Глава 2. Убийство!
19 марта 2018 г., 15:22
Когда я нашел прячущийся в тени служебный вход Лицеума, актеры уже расходились, пуская пар изо рта. Путь к двери мне перегородил дородный детина.
— Чем помочь?
— Я пришел к мистеру Холмсу. Меня пригласили.
— Вы — приглашены? — Он впился взглядом мне в лицо.
— Ой, кончай, Джим, — прокричал с улицы один из актеров. — Не королеву охраняешь.
— Не ту, — крикнул другой, и оба разразились смехом. Я прикусил язык.
— Прошу прощения, — сказал я. — Вероятно, произошла ошибка.
— Вероятно, — согласился служка.
Я отошел от двери.
— Уотсон!
— Мистер Холмс, — удивленно поприветствовал служка Холмса. Тот оттолкнул его от двери и взял меня за руки.
— Входите, Уотсон. Господи, Джим, тут же холод собачий, о чем ты думаешь?
— Вы же знаете, мистер Холмс, ждете гостей — предупреждайте.
— А я не был уверен, что он придет, — сказал Холмс и подмигнул мне. Он еще не до конца избавился от грима и в освещенном мигающим газовым фонарем коридоре выглядел загадочно и драматично. — Какой же ты грубый, Джим, уйди с дороги.
— Простите, — сказал мне Джим не вполне искренне. Холмс потянул меня внутрь.
— Приношу свои глубочайшие извинения. — Холмс отпустил одну мою руку. — Джим серьезно относится к своим обязанностям, если не налакается виски и не примется заигрывать с хористками.
— Хористками? — удивился я.
— Они в дневных спектаклях. Долго стояли?
— Пару минут.
Я неправильно рассчитал время, когда труппа начнет расходиться, и отморозил пальцы на ногах. Холмс посмотрел на меня сощурившись, потом толкнул дверь и пригласил меня к себе.
— Вы не смотрели представление. — Он закрыл за мной дверь и помог снять пальто. Я осмотрелся.
Гримерка была крошечная. Почти все пространство занимало трюмо и деревянный стул перед ним. Две газовых лампы хорошо освещали отсыревший кусок штукатурки в углу, шелуху алой краски и старые пятна от свечной копоти на стенах, голый деревянный пол. На заваленной вешалке у зеркала я разглядел плюшевый камзол, кожаные бриджи и шерстяные чулки; Холмс примостил там же мои пальто и шляпу и обернулся в ожидании ответа.
— Нет, — сказал я. — Боюсь, у меня... не вышло.
Мне позволено было сохранить достоинство с помощью этой белой лжи. Холмс сел на стул лицом к зеркалу, а мне осталось только встать позади него, заняв все оставшееся пространство, и в отполированном серебре смотреть, как он берет отброшенную ранее губку. Губка была влажная и со следами грима; он нашел чистый уголок и принялся протирать веки.
— И хорошо, — сказал он. — Я сегодня все время отвлекался. Вчера я играл лучше.
— Вчера вы играли великолепно.
Он улыбнулся и вытер помаду.
— Вы уже это говорили.
— И еще скажу, если хотите.
Эффект мои слова произвели самый очаровательный: Холмс порозовел и застенчиво опустил глаза.
— Благодарю.
— Как вы узнали, что я не видел представление?
Холмс отложил губку и обернулся, осматривая меня серьезным взглядом.
— Ваше пальто очень холодное. Оно было бы теплее, если бы вы только что вышли из помещения. Вы слегка хромали, но не так, как вчера, после трех часов сидения в кресле, — значит, вы шли. Вы хромали от холода, а не от бездействия. И у вас из кармана торчит корешок от вчерашнего билета.
Я дотронулся до кармана и понял, что он прав: действительно, краешек выглядывает.
— И вы все это заметили? Вот так, за секунду?
Он пожал плечами.
— Я тренируюсь.
— Уверен, в театральных школах этому не учат.
— Никогда не учился в театральной школе, — вздернул нос Холмс.
— Где же тогда? — засмеялся я. — Только не говорите, что в Оксфорде.
Он фыркнул.
