Голос в голове

В Курикаре пришлось сидеть довольно-таки долго: меня, может, в монастыре и любили, но вот так вот выпускать гулять без сдерживающих печатей почему-то не желали. Монастырские сами их поставить не решались, потому что считали, что их печати выйдут намного слабее, а доверять нанесение ограничителей специально приглашенной звезде — то бишь, сиятельному главе японского отделения — я уже и сам не испытывал никакого желания, прекрасно помня, что он наворотил в прошлый раз. Нет, спасибо, урок усвоен: я, Мефисто и колдунство — сочетание несочетаемое и даже, я бы сказал, опасное для жизни, здоровья и рассудка — к сожалению, только моих. Приходилось ждать, пока вернется Фуджимото, а паладинские миссии — это вам не хухры-мухры, это вам не гоблинов метелкой гонять и пугать призраков пылесосом. Такие задания могут затянуться на недели, и… не могу не признать: к сожалению, всегда есть риск, что с задания он может и не вернуться. Приходилось ждать. Все это время я тратил в собственной виртуальной реальности, от нечего делать оттачивая свои навыки владения пламенем и привлекая к тренировкам Рина — к концу первой недели у бедного пацана мои фейерверки уже перед глазах стояли, но он не сопротивлялся — устраивать эпичные баталии с войсками из огненных рыбоголемов во время сна было довольно-таки здорово. Кроме того, у Рина была настоящая причина для того, чтобы изводиться из-за моего вынужденного заключения: информационный голод терзал меня, а я, в свою очередь, терзал Рина на тему: «Ну пойди почитай то-то и то-то… А что там случилось? Чего это они говорят?». Так я узнал, что Шиеми уже положили в больницу и начали курс лечения — прогнозы были хорошие. Я снова сопровождал Рина в школу и просиживал с ним уроки от звонка до звонка, но подросток и сам был этому не рад: «голос в голове» было не заткнуть, а разговаривать с пустотой — не самое лучшее решение для школьной репутации. Хотя, чего уж там рушить, по правде говоря! Его и так считают перерождением Ибараки-додзи* чуть ли не с детского сада. Да и чего, спрашивается, волноваться из-за косых взглядов, если до счастливого выпуска оставалось лишь полгода? Кроме того, стойкость воспитывает мужчину, я считаю. Так я Рину и сказал. В своих словах я был уверен — подобные мужественные убеждения я впитал еще с молоком матери и ремнем отца, и считаю верным воспитывать дух стоицизма в подрастающем поколении. Но, к сожалению, подрастающее поколение в лице Рина Окумуры мудрость древних римлян и суровых скандинавов не оценило, жестокосердно заявив, что мне самому следовало бы продемонстрировать чудеса стоицизма и выдержки в качестве личного примера и отказаться от поползновений на его личное время и внимание — то есть, попросту говоря, прекратить клевать ему мозги и отказаться от совместного чтения манги. Коварный ультиматум не оставлял мне другого выбора — скрепя сердце, мне пришлось сменить убеждения. Широ вернулся на вторую неделю, и меня, наконец, выпустили на волю. Не буду врать — отдых в Курикаре действительно пошел мне на пользу, и чувствовал я себя намного лучше, чем до этого — не просто исцеленным и посвежевшим, полным сил и энергии — вот только первые дни я никак не мог заново привыкнуть к своему телу и натыкался на всю мебель в доме только так. Настолько неуклюжим я никогда не был (стыдливо опустим подробности моего первого полета), и на влияние печати это не спишешь — меблировку крушить я начал еще до ее нанесения. Кстати, на этот раз Широ помогал Юкио — видимо, на случай своего отсутствия. Меня удивило, что Юкио считался достаточно сильным экзорцистом для этого — но, честно говоря, никакой разницы я не заметил: обычное чувство тесноты и скованности, будто я нацепил тесный для меня костюм или являюсь змеем, которому пора бы перелинять, а он не может. Сами понимаете, приятного в этом было мало: и так приходилось терпеть постоянный легкий дискомфорт, так еще и с координацией движений творится что-то странное. Точнее всего я мог бы описать это как заторможенность — но не медлительность движений, а скорее, запаздывание реакций моего разума по сравнению с движениями моего тела. Это ставило меня в тупик и, не буду лукавить, даже пугало. В легкой панике я начал закидывать вопросами насчет моего состояния и наших докторов, и прочих экзорцистов монастыря, но разумеется, все было тщетно — в лечении чертей они не понимали, как говорится, ничерта, и всей их квалификации хватало лишь на то, чтобы предложить от всей широты своего сердца: «Ты не волнуйся! Если станет совсем хреново — добьем, чтоб не мучился». Ага. Спасибо. Настоящий пример христианского милосердия, аж на душе полегчало. Догадались, кто это предложил? Тем не менее, все невысказанные слова благодарности я оставил при себе, прикусив язык — мне, все-таки, здесь еще жить и жить (как бы не хотели обратного некие очкастые далматинцы, не буду показывать пальцем) — да и вообще, орать на детей — непедагогично. Даже если очень хочется. К моему облегчению, вскоре мое странное состояние прошло — я списал все на завершение адаптации после моего курикарско-инкубационного периода, и на этом успокоился. Пролил свет на сию загадку, так долго мучившую мой воспаленный мозг, недавний случай: в монастырь поступила очередная партия разных антидемонических боезапасов и прочих прибамбасов — и кто бы эти коробки должен таскать, как не бесхозный дармоед Ута? В общем, впрягли меня, как бурлака на Волге, таскать эти ящики (я еще удивлялся — нафига столько? И как они умудрялись все это прятать столько лет от Рина?) и, невзирая на яростное, я бы даже сказал, отчаянное сопротивление, заставили тащить их в подвал. Так вот, невзирая на беспрецедентную, но бесцельную борьбу, подлый шантаж (и полный холодильник мороженого при условии «кто не работает, тот не ест!») принес свои результаты: сокрушаясь о тщетности мироздания, тленности бытия, суетности жизни и тяжести моей доли, направил я свои стопы в стороны работы. Какого же было мое удивление, когда эти ящики оказались и вовсе не тяжелыми! И лишь потом я заметил, что, вообще-то, ящики были тяжелыми: я ведь уже помогал с этим делом раньше — поэтому и протестовал против повторения так рьяно. Так вот, и на этот раз экзорцисты пыхтели столь же натужно, пока тащили весь этот свой необходимый хлам. Моя же походка была легка, спина под тяжестью не сгибалась, руки не грозились отвалиться, дыхалка не стенала — в общем, ничего из давишных симптомов, все радужно и прекрасно. Тащу себе ношу с непринужденной легкостью муравья, волокущего в пасти зерно раз в десять больше себя размером, и в ус не дую. Вот тут-то настало время размышлений — уж не совсем ли отараканиваюсь я? Шутки шутками, а стать кафкианским героем** и помереть от меткого броска яблоком — явно не предел моих желаний. Насекомые, конечно, клевые, но превращаться в одного из них как-то стремно. Рассуждая логически, физическая сила — лишь один из аспектов, в котором проявляется работа мускулов. Раз уж эмпирически я уже доказал, что сила моя возросла — то отсюда следует закономерный вывод: мышцы мои стали работать эффективнее. И, так как я ничего не делал для этого и тренировками не занимался, то этому может быть только одна причина — перестройка тела в печати. А с чем это связано? Непонятно. Кроме того, раз что-то изменилось в моем (мнимом) мышечном волокне — это значит, что я теперь стал не только сильнее, но и быстрее. Но насколько быстрее? Теперь моя изначальная неуклюжесть пугала всерьез: если реакции мозга настолько запаздывали за скоростью моих собственных движений, насколько же значителен этот прогресс? Разумеется, я захотел это проверить. Разумеется, я воспользовался правилом номер четыре имени Уты: «Если хочешь что-то проверить — проверяй на Рине. Друг поймет». Разумеется, это не было что-то опасное для жизни, травмирующее или болезненное, что вы! Я просто предложил ему пробежаться наперегонки. Ничего в этом опасного или болезненного нет. Зато опасно и болезненно было потом, когда нас отчитывал Фуджимото за то, что мы чуть не разнесли