Глава 1. Ш. Скотт Холмс
19 марта 2018 г., 15:16
Сцена потеряла в его лице прекрасного актера, когда он стал специалистом по расследованию преступлений. — Скандал в Богемии
Середина 1880-го года — это то время, пережить которое заново мне бы не хотелось ни за что на свете. В бою при Майванде меня ранили, и это поставило крест на моей карьере, но ступить на английскую землю я смог только через четверть года. Я утратил веру в жизнь и людей, утратил стремления и планы и сделал то единственное, что пришло мне тогда в голову, — поехал в Лондон. Лондон принял меня так радушно, как это свойственно только самым большим городам. Я оказался в центре толпы, один среди миллионов. Я мог бы сгинуть там навеки. Правительственной пенсии едва хватало на еду и крышу над головой, а мои траты значительно ее превышали. Руки у меня тряслись слишком сильно, чтобы рассчитывать на работу в больнице. Расшатанные нервы не позволяли спать по ночам — слишком часто я просыпался от рева орудий. Сон не приносил отдыха. К началу 1881-го я уже понял, что с таким образом жизни долго не протяну, но все же отказывался уезжать в провинцию. За пределами Лондона у меня не было никого: ни семьи, ни друзей, на помощь которых я мог бы рассчитывать, — нужно было обходиться тем, что есть. Можно было сменить гостиницу на что-нибудь более доступное, например, на койку в меблированных комнатах, — или найти кого-нибудь и разделить с ним арендную плату. Прошло всего несколько дней, как я пришел к этому заключению, когда в толпе Критериона на меня наткнулся юный Стэмфорд, который когда-то ассистировал мне в Бартсе. Я был совсем один, но вот откуда ни возьмись передо мной возникло знакомое круглое лицо. — Уотсон! — Он сердечно потряс мне руку. — Здорово снова вас видеть, старина. Что же с вами приключилось? Когда мы перешли от лживых «Все хорошо, благодарю вас, а вы как?» и «Спасибо, все замечательно» к разговору более искреннему, ответ мой занял довольно много времени. Я пригласил Стэмфорда пообедать в Холборн, и весь вечер мы обменивались историями об Индии и Англии. Наконец он спросил, что я делаю сегодня вечером. Я признался, что планов у меня нет. Мои обычные планы — это напиться, влезть в неприятности и проиграться, но об этом я предпочел умолчать. — Не знаю, интересно ли вам, — сказал Стэмфорд, вынимая из кармана конверт, — но у меня есть билет на сегодняшнее представление. Сам я пойти не могу, но не пропадать же месту. Мне нужно нагнать пропущенную лекцию, а я так ждал этого спектакля. — Стэмфорд, я не могу, — запротестовал я. — Уотсон, я настаиваю. Клянусь, что не могу пойти сам или найти вместо себя кого-то другого. Уберите бумажник, дружище. Если уж вы так настаиваете, будете мне должны. Я убрал билет во внутренний карман пиджака. Театр меня не слишком-то интересовал — да мне и надеть туда было нечего. И все же я почувствовал какой-то трепет. Театр — это роскошь. Сам бы я никогда не купил билет. Мы со Стэмфордом распрощались и разошлись по своим делам, и я весь вечер уговаривал себя пойти. Здание театра находилось совсем недалеко от моей гостиницы на Стрэнде, и упускать такую возможность было глупо. Но единственный мой приличный костюм вышел из моды три года назад и давно уже висел на мне мешком. Но ведь меня там никто не знает, говорил я себе, а значит, нечего и беспокоиться о внешнем виде. Вот бы это не значило для меня так много! Я смотрел в зеркало над раковиной на свое исхудавшее, неестественно загорелое лицо и твердил, что веду себя смешно. Нормальные люди все время ходят в театры.***