— Кембридж?
— Я изучал химию, если вам уж так интересно.
— И?
— И теперь я актер. Догадайтесь сами, чем все закончилось.
— Вас исключили.
— Не говорите ерунды. — Он встал и сделал один шаг ко мне, так что расстояния между нами не осталось вовсе. — Я был лучшим на курсе. Вы так и будете всю ночь задавать вопросы или поцелуете меня уже?
Ответить он мне не дал — сам прижался губами к моим. Я инстинктивно схватился за узкие бедра. На вкус он слегка отдавал масляной краской, но я открыл рот и вместо масла сразу же ощутил теплое, сладкое скольжение языка. Он застонал, схватил меня за лацканы и притянул к себе, и мы вместе привалились к двери.
Когда я храбро сжал его зад и прижал его к себе, я нащупал только один слой ткани: белья под брюками явно не было. Он засмеялся мне в рот и потерся о меня пахом. Он еще не был твердым, как и я, но положение тут же стремительно исправлялось. Холмс согнул колени, оказавшись между моими бедрами, и на один головокружительный миг я решил, что он собирается поднять меня на руки. Я чувствовал мускулы на его спине: сил ему точно хватит.
— Доктор, — промурлыкал он, разорвав поцелуй и прижавшись губами к моему горлу, — надеюсь, вы не считаете, что я гоню лошадей.
— Боже, нет. — Я поднял подбородок, чтобы дать ему больше пространства. Он проложил дорожку из легких укусов вдоль моей шеи. — Я думаю, вы просто сразу перешли к делу.
Его смех отозвался в моем теле. Он в последний раз поцеловал мой кадык прямо над воротником и посмотрел мне в глаза. На мгновение единственным звуком в комнате было наше синхронное дыхание, а потом он поцеловал меня снова, на этот раз нежно.
Я отпустил зад Холмса и обнял его за шею, запуская пальцы в волосы. Он прижимался ко мне всем телом, такой теплый — я уже много месяцев не испытывал этого ощущения. Просто чужое тело уже много значит. Я горел энергией и энтузиазмом, каких не помнил со времен, когда мое лицо согревало индийское солнце. Следующий поцелуй был голодным и уверенным, язык двигался шустро и нагло, а руки без колебаний принялись расстегивать рубашку.
— В кресло, — проурчал Холмс, разворачивая меня кругом. Я сел куда указано, и он ловко перекинул через меня ногу между стулом и столом и опустился ко мне на колени. Он оказался тяжелее, чем я думал; я отнес эту приятную тяжесть на счет мускулов, отчетливо выделяющихся под рубашкой.
Холмс снял с меня воротничок и в рекордно короткое время расстегнул все пуговицы на рубашке. Мгновение спустя он уже вытягивал из брюк ремень и полы рубашки, и я почувствовал на коже его тонкие руки.
И тут на меня ушатом ледяной воды обрушились стыд и страх: если он меня разденет, то увидит мои раны. Я видел их каждое утро и желал бы не видеть никогда. В хорошо освещенной комнате не заметить их будет невозможно. Ямка в плече просто отвратительна, красная и покрытая паутиной шрамов, и бедро немногим лучше. Мне повезло, что не задело жизненно важные органы, а такой наблюдательный человек, как Холмс, тут же заметит, как близок я к этому был. За последние полгода у меня это, может, и не первая эрекция, то первая более-менее длительная.
Должно быть, Холмс почувствовал мой внезапный приступ тревоги, потому что замер и посмотрел на меня сверху вниз. Я чувствовал его горячие ладони на своих ребрах.
— Нас не прервут. Но если не хотите, мы можем не вести себя слишком уж опрометчиво.
Я проглотил тревогу и улыбнулся ему, сжав бедра в охапку и прижав его зад к своим ногам. У него дрогнули ресницы, и он наклонился за еще одним поцелуем.
— Отважный, но благоразумный, — промурчал он. — Как раз как я люблю.
Губы отправились изучать мою шею, под расстегнутой рубашкой предоставленную в полное его распоряжение. Уже скоро он нашел все чувствительные места, а я извивался и хватал воздух под его нежными, продуманными прикосновениями. Его вставший член прижимался к моему животу, и я протиснул между нами руку, чтобы сжать его сквозь брюки.
