Весь мир — театр (Totus Mundus Agit Histrionem)

      И снова я проснулся с Холмсом под боком. Встал не сразу — лежал и слушал его дыхание. Вчера мы не помылись, только обтерлись небрежно мокрым полотенцем, поэтому кожу слегка пощипывало. Да и мочевой пузырь нужно бы освободить. А вставать не хотелось. Лежать бы так вечность: гладкий расслабленный живот под ладонью, мягкие волосы щекочут губы.       Но потом я все же подчинился требованиям своего организма и выскользнул из кровати, стараясь не задеть Холмса и молясь, чтобы он еще спал, когда я вернусь.       Он спал. Только когда я стал забираться обратно, он начал просыпаться: задышал глубже, тело напряглось, и когда я снова обнял его обеими руками, он открыл глаза, вздохнул и подался ко мне.       — Ну здравствуй, — прохрипел он низким ото сна голосом.       — С добрым утром.       Я скользнул рукой по его груди и прижался губами к затылку.       — Как же приятно так просыпаться, — заметил он, накрыл мою руку своей и переплел наши пальцы. — Который час?       — Десятый, — ответил я, бросив взгляд на каминную полку.       — Господь всемогущий. — Он зевнул. — Как же рано. Уотсон, у нас еще есть время.       И мы им воспользовались. Когда миссис Хадсон постучала в дверь и сказала, что завтрак будет через пять минут, мы лежали на простынях, post coitum, покрытые потом и курили сигарету, стараясь не спалить одеяло. Подняв сигарету повыше, Холмс сладко меня поцеловал и выпрыгнул из постели.       В свете утреннего солнца обнаженный Холмс великолепен. Сложив руки за головой и привстав на цыпочки, он потянулся, демонстрируя мне рябь поочередно натянувшихся мышц на спине, дерзкий аппетитный зад и блестящие от вазелина бедра — десять минут назад он им выпачкался специально для меня. У него даже внутренняя сторона коленки очаровательная. Сердце затрепетало у меня в груди.       «Угомонись, Уотсон», приказал я сам себе.       Я встал и взял второй халат. Вода в тазике была ледяная, но Холмс высунул голову в коридор и, довольно хмыкнув, вернулся с горячим чайником. Мы вытерлись начисто, стараясь предоставить друг другу немного приватности несмотря на недавние наши занятия, и я натянул кальсоны. Холмс свои надевать не стал.       В гостиной нас уже ждал завтрак. Миссис Хадсон передала Холмсу два конверта, доставленных этим утром с Монтегю-стрит, и он отошел к столу за канцелярским ножом.       — Начинайте, Уотсон, а то остынет, — сказал он мне под шелест разрезаемой бумаги.       Я наполнил две тарелки, не отрывая от него глаз. Через минуту любопытство на его лице сменилось триумфом. Он поднял на меня сияющий взгляд, пересек комнату и, бросив передо мной письмо, притянул к себе мое лицо для уверенного поцелуя.       — Мой дорогой Уотсон! — Он отпустил меня и победно вскинул руки. — Поздравьте меня! Я помог поймать преступника.       Я взял письмо:              "Мистер Холмс,       Альфред Карпентер, известный также как Квинси Дадли, признался во всем. Совершенное им убийство доказано с помощью отпечатков пальцев, ботинок и пятен крови, как вы и говорили. Мотив мести подтвержден. Премного благодарен вам за помощь.              Инспектор Г. Лестрад, Скотланд-Ярд"              — Вы были правы! — сказал я. — Он действительно признался. Это было восхитительно, Холмс, вы просто невероятны. Как вы только замечаете все эти мелочи?       Холмс отмел комплименты, но зарделся от удовольствия.       — А, это было очень просто. Я могу читать людей, вот и все.       — Чепуха. Вы увидели то, чего не увидела полиция.       — Признаюсь, криминалистика меня всегда интересовала. Я иногда развлекаюсь ею, когда нет работы.       — А что во втором письме?       — Ах, да.       Холмс открыл второй конверт, и на лице его отразилось сожаление: брови нахмурились, а губы сжались в тонкую линию.       — Ирвинг закрывает театр. На неопределенное время. Он благодарен мне за участие в деле — я так понимаю, ему Лестрад тоже написал, — но думает, что из-за скандала нам лучше переждать.       Холмс фыркнул.       — Ему легко говорить: даже после выплаты гонорара у него останутся сбережения. А все остальные оказались зимой на улице в середине сезона.       — Ну, вы-то не в таком ужасном положении, — сказал я, оглядывая комнату.       Холмс смутился.       — Ну ладно, не я. И не Лидия, у Уайлдера есть инвестиции. А вот остальные... Профессия актера не слишком-то прибыльная. Даже учитывая недавний аншлаг, мы не самая богатая труппа.       Он вздохнул.       — Ладно, это даже к лучшему. Ирвинг после той аварии из кожи лез, ему надо отдохнуть.       Холмс посмотрел на мое непонимающее лицо и добавил:       — В сентябре, как раз перед открытием сезона, Ирвинг и Эллен Терри попали в аварию на Брук-стрит. Эллен — это актриса, видели ее? В общем, Ирвинг сломал лодыжку и пару ребер, а Эллен... это было ужасно. В больнице пролежала больше месяца. Врачи говорят, она встанет на ноги, но она все никак не оправится. Она должна была играть Офелию, Лидия ее подменяла.       Холмс покачал головой и бросил письмо поверх записки от Лестрада.       — Видимо, это значит, что труппа распадается, — печально сказал он и сел напротив.       — Ну почему же, — запротестовал я. Яйца уже почти остыли.       — Все, кому есть куда идти, разойдутся. К тому времени, когда Ирвинг решит возобновить показы, не останется никого. — Он взял вилку. — Придется собирать труппу заново.       — Но вы же останетесь, да?       Яйца оказались идеальными. Клянусь, я запомню этот завтрак навечно, даже если стряпню миссис Хадсон мне отведать больше не удастся.       Холмс пожал плечами, бесцельно ковыряясь в тарелке.       — Я не могу слоняться без дела, Уотсон. Мозг нужно чем-то занять, или я сойду с ума.       Зашла миссис Хадсон — удостовериться, что кофе еще горячий и что Холмс проглотил хотя бы что-то. Потом она спросила о расследовании.       — Он был великолепен, — заявил я без задней мысли, не дав Холмсу раскрыть рот. Они оба удивленно на меня посмотрели; я почувствовал, что у меня горит лицо, но продолжил: — Холмс вычислил преступника, когда полиция и рядом не была, и держал его на сцене, пока мы искали доказательства.       — А Уотсон помогал. Он был моим человеком снаружи, искал доказательства, чтобы я мог прижать Дадли.       — А как вы узнали, что его имя не Дадли? — внезапно вспомнил я.       — Я всегда знал, что это не его настоящее имя. — Холмс откинулся на спинку стула, прихлебывая кофе. — Я знаю все о своих коллегах еще до того, как они доберутся до сцены. Не было никакого актера Квинси Дадли, пока он не вступил в труппу Лицеума. Тут нет ничего странного, я знаю многих желающих отделаться от прошлого, — но в голове застряло. Когда вы дали мне имя Джеймса Карпентера, я понял, что должен найти связь. Я уже тогда подозревал Дадли.       Миссис Хадсон стиснула ладони на груди и смотрела на нас с улыбкой.       — О, мистер Холмс. Как же мне приятно снова видеть вас дома. Надеюсь, когда-нибудь вы перестанете притворяться бедняком и оставите ту клетушку на Монтегю-стрит.       — Но мне там нравится, — не слишком убедительно запротестовал Холмс.       — И вы, доктор Уотсон. Надеюсь, что буду видеть вас чаще.       Я выдавил улыбку и уткнулся взглядом в тарелку.       — Ладно, джентльмены, я вас оставлю. Позвоните, когда закончите.       — Спасибо, миссис Хадсон, — ответил Холмс, закрывая за ней дверь.       Мы помолчали. Потом Холмс сказал:       — Уотсон, послушайте-ка.       — Да?       — Помните, что я сказал прошлой ночью?       Я поднял бровь: много чего было сказано прошлой ночью, кто его знает, к чему он ведет.       — Я говорил серьезно, — продолжил он, ничуть не прояснив ситуацию. Он пожевал губу и, видя, что я его не понимаю, добавил: — Когда просил вас остаться.       Я очевидно ослышался.       — Простите?       — Останьтесь. Здесь, со мной, на Бейкер-стрит. Перевозите сюда свои вещи и оставайтесь.       — На сколько? — спросил я беспокойно. Я не собираюсь сидеть у него на шее, если он на это надеется. У меня есть гордость.       — На сколько захотите. Миссис Хадсон права... Квартира на Монтегю-стрит мне больше не нужна. Раз уж труппа распалась и я остался без работы, скрываться мне больше незачем. Мой брат арендует эти комнаты уже много лет, но...       — Холмс, мне не нужна ваша благотворительность, — сказал я.       — Нет, дружище, что вы! Я собирался сказать, что теперь я могу себе позволить снимать эту квартиру напополам с вами, если вас это устроит.       Мое сердце попыталось выскочить через рот. Я положил вилку на стол.       — Вы... уверены? Мы же друг друга почти не знаем.       Холмс рассмеялся.       — Да ладно, Уотсон. Мы знаем друг друга гораздо лучше, чем сотни соседей, решающих вместе снимать жилье. Представьте, если бы мы были незнакомцами; мы могли бы без проблем жить вместе и совсем друг друга не знать. Но мы уже знаем, что у нас есть нечто общее.       Он подмигнул. Я колебался, не желая показывать, как сильно хочу согласиться. Холмс добавил, уже мягче:       — Вам нужно личное пространство, поэтому наверху есть вторая спальня. Но я всегда буду рад видеть вас в своей.       Вот и все. Я вспомнил о Стэмфорде, который подарил мне билет. Подумал о номере в гостинице и своих ботинках под кроватью у Холмса. Об идеальном завтраке на столе. Предо мной распахнули дверь, и я преступил порог.       — Хорошо. Напополам, и приличия ради я займу комнату наверху.       Холмс триумфально хлопнул по столу ладонью. Потом вскочил на ноги и вылетел на лестничную клетку, крича мальчика. Когда тот поднялся, он поручил ему отнести записку в гостиницу и перевезти сюда все мои вещи. Я тем временем писал записку. Холмс отдал ее посыльному вместе с двумя шиллингами, и тот убежал вниз по лестнице, выскочил за дверь и помчался по улице.       — Его зовут Тим, — сказал Холмс, вернувшись за стол. — Нужно запомнить, если я... простите, если мы собираемся здесь жить. Ешьте, Уотсон, яйца остывают.       Мои вещи вместе со счетом из гостиницы прибыли к обеду. Денег хватило в аккурат, но до следующей получки придется экономить. Но все же у меня теперь есть крыша над головой, огонь в камине и потрясающий, невероятный, гениальный актер в качестве соседа. Чего можно еще пожелать?       Вечер я провел во второй спальне за разбором вещей и к чаю устал так, что уснул в кресле в гостиной — устал не только от дневных забот, но и от ночных утех. Проснувшись, я обнаружил, что Холмс сидит в кресле напротив, курит длинную трубку и задумчиво меня разглядывает.       — Я играю на скрипке.       Я протер глаза и выпрямился.       — Прошу прощения?       — Когда думаю. Надеюсь, вас это не потревожит.       — Не думаю. При условии, если вы будете заниматься этим днем.       У него дрогнули губы.       — А вы в чем покаетесь? Когда двое решают жить вместе, они должны знать друг о друге худшее.       — У меня нервы пошаливают. Вы сами видели, как я... В общем, я не люблю сюрпризы, особенно когда их предваряют резкие громкие звуки. А еще мне говорили, что у меня плохой характер.       — Я иногда ухожу в себя и днями не произношу ни слова. Не думайте, что я на вас дуюсь. Просто оставьте меня в покое, и все пройдет.       — Я играю в азартные игры.       Холмс заинтересовано на меня посмотрел.       — Никогда бы не подумал.       — Не часто. Но я могу поставить значительную сумму на лошадь. В последнее время просто ставить было нечего.       — Хммм. — Он пососал трубку и сказал: — Меня привлекает химия. Я подумываю устроить здесь лабораторию, если вы не против.       Я пожал плечами.       — Не сожгите дом, и я не буду против.       — Разумно. — Он положил трубку, встал предо мной и протянул руки; я их сжал. — Я тут подумал, пока вы спали, что, наверное, можно серьезнее подойти к расследованию преступлений.       — Хотите стать детективом? — Я погладил большими пальцами его костяшки. — Мне кажется, у вас есть к этому способности.       — Это уже не первый раз, когда я... разгадываю загадку, — признался он. — Когда-нибудь я расскажу вам о том случае. Мне нужно чем-нибудь заняться, значит, можно воспользоваться своими талантами.       — Другую труппу искать не будете?       — Не в это время года. Осенью, возможно, где-нибудь и потребуется ведущий актер, но сейчас смысла нет. Труппы собраны, сезоны расписаны. Мне нужно занять себя чем-нибудь другим.       — Например, расследованиями преступлений.       Он широко улыбнулся.       — Что в этом может быть сложного?              