Я выскользнул из гостиницы, избежав обвиняющего взгляда владельца. У входа в театр уже толпились люди. С некоторым волнением я присоединился к ним. Обычная лондонская суета меня не пугает, а вот плотное скопление решительно настроенных театралов — среда неизвестная. Я сжал зубы и прошел внутрь. Билетер бросил на меня короткий взгляд и отправил к капельдинеру, который проводил меня к моему месту. Я сел и стал осматривать зал. Сцена оказалась довольно близко, всего в нескольких рядах. Оркестровая яма была накрыта, а рампы освещали роскошный занавес. Непривычно было сидеть на красном бархате. Расстояние между рядами было достаточно большое, чтобы вытянуть больную ногу. Трость я пристроил между своим креслом и соседним. Подлокотники из красного дерева были отполированы до блеска. Сама сцена была деревянной, в некоторых местах покрывающая ее краска протерлась от шарканья десятков ботинок. Разноцветные кусочки бумаги отмечали места, где полагалось стоять актерам. Занавес, похоже, был из той же ткани, что и обивка кресла подо мной; в огнях рамп видно, как от малейшего движения позади по полотну пробегала рябь. С легким шорохом скользили по полу золотые кисточки. Я медленно выдохнул и с усилием расслабил плечи. Где-то на задворках сознания маячили остатки знаний о содержании пьесы, но, глядя на занавес, я не смог вспомнить ничего существенного кроме того, что дело происходит в Дании и во всем как-то замешан призрак. Умирает молодая девушка. Хотя, кажется, там все умирают. Что же, в этом для меня нет ничего нового. Вокруг собирались люди. Мне пришлось подвинуть трость, чтобы дать место джентльмену слева от меня, а потом убрать с прохода ногу, чтобы пропустить леди. Через десять минут меня окружили со всех сторон. Я закрыл глаза и стал ждать, когда поднимут занавес. Открыть я их смог только тогда, когда сцена потемнела и зал замолчал. Появились актеры, прошлись по сцене и увлекли меня за собой. Призрак заставил меня похолодеть от ужаса. Испугались солдаты, и я испугался вместе с ними. Я дрожал в своем кресле — и тут появился принц Датский. Гамлет был высок, наверное, больше шести футов, и казался еще выше из-за невероятной худобы. Он был одет во все черное, от мягких туфель до кожаного камзола, и от этого казался таким же бледным, как призрак, которого он увидел. Рампа подчеркивала узкое лицо, а когда он заговорил, его голос пронзил меня насквозь. Я был заворожен. Я не мог отвести от него глаз. Он затянул меня в омут переживаний. Я чувствовал в себе его подозрения, его неуверенность. Мучительный монолог больно отозвался в моем сердце, а его сумасшествие задело мою потерянную душу. Он слишком много думал, слишком глубоко анализировал, — тогда как я всего лишь следовал приказам. Любимая пыталась вывести его из оков собственного разума, но он застрял в нем, и я застрял вместе с ним. Он ходил по периметру и говорил лично со мной, он пытался выбраться из сетей, которые сам же и сплел, а я ничем не мог ему помочь. Мне было больно за него, вместе с ним, из-за него, и когда он наконец поддался безумию и яду на клинке, я чувствовал, как у меня разрывается сердце. После финальной сцены наступила тишина, а потом откуда-то с задних рядов пошла волна аплодисментов. Я вскочил на ноги и оказался среди своих соседей, которые тоже не остались сидеть. Мы хлопали и хлопали, а актеры возвращались на поклон. Гамлет был все еще в крови, темные волосы упали на прекрасный, высокий, покрытый потом лоб. Он вежливо улыбался и благодарно кивал бушующей публике. Потом актеры разошлись, и стали расходиться зрители, и скоро я оказался окружен обычной суетой медленно пустеющего зала. Я сел обратно подождать, пока толпа поредеет, и посмотрел в программку. «В главной роли Ш. Скотт Холмс». Он потрясающий, тут и говорить нечего. От одного воспоминания о его голосе меня пронзила дрожь. Как же долго я не чувствовал подобного по отношению к другому человеку. Какая жалость, что это всего лишь шоу. — Я могу вам помочь? — произнес знакомый голос. Я подскочил в кресле. Ш. Скотт Холмс стоял на сцене босиком и оттирал с рук бутафорскую кровь. На лице ее почти уже не было, и он снял камзол и чулки. Сейчас он был в обычных брюках и рубашке с закатанными рукавами и расстегнутым воротником, а подтяжки свободно лежали на бедрах. Он