— Уотсон, — выдохнул Холмс и прижался лицом к моей шее.
У него был длинный и тонкий член, как и сам Холмс, и он радостно дернулся в моей ладони. Холмс толкнулся бедрами и провел головкой по моему запястью. Я прикусил его горло и заслужил еще один восхитительный низкий стон.
Тут я решил, что мы слишком по-разному одеты, и отпустил его, чтобы расстегнуть его рубашку. Он кинулся помогать, и мы встретились на середине. У него была гладкая, бледная и теплая грудь, а темные соски затвердели под моими пальцами. Он выгнулся и откинул назад голову движением, точно рассчитанным, чтобы открыть мне наилучший вид на все тело от тазовых костей до адамова яблока. Я наклонился и прикусил его сосок, и его рука тут же легла мне на затылок.
Будь гримерка хотя бы немного больше, не будь она вся заставлена баночками с гримом, кисточками, мочевыми пузырями цыпленка с фальшивой кровью; доверься я своей ноге выдержать наш с Холмсом общий вес, я бы подхватил его и опрокинул на спину. Думаю, он был бы доволен таким исходом, и мне оставалось только пожалеть, что нельзя подчиниться порыву. Вместо этого я терзал его сосок, придерживая за спину, пока он не захныкал в голос.
— Хватит, — произнес Холмс, задыхаясь, мягко, но настойчиво меня отодвигая. — Я не могу вам позволить закончить все так быстро.
— Ах, так вот о чем вы беспокоитесь? — Я взял зубами кончик его пальца. Он широко улыбнулся и погладил меня по щеке, а потом запрокинул мое лицо для поцелуя.
— Я этого не ожидал, — пробормотал он мне в губы, — но вы вызываете во мне эмоции, и мы должны их учитывать.
Я сглотнул и притянул его к себе, чтобы глубоко поцеловать. Он застонал и обнял ладонями мое лицо.
Все это время я краем уха слышал, как по коридору открываются и закрываются двери, шаркают шаги, звучат разговоры и смех: члены Холмсовой труппы уходят на ночь и предвкушают завтрашний выходной. Мы вели себя тихо, Холмс по опыту, а я после осмотра зная, как много шума пропускают эти стены. И пока я раздумывал, как расположить Холмса на стуле в этой крошечной гримерке, за стенкой послышался шорох.
Мы оба замерли, прислушиваясь: там явно упал поднос или стол, и рассыпалось по полу все содержимое. Холмс выпрямился, глядя в стену жестким острым взглядом — точь-в-точь взявшая след ищейка. В коридоре открылась и глухо закрылась дверь. И тут тишину прорезал женский крик.
***
Когда мы услышали крик, Холмс уже почти стоял на ногах; с места мы ринулись одновременно. У него хватило присутствия духа застегнуть пару пуговиц на рубашке, но в целом возбуждение и внешний вид его не особенно беспокоили. Мое возбуждение так вообще словно ледяной водой смыло. Он прыгнул к двери и чуть не сорвал ее с петель. Я, тоже полуодетый, последовал за ним. Кричащей женщиной оказалась Лидия Бейнбридж, с которой я вчера познакомился. Ее прижимал к стене худой юноша в опрятном сером костюме, он пытался ее успокоить. Между ней и Холмсом на полу лежал лицом вниз человек, а вокруг него расползалась лужа крови. Я оттолкнул Холмса и опустился перед мужчиной на колени; тошнотворный металлический запах крови моментально перенес меня в другой мир. Я стал искать пульс и скоро почувствовал слабое, но очевидное биение сердца. — Он жив. Позовите полицию! Вы! — крикнул я юноше. — Пошлите за полицией, бога ради. Холмс, где вы, помогите мне его перевернуть. Холмс помог, проявляя замечательное пренебрежение к крови, покрывающей деревянный пол, мои брюки и руки и самого мужчину. Холмс подавил кашель. Из живота жертвы торчало лезвие длиной почти в шесть дюймов. Я тут же стал подсчитывать, как глубоко оно вошло, под каким углом, сколько крови он