и буду искренне счастлив. В конце концов, о мертвых говорят только хорошее, в отличие от живых. О своем посмертии я говорил больше и куда охотнее, описывая и свои впечатления, и наблюдения, и различные казусы, и нелепые ошибки. Широ частенько меня переспрашивал, уточнял детали – думаю, ему это было очень интересно, как практикующему экзорцисту. Иногда он спрашивал у меня одно и то же, но я списывал это на усталость – в конце концов, наша беседа длилась не первый час, и при этом большую часть времени я был неадекватен. Под конец он объявил о том, что он возьмет меня на попечение в свой монастырь, тем более, что мне сейчас, после моего травмоопасного приключения нужны были медицинская помощь и уход. За это я был очень признателен – я, конечно, с моей нынешней нечеловеческой природой и регенерацией был способен жить хоть в коробке, как незабвенный Мадао, хоть под мостом… над Аракавой, к примеру, но такое человеческое отношение было очень приятно, поэтому я даже не думал отказываться – идти-то мне все равно было некуда, а в монастыре живет еще и Рин, так что скучать я точно не буду. После этого я мог наблюдать настоящее колдовство: Широ решил поставить на меня пару печатей, чтобы они стабилизировали мое состояние и подстегнули регенерацию, как он сказал. Эти печати ощущались очень странно – точнее всего их можно было сравнить с пластырем на коже: думаю, если я попытаюсь их сдернуть, будет так же больно, и ощущения были похожи – этакая стянутость кожи. Так что уже к вечеру я обрадовал Рина, что буду теперь жить с ними, и сам с удивлением обнаружил, что он не уходил домой и ждал меня все то время, пока я был без сознания, а затем был занят разговором с его отцом. И я снова, в очередной раз за день растрогался чуть ли не до слез.

***

- Ты все-таки поставил ему печати, - заметил Мефисто, наблюдая в окно за тем, как уже почти адекватный демон о чем-то эмоционально говорил с Рином. - Ну да, - хмыкнул Фуджимото, все так же спокойно попивая чай. Честно говоря, большого облегчения эти вынужденные меры не принесли: паладин отдавал себе отчет в том, что даже действие печатей можно обойти при достаточной хитрости. Или же он так себя муторно чувствовал совершенно по другой причине? Он говорил все эти сочувствующие слова демону без малейшей толики искренности, без капли тепла и понимания в душе: когда же он успел стать таким лицемером? Когда он счел приемлемым играть на чувствах других – пусть даже этот «другой» и не является человеком, но у каждого разумного существа есть что-то святое! И искреннее понимание – это, возможно, то, на что может рассчитывать каждое живое существо. Разве его может оправдывать то, что он сделал это с демоном? Разве можно оправдывать аморальный поступок личностью жертвы? Широ вспомнился свой старый друг: неужели он был бы способен использовать подобным образом и Куро? Не станет ли он таким же отвратительным, лицемерным человеком… Демон… - нет, Ута! - Ута казался просто глупым, наивным, но добрым парнем, просто оказавшимся не в том месте и не то время. И еще: он был раньше человеком. Или… или же он просто играл? В его словах было много несостыковок и пробелов, ту же истерику можно воспринять как способ обойти неудобную тему. Но он же потом рассказал… Или же ему просто нужно было время, чтобы собраться с мыслями? Может, он просто отвлекал внимание, когда понял, что с ним что-то не так? И можно ли считать этих огненных бабочек намеком – этакой ненавязчивой угрозой? Он ведь вполне успешно убалтывал их, пока действие сыворотки было наиболее сильно, затем попытался напугать, потом устроил истерику, а на контакт пошел, лишь когда понял, что может себя контролировать… Но Широ не может закрывать глаза и на то человеческое, что проскальзывало в его поведении и разговоре. Но и верить ему он не может. - Но, тем не менее, ты растрогался, - язвительно отметил Фель. – Стоит кому-то разрыдаться в твоем присутствии, и твое сердце покорено. - Ой ли? – скептически приподнял брови Широ, - Для того, чтобы покорить мое сердце, у этого кого-то не должно быть Y-хромосомы, а должен быть большой бюст, - легко улыбнулся он, незатейливо отшутившись: подколка компаньона его, вопреки ожиданиям, не задела, а, наоборот, привела в спокойное расположение духа. Еще раз обдумав свое решение, он пришел к выводу, что он во всем поступил правильно. - Тогда как ты объяснишь то, что решил оставить его в монастыре. - Убить мы его не можем, запечатывать не имеет смысла: он способен пролезть в голову к Рину. Что еще остается делать? Как там говорят: держи друзей близко, а врагов еще ближе? - Ты совершенно безбашенный, - покачал головой Мефисто. - Я думал, ты понял это еще тринадцать лет назад, - задорно ухмыльнулся Широ. – Тем более, нам нужно собирать информацию по парню: чем живет, как думает, к чему стремится. Как это узнать, если выгнать его куда-то на вольные хлеба? Риск неизбежен, но при таком раскладе мы выигрываем больше, чем он: что бы он не затевал, он будет ограничен собственной легендой и нашим наблюдением… Да ты и сам понимаешь, - отсалютовал он чашкой с чаем. - Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы не понять, что ты определенно что-то задумал. - Терпение - мать добродетелей, мой друг! – откликнулся Широ, бодро поднимаясь со стула. – Если так, то ты все узнаешь, - улыбнулся он. Да, демоны играют на человеческих пороках, соблазняя людей их самыми сокровенными желаниями; но священники помогают людям найти верный путь, указывая на то, что в глубине души желает каждый человек – любовь, надежда и вера. Широ знал, как притягательно зло. Но он еще знал, что искреннее добро еще притягательнее. Раз уж он бессилен решить эту проблему как экзорцист – то он решит ее как священник. И это будет правильно.