полностью преобразился. Вместо страстного, страдающего, недоступного датского принца передо мной стоял смертный мужчина. Наши взгляды встретились. Он выжидающе улыбнулся: — Что-то случилось? Зал совсем опустел, остались только мы с Холмсом. Я смущенно откашлялся. — Нет. — Я поднялся на ноги и оперся на трость. — Я просто... задумался. Не заметил... Вы были великолепны. Улыбка его стала еще шире и искренней, и он смущенно наклонил голову. — Благодарю. Он стал складывать тряпочку, а я застыл на месте, уставившись на его руки. Спокойные руки, сухие отточенные движения — ничего общего с дрожащей от возбуждения жестикуляцией Гамлета. Словно после смерти он, наконец, успокоился. В конце концов его душа обрела мир. Да нет же. Актер передо мной очень даже жив. Личина Принца Датского осталась за сценой вместе со сценическим костюмом. Я посмотрел на него, и мы снова встретились взглядами. В его глазах сверкали искры радостного изумления, а на тонких губах играла проницательная улыбка. Я покраснел. — Позвольте пожать вам руку, — сказал Холмс, подходя к краю сцены. — Что? — Пожать вам руку, — повторил он, протягивая ее для рукопожатия. — Пытаюсь быть вежливым. Изумленный, я стал пробираться между сидений. Холмс смотрел, как я шел по проходу, и не сделал ни одного шага мне навстречу. Просто ждал, пока я подойду к сцене и протяну ему руку. Вблизи я заметил на его лице сценический грим: подведенные черным серые глаза сияли ярко и глубоко. Кого-нибудь другого, с более мягкими чертами, он бы сделал женственным. Его лицу, сплошь состоящему из тонких линий и острых углов, он добавлял мужественности. У меня пересохло в горле. — Вы были в Афганистане, — сказал он, не отпуская моей руки. — Да, — пораженно ответил я. — Как вы узнали, во имя неба? На мне ведь нет военной формы. — У вас выправка военного, — сказал он, наклоняясь ко мне поближе, — а ваша походка говорит слишком много. Она слегка неровная, а еще вы левую руку держите немного неестественно. Значит, военная рана. А вот хватка у вас явно врачебная. — Я ассистент хирурга, — признался я. — Служил в Пятом Нортумберлендском, потом в Шестьдесят шестом Беркширском. Холмс присвистнул. — Вы были при Майванде! Да вы герой, сэр. — Боже, нет. Я попытался избежать его пронизывающего взгляда, но моя рука так и осталась зажатой в его. — Ладно, — сказал он. — Позвольте, по крайней мере, угостить вас выпивкой. Я уставился на него. — Что, прямо сейчас? Он отпустил мою руку, и ей тут же стало холодно. Он выпрямился. — Дайте мне десять минут смыть грим, и я весь ваш. — Я... Я не знал, что ответить. — Прошу прощения. — Он замер на полпути. — Вы, наверное, заняты. Я поморщился. — Вовсе нет. Улыбка вернулась, на этот раз озорная. — Уже да, — сказал он и исчез за кулисами. Я сглотнул. Сердце мое колотилось, а руки совсем не слушались. На минуту мне показалось, что я заболел. Потом меня настигло радостное возбуждение, и я улыбнулся так широко, что лицу стало больно. Я пошел к выходу — с легкостью, какой не ощущал уже полгода. Девушка за дверью при виде меня вскрикнула от удивления. Убрав с лица маниакальную гримасу, я принес ей свои извинения и прошел к выходу из театра. Она что-то пробормотала мне в спину, но я был слишком воодушевлен, чтобы обратить на нее хоть какое-то внимание. Я закутался в пальто, прячась от зимнего ветра, и обмотался шарфом, чтобы спрятать широкую улыбку, которую не мог удержать. В армии я прослыл неискоренимым ловеласом, удостоившимся внимания женщин с трех континентов. За границей я с мужчинами не спал, но в Англии университетские привычки стали возвращаться. Мне повезло, что меня влечет к обоим полам, это избавляет почти от всех проблем. Но об актерах всякое говорят, и мистер Ш. Скотт Холмс, похоже, не исключение. С другой стороны, вполне возможно, что он просто хочет проявить любезность к почитателю его таланта. Я слишком тороплю события. Женщин отвращают мои раны, и вряд ли гражданский придет от них в восторг. Смотреть на них противно, а я всего лишь простой калека. Бедро искорежено настолько, что я едва могу стоять. И у меня хватило наглости решить, что в любовных делах это не имеет значения? «Я просто смешон», — сказал я себе и опустил пониже шляпу.***