монастырь — на самом деле, это я со всей дури проломил насквозь пару деревянных дверей, не успев затормозить, так что Рин тут не причем! — и осудил на несколько недель строгого режима (для Рина), штрафов (для меня) и исправительных работ (для нас обоих). Желание нарушать в отдельно взятом монастыре закон и порядок угасло, даже не родившись. Зато самое главное я проверил: я теперь не просто идиот, я супербыстрый идиот. Раньше я просто лажал, а теперь, когда я буду везде и всюду успевать, я буду лажать в два раза — нет, в три раза! — нет, на порядок больше! А это кое-что да значит, согласитесь. Уж ввергать сердца окружающих в ужас я теперь буду куда эффективнее! Меня не мог не порадовать рост физических показателей, но не задаваться вопросами и причинах прогресса я не мог. В конце концов, я списал все на механизм адаптации — само пламя, видимо, было податливо и пластично, подстраиваясь под требования окружающей среды — вроде эффекта памяти формы для обычных металлов, только на шаг вперед — эффект эволюции. Потекли размеренные дни. Осень подходила к концу, уступая место промозглой холодной зиме, и я обнаружил, что мои инсектоидные черты передались мне в полной мере — холод я переносил теперь очень плохо, и весь монастырь шутил, что я просто готовлюсь к закукливанию для зимовки. Рин пытался зубрить конспекты (конспекты принадлежат Юкио, разумеется), с ужасом понимая, что до семестровых срезов остается всего ничего — и тогда он плюнул на это неблагодарное дело и попытался заставить зубрить конспекты меня. Безуспешно, ибо у меня тоже есть представления о морали, этике и правильном педагогическом подходе, которые, к сожалению, в корне не совпадают с Риновыми. Но я принял твердую позицию в этом вопросе, и поэтому у нас наблюдалась временная размолвка — пока мы не сошлись на том, что я побуду его репетитором. Юкио, судя по всему, не любит зиму, или же он настолько сроднился со своим именем, что с наступлением холодов окончательно «замороживается» и превращается в колючего, слегка злобного и ехидного ежика. Видимо, пубертат не пощадил и эту живую иллюстрацию к словам «идеальный ребенок», и нам стоит ожидать подросткового бунта или чего-то вроде того. А Рин так вообще уже вовсю «бунтует» — взял и волосы в синий цвет покрасил. Просыпаюсь я как-то утром, а это чудо в синих перьях с затаенной надеждой стоит над душой и спрашивает: «Мне идет?». Я в него с перепугу подушкой запустил, думал, это Аид из мультика про Геркулеса, мой нетленный детский кошмар — по мою душу явился. А когда посмотрел на часы (пол пятого, а за окном — космическая тьма)— вслед за подушкой пошла ее подружка: между первой и второй перерывчик небольшой, как говорится. Подозреваю, он в тот день всех подобным образом перебудил — уж больно злобно народ на него косился за завтраком. Юкио — особенно злобно: видимо, Рин вершил свое темное дело ночью и не дал братану спать. Теперь Рин смотрится в каждое зеркало, когда думает, что его никто не видит, и принимает дюже пафосные позы: ну, а что, ему эта легкая синеватость идет, оттеняет цвет глаз и придает мертвенной аристократической бледности. Я ему так и сказал, потому что настоящий друг всегда скажет сначала комплимент, а только потом — о своих ассоциациях с лолями. Он сразу подумал про Хатсуне Мику, а я имел в виду Мальвину. Чувствую себя таким старым. Сошлись на том, что он похож на брата-плохиша лоли. Интересно, Юкио догадывается, как мы его теперь между собой называем? Да нет, вряд ли, мы ведь до сих пор еще живы и не корчимся в судорогах от какого-нибудь сильнодействующего яда. Даа, подростковый возраст — дело страшное. Когда я воровал у Рина джамп, заметил тщательно упрятанный журнал с закладками на странице «Почему девушки мечтают о плохих парнях»: статья растянулась на несколько страниц. Карандашные заметки с критикой на полях сделаны были почерком Широ. «Ага, значит, состоялся тот самый взрослый разговор о пестиках и тычинках», — подумал я, и быстро спрятал журнал обратно. Статья и так уже