уже потерял при таком ее потоке. Очевидно, пострадала нисходящая часть аорты, и фонтанчик у рукоятки — ничто по сравнению с внутренним кровотечением. Я снял рубашку, благодарный теперь, что она была расстегнута, и сильно прижал рану; кровь тут же насквозь ее пропитала. Сквозь шум в ушах я услышал крик Холмса: — Отойдите! Отойдите! Уотсон врач, я же сказал, не подходите! Мужчина пошевелился, схватил одной рукой меня за сорочку, а другой указал мне за спину, в конец коридора. Я взял его за руку и наклонился к нему, но что бы он ни хотел сказать — вместо слов изо рта полились пузырьки крови. Лицо скривилось в агонии, пальцы судорожно сжались, — а я услышал над собой грохот артиллерии. Горло стиснуло ужасом; я наклонился и еще сильнее прижал рану уже совсем загубленной рубашкой. Солдат умирал у меня на руках, а у меня с собой даже аптечки нет, и других медиков нет, и ни мгновения тишины между взрывами бомб и криками гази*. Линия наступления заворачивается, мы окружены. Рука на моей сорочке разжалась, и я закричал, сжимая в пальцах пропитанную кровью рубашку: — Нет! Оставайся со мной! Саттон, оставайся со мной. Рука упала, и я скорее почувствовал, чем услышал, как последний вздох сорвался с губ мужчины. Кровь лениво продолжала вытекать, пачкая мои брюки, но остановилось сердце, и остановилась кровь. Я выругался над этой оболочкой человека, которого подвел. Я снова его подвел. Потом кто-то взял меня за плечи и повел прочь; я подчинился. Подняв глаза и обнаружив себя не в песках пустыни, а на деревянном полу театра в окружении незнакомцев, я понял, что окоченел и совсем выбился из сил. Холмс уводил меня из толпы; я цеплялся за него и пачкал кровью его рубашку. Он провел нас сквозь небольшую толпу, и мы снова оказались в гримерке. Ноги совсем не слушались. — Вот так. — Холмс опустил меня на пол спиной к стене. — Спокойно. Покажите мне руки, Уотсон. Я протянул к нему руки и сглотнул недостойные слезы. Запястья и вся грудь у меня красные. Сорочку и брюки можно только выбросить. Холмс исчез из расплывающегося поля зрения и мгновение спустя вернулся с мокрой тряпкой. Он опустился передо мной на колени и принялся стирать кровь с моих рук. Я тихо заплакал. Холмс поднял на меня удивленный взгляд. — О, дорогой мой друг. — Простите, — прошептал я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Пожалуйста, не надо извиняться, — мягко сказал Холмс, протирая каждый палец по отдельности и вычищая кровь из-под ногтей. — Кто такой Саттон? Я покачал головой. — Я не смог его спасти. — Саттона? Или Стерлинга? — Никого. Холмс сжал мои руки в своих. — Доктор. — Я поморщился. — Послушайте меня. Никто не смог бы его спасти. Вы сделали, что могли, и это больше, чем мог сделать кто-нибудь еще. Нет, смотрите на меня. Саттон был жертвой войны, а Стерлинга, несомненно, убили. Вы не могли сделать ничего, чтобы предотвратить их смерть, как не можете заставить солнце не вставать по утрам. Слово «убили» пробудило меня к жизни. — В смысле — убили? — Он не сам на свой нож упал, — нахмурился Холмс. — Когда я выясню, кому он принадлежит, его владельцу придется за многое ответить. Как вы себя чувствуете? Я перестал всхлипывать и вытер слезы тыльной стороной ладони. Ладонь была чистая. Я неровно вздохнул, потом еще раз и кивнул. — Вы не обязаны были этого делать, — сказал я, кивая на тряпку. — Не говорите ерунды, — фыркнул Холмс и отбросил ее под стол. — Вы ужасно выглядите, не могу же я вам позволить показываться на глаза полиции и отвечать на их вопросы в крови с головы до ног. — Полиции? — Через полчаса появятся, я уверен. Вы достаточно хорошо себя чувствуете, чтобы с ними общаться? Я снова кивнул. Я почти сжался в калачик, притянул колени к самому подбородку. Холмс уперся коленями в пол по обе стороны от меня и нежно дотронулся до моей щеки. Я подался навстречу его прикосновению, в его объятия, прижался лбом к ключицам. Запах крови покрывал нас обоих, но под ним я чувствовал запах его грима, табачного дыма и соленой кожи. Я глубоко вздохнул.***