Кажется, я простоял на ветру целую вечность. Я проклинал себя за глупость и жалел, что у меня нет часов, наверняка прошло уже больше десяти минут. Холмс не придет. А я просто болван, полный идиот, и нужно уходить, пока меня не арестовали за то, что я ошиваюсь тут без дела. Я стал спускаться по лестнице, опираясь на трость. Ветер пронизывал пальто и впивался в плечо свирепыми иглами. Я прижал руку поплотнее к телу, рискуя поскользнуться на тротуаре, и стиснул зубы от боли. И тут я услышал позади голос: — Доктор! Я обернулся. Высокая тонкая фигура отделилась от тени переулка за театром и поспешила ко мне. В свете уличной лампы я разглядел лицо Холмса. — Доктор, я не знаю вашего имени, — сказал он, остановившись. — Уотсон. Джон Уотсон. — Шерлок Холмс. Мы пожали руки во второй раз. Я почувствовал крепкую хватку даже сквозь слои перчаток. — Простите, что заставил вас ждать, доктор Уотсон. Мисс Силларс потерпела неудачу с театральным клеем и никак не хотела нас отпускать. Я бы за вами вышел, если бы знал, что вы ждете на улице. — Я подумал... — Неважно. — Холмс взял меня под руку. — Не будем стоять на этом чертовом холоде ни минутой дольше. Просто пойдемте. Я позволил развернуть себя и повести в обратную сторону, следом за шумной компанией. Там разговаривали и смеялись, а хорошо поставленные голоса и дружеские интонации отдыхающих позволили предположить, что это актеры, которых я только что видел на сцене. Холмс, судя по всему, не спешил их нагнать. Мы шли чуть поодаль. Холмс держал меня под руку и частично закрывал собой от ветра. Обращенному к нему боку было гораздо теплее. Скоро компания свернула к ярко освещенному пабу. В открытую дверь вырвался шум и жар хорошо протопленного помещения. Мы ускорили шаг, чтобы не позволить двери закрыться. Холмс положил руку мне на талию и пропустил вперед. Я вдохнул теплый, влажный, прокуренный воздух и облегченно улыбнулся. Холод, который, как мне казалось, навсегда засел в костях, начал отступать, и на его месте я почувствовал согревающую конечности кровь. Холмс снял пальто и шляпу и предложил взять мои. Всего лишь мгновение я колебался, подумав, как же жалок я буду, если потеряю свое пальто здесь. Холмс улыбнулся. — Я о нем позабочусь, доктор. Положитесь на меня. Мы тут вроде как постоянные клиенты. Я стыдливо кивнул. Не знал, что у меня все на лице написано. Холмс вернулся мгновением позже и проводил меня к бару, где заказал нам бренди. Труппа актеров смешалась с другими посетителями и в обычной одежде почти не выделялась. Только остатки грима придавали их лицам что-то неземное и далекое от реальности. Холмс передал мне стакан, и мы чокнулись. — За вашу службу, — тихо произнес он и сделал глоток, не отрывая от меня глаз. Даже сейчас мне стыдно в этом признаться, но тогда от его слов у меня перехватило дыхание и выступили на глазах слезы. Я отвел взгляд и заморгал. Многим моим товарищам война принесла награды и почести, а я не получил ничего, кроме неудач и несчастий. Меня даже уволили задним числом, потому что ни мое тело, ни моральный дух больше не могли приносить пользу. Просто отправили домой. Я рисковал жизнью, но в каком-то пабе в переулке от одного-единственного человека с пятном фальшивой крови за левым ухом и волосами, в которых больше пота, чем помады, я получил больше благодарности, чем от своего полка. — О, дорогой мой друг. — Холмс обнял меня одной рукой и увел из толпы у барной стойки. — Я не... Я надеюсь, вы не восприняли мои слова как оскорбление. — Нет. — Я покачал головой и сглотнул. — Нет, я... я просто их не ожидал, только и всего. — Простите меня. Я не хотел вызывать