успела испортить мне настроение: судя по всему, я был самой судьбой обречен либо умереть девственником, либо жить подкаблучником. Даже не знаю, что из этого страшнее. Что ж, пожелаем удачи Рину в его славных начинаниях, и сделаем вид, что ничего не видели. В монастыре дела шли своим путем: ребята все так же пропадали на миссиях, Широ спасал души прихожан, я привычно полуночничал, подвизаясь на ниве фриланса — временами за моей закрытой дверью слышались леденящие душу вопли, загадочные проклятия и громкий стук клавиш — работе я всегда отдавался со всей пылкостью моей души, так что не раз и не два какой-нибудь монах мчался к моей комнате, теряя тапки и настойчиво стуча в дверь, желая узнать, кого это там так зверски убивают. «Мои нервные клетки», — нервно отвечал я, попивая зеленый чаек. Чашка, как правило, чуть не расплескивалась из-за трясущихся рук — самоконтроль у меня в последнее время ни к черту. Среди всех этих перемен в моей жизни были и те, что неизменно меня радовали: все чаще я выходил в город, увязываясь то за одним, то за другим экзорцистом; узнавал новости о Шиеми, которая уверенно шла на поправку и Рождество должна была встретить уже дома, в кругу семьи; внимательно изучал имеющуюся литературу по экзорцизму. Время пролетело быстро. Близилось Рождество, а с ним и день рождения близнецов — а меня все еще не отпускали на улицу одного, руководствуясь уже другими аргументами: дескать, уже не ты опасен для окружающих — а они для тебя. По мне, хрен редьки не слаще, и разница в аргументации смысла не меняла: на улицу-то мне было нельзя. Меня пугали тем, что на меня нападет какой-то демон, и мне придется отбиваться, что я применю пламя, и тогда обо мне узнает и Геенна и Ассия…. «Да и что тебе, Ута, делать в городе — обычные люди тебя все равно не видят! Уж не вздумал ли ты воровать?». В ответ на такие оскорбительные предположения я только презрительно фыркал: дурак я, что ли?! А разве просто посмотреть в столице страны Восходящего Солнца нечего? Вот зайцем пойти на концерт, в кино, в какой-нибудь крутой клуб — вот это дело: могу, умею, практикую, и практиковать буду, если только смогу вырваться из-под этой навязчивой опеки. Немыслимое же, чудовищное дело! Я, анимешник со стажем, вот уже несколько месяцев живу в Токио — а все еще не посетил освященную миллионами поклонников Мекку, землю обетованную любого отаку, великую и неповторимую — Акихабару! Доколе это может продолжаться?! Доколе? Доколе мне жить в немыслимой близости от земных сокровищ, предела мечтаний — не имея возможности приблизиться к нему и вкусить, фигурально выражаясь, сладкий плод? А пойти со мною вместе ни одна сволочь времени не имела: ну, Рин-то готовился к экзаменам, что было простительно и даже похвально, и я еще не настолько рехнулся, чтобы подойти с такой просьбой к Юкио — но вот остальным никакого оправдания не было! Едва я заводил разговор о том, что неплохо бы прогуляться невежественному иностранцу по столице сей благословенной страны, узреть чудеса и богатства сей жемчужины Востока, истинного сердца роботехнической цивилизации и посетить, скажем, Акихабару — как мой собеседник испуганной ланью сбегал по своим немыслимо важным экзорцистским делам. Как будто я им что-то неприличное предложил. По первости я даже сам испугался, подумав, что в этом мире Акихабара — это не страна счастья и аниме, а какой-то злачный район, и даже полез в интернет проверять — и облегченно вздохнул, поняв, что мироздание так и не смогло на нее покуситься и осквернить это славное имя: Акихабара, это Эльдорадо моей жизни, как и стояла, так и продолжает стоять, радуя сердца отаку своим ослепительным величием. Так желанна и так далека от меня. Неудивительно, что я взбунтовался! Даже самый робкий агнец из-за такого небрежения отрастил бы волчьи зубы, и только моя истинно демоническая хитрость удержала меня от того, чтобы немедленно закатить скандал. И я стал выжидать своего часа. Возможность предоставилась мне нескоро — но что это была за возможность!..