Когда приехала полиция, я уже пришел в себя. Встал на ноги, по крайней мере. Стерлинг на полу уже не напоминал мне о юном солдате Саттоне. Кровь начала высыхать, покрывая пол блестящими липкими пятнами, которые оставшиеся члены персонала не стали вытирать, подчинившись требованию Холмса. Мисс Бейнбридж больше не кричала, но в лице ее не было ни кровинки. Ее друг обнимал ее за плечи и что-то шептал на ухо. Еще одна молодая актриса тихо плакала, глядя в пустое лицо убитого. А мы, все остальные, просто молча ждали в глазу бури. Полиция приказала нам уйти с места преступления и подождать в билетной кассе. Холмс представил меня директору, Ирвигу; тот торжественно пожал мне руку и поблагодарил за помощь. Потом нас по одному отводили в сторону и задавали вопросы. Инспектор с желтоватым крысиным лицом задержал взгляд на высыхающем пятне крови у меня на груди и на возмутительном состоянии моего костюма. — Так, сэр, расскажите-ка, что случилось. Своими словами, пожалуйста. Я откашлялся. Холмс, без особой на то надобности, посоветовал опустить детали, предшествующие убийству. Я рассказал инспектору, что случилось после, избавив его также от подробностей своих военных воспоминаний. Во время моего рассказа он кивал и делал заметки в блокноте, но не перебивал. — Вы видели, как кто-нибудь выходил из театра? — Нет. — Даже когда входили в здание? — Тогда да, но это было раньше. Мистера Стерлинга не могли зарезать, когда я был в коридоре, он оказался там позже. Слишком сильное кровотечение — между тем, когда его ударили, и тем, когда он упал в дверной проем, прошло не более десяти минут. — Как долго вы были в гримерке с мистером Холмсом? — Минут двадцать. — И вы не слышали ничего, кроме звука падения? — Мы слышали разговоры. Но ничего такого, что было бы похоже на... нападение. Инспектор закрыл блокнот. — Что ж. Спасибо, что уделили время, доктор. Возможно, вы нам еще понадобитесь, но пока можете быть свободны. Холмса я нашел у входной двери, полностью одетым и с моим пальто в руках. — Боюсь, рубашку они забрали, — серьезно произнес он, помогая мне одеться. — Проводить вас до дома? — Нет, — ответил я, застегиваясь и награждая его чем-то, что должно было означать улыбку. — Спасибо. Лучше... Лучше я пойду один.***
В номере я снял засохшую, дурно пахнущую одежду и бросил в углу. Хотелось отнести ее в переулок и сжечь. Решил разобраться с ней потом. Я умылся ледяной водой из таза и, дрожа, натянул ночную сорочку. Одеяла почти не грели. Я слышал, как часы пробили полночь, потом час и два ночи, смотрел в ночное небо за окном и заставлял себя закрыть уже глаза и уснуть сейчас же. Три и четыре удара я пропустил, но на пятый проснулся с бешено колотящимся сердцем, шумом крови в ушах и с ощущением крови на руках. Я встал и зашагал по комнате, стаптывая ковер. Нога болела, но я преодолел дискомфорт, и скоро моя походка вернулась в норму, как ей и положено. Я все прокручивал в памяти ту минуту, когда мы с Холмсом выскочили в коридор, и размышлял: не будь мы так увлечены друг другом, не услышали бы мы нападающего? Могли ли мы спасти Стерлинга? Могли ли предотвратить трагедию? Да что толку.
Примечания:
*Гази — воины-добровольцы, повстанцы, воюющие с «неверными».