нежелательные воспоминания. Я попытался усмехнуться и сделал первый глоток бренди. Холмс таким ответом удовлетворился и отвел меня за столик в углу. Мы сели друг напротив друга. Холмс сделал еще один глоток и откинулся на спинку стула. Его глаза стремительно перебегали от моей макушки к пуговицам пиджака и обратно. Я стойко выдержал осмотр, и он улыбнулся. — Вы совершенно правы, — сказал он. — Я вовсе не похож на принца Датского. — Совсем не похожи... Господь всемогущий! Холмс пришел в восторг от самого себя и рассмеялся, откинув голову. Я смотрел на него и сам не мог удержать улыбки. — Я профессиональный подражатель, доктор, — сказал он. — Я живу за счет своего ума и способности читать людей. Так почему вы удивляетесь, что я могу читать вас? Вас явно привлекает мое левое ухо; полагаю, я проглядел там остатки грима. Вы все время смотрите на моих приятелей, затем снова на меня, необычайно внимательно, словно стараетесь узнать их лица, и у вас это не получается. Это естественно. Без костюмов все мы одинаковые. Или, возможно, слишком разные, в этом вся проблема. — Правда, все правда. И то, и другое, я полагаю. Простите мое невежество, но вы мне кажетесь слишком молодым для такой серьезной роли. Холмс отсалютовал мне стаканом и задумчиво прикусил губу. — С труппой Лицеума я уже шесть лет. Достаточно, чтобы отойти от рядовых Гонцов и Придворных. Я играл Патрокла в «Троиле и Крессиде» и Принца Уэльского в первой части «Генриха IV», хотя должен признаться, Меркуцио из «Ромео и Джульетты» моя любимая роль. — Я не читал Шекспира со школы. — Я хорошо подхожу на роли привлекательных и трагических героев, иногда и то, и другое сразу, — пояснил Холмс, широко улыбаясь. — Тут я поверю вам на слово. — Я бы хотел попасть в комедию. Но Ирвинг — упрямый старый ублюдок, и... Нас прервало внезапное появление молодой актрисы, блондинки Офелии. Она упала на стул рядом с Холмсом и сползла вниз, положив локоть на стол и спрятав в нем лицо. — Шерлок, — простонала она, — спаси меня от этих ужасных крикунов. Эйден и Квинси опять принялись за старое. Она выпрямилась. — Не могу с ними больше. Представь меня своему красивому другу. Холмс воспринял это вторжение даже не поморщившись. Глядя на меня, он положил руку девушке на плечи, и я почувствовал жар его прикосновения на собственной коже. — Доктор Джон Уотсон. Доктор, мисс Лидия Бейнбридж. — Мисс Бейнбридж, — сказал я. Она протянула мне ладонь, как сделала бы леди, и я прикоснулся к ней губами. Мисс Бейнбридж залилась высоким серебристым смехом, который заставил улыбнуться и нас с Холмсом. — Очень приятно. Я был на вашем представлении. — О, вы смотрели пьесу, правда? Что же, спасибо вам большое. — Я нашел его в зале, когда все разошлись. Сагсби зашел и сказал, что меня там ждут, но он просто... — Благоговел, — закончил за него я. — Я давно не видел ничего подобного. Мисс Бейнбридж порозовела. — Ну вот, доктор, теперь вы нам льстите. Как не стыдно. Кто-то позвал ее по имени, и она подняла головку; лицо в форме сердечка выражало саму невинность и ничем не напоминало страдающую минуту назад Офелию. Потрясающие, стремительно меняющиеся создания, эти актеры. — Извините меня, джентльмены, я должна разрешить спор, — сказала мисс Бейнбридж и высвободилась из объятий Холмса. Послав ему воздушный поцелуй, она отплыла обратно в толпу. — Она ваша возлюбленная? — вырвалось у меня. Я тут же почувствовал, что краснею, и поднял стакан, чтобы это скрыть. Холмс посмотрел на меня нечитаемым взором, а потом оперся подбородком о ладонь и посмотрел мисс Бейнбридж вслед. Он прикрыл глаза, а на губах его заиграла тонкая еле заметная улыбка. — Я влюбляюсь в нее каждый вечер. И каждый вечер она умирает от моей любви. Я проглотил бренди. — Думаю, вы меня дразните. Он широко ухмыльнулся. — Я бы не посмел. — Вот теперь я в этом уверен. Холмс потянулся через стол и сжал длинными пальцами мое запястье, считая пульс. Я развернул ладонь и сжал его руку. Сердце мое затрепетало от его сияющего в полутьме ртутного взгляда. Вокруг глаз у него осталась краска, и от этого он казался еще экзотичнее и опаснее. Я затрепетал: мне давно не доводилось быть объектом столь очевидных ухаживаний. Холмс явно умеет добиваться желаемого, а у меня нет сил противостоять его чарам. — Что ж, — сказал он, отняв руку, — не смог устоять, наверное. Он послал мне еще одну полуулыбку и вынул сигарету. Я достал спичку, зажег одной рукой о прижатый к бедру коробок и поднес ее к его лицу, прикрыв ладонью пламя. Над кончиком сигареты наши взгляды встретились снова. Я потушил спичку, а он откинулся на спинку стула. — Вы не против дыма, я надеюсь, — спросил он. — Я и сам курю «корабельный». — Что вы делаете завтра вечером? — Ничего, — сказал я. Признаваться, что почти всегда ничего не делаю, я не стал. — Приходите посмотреть на меня снова, — сказал он, затянувшись сигаретой. — А после представления я проведу вас за кулисы. Я подавил дрожь волнения. — Думаю, мне понравится. — О, доктор. Я в этом уверен. Что на это ответить, я придумать не сумел, но судя по восторженному смеху Холмса, лицо мое рассказало ему все мои мысли. Я повертел в руке стакан и прикусил губу. — Хорошо. Приду завтра.***
Оставшуюся часть вечера я помню поминутно, хотя рассказывать особенно не о чем. К нам присоединилась вся труппа Гамлета, и даже несмотря на то, что Холмсу пришлось пересесть ко мне и наши бедра разделяло не более дюйма, а рука его лежала на спинке моего стула, мы придерживались дистанции. Я получил от его друзей пару понимающих взглядов — и даже одно подмигивание, — но никто ничего не сказал. Мы вели себя приличнее некуда даже несмотря на то, что он поглаживал мое плечо пальцем, а меня от этого бросало в дрожь. Наконец, когда шум в пабе стал затихать, а толпа изрядно поредела, Холмс подал мне пальто и надел свое. Тщательно закутавшись, мы вместе вышли на улицу — Холмс по дороге прощался с оставшимися знакомыми, а я цеплялся за его локоть и благодарил за компанию и прекрасный вечер каждого, кто попадался мне на глаза. На улице я на мгновение задохнулся от холодного воздуха. Холмс обмотал лицо шарфом и посмотрел на меня. — Вам в какую сторону? — Туда. — Отлично. Мне тоже туда. Могу я составить вам компанию? — Конечно. В который раз за вечер в животе у меня екнуло от надежды. Мы шли по тротуару бок о бок, изредка соприкасаясь локтями. Руку в кармане я сжимал в кулак. Та, что держала трость, скоро окоченела от холода. Холмс прошел со мной до самой гостиницы, заверяя, что ему тут совсем рядом. — Спасибо за сегодняшний вечер, — сказал я. Он протянул руку, и я пожал ее в третий раз. Он стиснул мои пальцы. — Вам спасибо. За то, что пришли и так неожиданно задержались. — Я был только рад, — честно признался я. — До завтра, — сказал Холмс, улыбаясь своей особенной полуулыбкой. — До завтра. Я бы простоял там до скончания времен, но меня манило тепло гостиничного номера, да и Холмс уже начал дрожать. Я неохотно отпустил его руку и зашел внутрь, в самый последний момент обернувшись, чтобы увидеть, как он так и стоит на том же самом месте и смотрит мне вслед. В вестибюле я подошел к окну и выглянул наружу. Холмс уходил той дорогой, которой мы пришли. Обманщик, вовсе ему не в эту сторону. В груди у меня потеплело. С этими мыслями я быстро и тихо переоделся для сна. А забравшись под одеяло, принялся размышлять о ближайшем будущем. Я не могу себе позволить еще один билет, я и первый-то не мог себе позволить, но могу прикинуть, во сколько заканчивается представление. Если за всем этим прилюдным флиртом мы друг друга поняли, то вряд ли меня ждет расширенный тур по закулисью и личное знакомство с каждым членом труппы. Подозреваю, что увижу только коридор и обстановку Холмсовой гримерки, и ничего больше. Но подобные допущения делать не стоит. Я наказывал себе не надеяться слишком сильно, но было уже поздно.