***

      Каким-то чудом мы друг к другу притерлись, и соседство наше оказалось весьма приятным. Холмс играл на скрипке не только в разрешенные часы, но играл так замечательно, что я забывал на него сердиться. Репертуар его был весьма широк; он мог сыграть меня для что угодно даже без нот, но когда он играл для себя, это были либо композиции мне незнакомые, либо нечто, что музыкой назвать язык не поворачивался. Иногда мне кажется, что он сочиняет ее сам, но я никогда не видел, чтобы он что-то записывал.       В гостиной обосновалось химическое оборудование, но, так как стол занимать нельзя, у Холмса мало осталось вариантов для экспериментов.       Я устроил в гостиной и свой собственный уголок, купив, чисто из прихоти, большой рабочий стол-бюро. Я поставил его у окна, где утром на его темную поверхность падает солнце. Не знаю пока, что мне с ним делать; сейчас там лежит моя почта (которой не так уж много), дневник и чернила, да внизу сумка с докторским саквояжем. Во время расследования убийства в театре Лицеум я делал кое-какие записи. Я собрал из них рассказ, он вышел в фолио и не остался незамеченным публикой.       Спальня на верхнем этаже иногда используется по назначению. Я всегда спал чутко, а Холмс беспокойный даже во сне, и иногда я ночь напролет провожу без сна. Сначала я пытался это терпеть, но становился в эти дни вспыльчивым и раздражительным. Мое выздоровление тоже требует хорошего отдыха, так что ради здоровья и сохранения добрососедских отношений три-четыре раза в неделю я сплю наверху. В остальные ночи мы засыпаем переплетенными друг с другом, удовлетворенные и мокрые, сразу же после любовных утех. Просыпаться рядом с Холмсом приятно и так же приятно спускаться утром к завтраку, где он ждет меня за столом, чтобы пожелать доброго утра.       После роспуска труппы мы пару раз встречались с Лидией и Уайлдером. Где-то через неделю после моего переезда Холмс пригласил их на чай, и мы приятно провели вечер за разговорами о театре, планах на будущее и обсуждением всего, что случилось с нами за прошедшее время. Холмс поддерживал связь и с остальными бывшими коллегами, особое внимание уделяя процессу Альфреда Карпентера или Квинси Дадли, но дело шло медленно.       Холмс оповестил газеты о своей новой профессии частного детектива, и мы приняли нескольких посетителей. В частности, он разгадал загадку с наследством, нашел пропавшую шкатулку с драгоценностями и воссоединил мать с давно утерянной дочерью — все это не выходя из дома. Получая очередное письмо с благодарностями, он расцветает от счастья, что снова оказался прав, но я вижу, ему хочется чего-то более захватывающего, чем семейные проблемы. Убийство Оррика Стерлинга поставило высокую планку.       Одним холодным мартовским утром я спустился к завтраку и обнаружил на столе открытый журнал: претенциозно озаглавленная статья «Книга жизни» была обведена карандашом и вся исчеркана. Я взял журнал, чтобы ее прочесть, и тут из спальни вышел Холмс.       — А. — Он сел за стол напротив меня. — Что думаете?       Читать я только начал, но уже наткнулся на знакомые слова.       — «Как и другие виды искусств, искусство дедукции и анализа постичь можно только долгим упорным трудом, и жизнь простого смертного слишком коротка, чтобы достигнуть в нем совершенства. Но прежде чем обратиться к тем моральным и логическим сторонам дела, что представляют собою недостижимые высоты, любознательный индивидуум может начать с примитивных основ. Например, с первого взгляда на такого же простого смертного определить его прошлое и род занятий». — Я опустил журнал и посмотрел на Холмса: — Это ведь то, чем вы занимаетесь, не так ли?       — Это моя статья, — гордо заявил он и поднял подбородок.       — Поздравляю. Вижу, вы уже вносите в нее правки.       Он закатил глаза:       — Они опубликовали первоначальный вариант.       — И все равно она очень умная.       За завтраком я дочитал статью. Холмс уже объяснял мне свои методы, говоря, что умеет «читать» людей, но похоже, что он смотрит гораздо глубже и анализирует быстрее, чем мне представлялось. Моя походка и осанка сообщили ему о моей военной карьере, а голос и интонации — о моем прошлом. Он увидел отпечатки ботинок убийцы и узнал, как тот ходит, увидел рану на теле убитого и рассчитал рост нападавшего. Если он может делать это всегда, это значительно облегчит его новую работу.       Зазвонил звонок, и миссис Хадсон провела к нам пожилого мужчину с хорошей осанкой и татуировкой на тыльной стороне ладони. Холмс взял у него записку и отослал взмахом руки без единого слова.       — Ну и кто он по профессии? — спросил я, указав на статью.       Холмс поднял на меня взгляд и сощурился:       — Посыльный. Уотсон, да даже без формы...       — Нет, кем он был раньше?       Он широко улыбнулся.       — Флотским сержантом.       Я засмеялся.       — Жаль, я проверить этого не могу.       — Позовите его из окна. Быстрее, пока он не ушел.       Я подбежал к окну, открыл его и крикнул:       — Сержант!       Мужчина остановился и обернулся на голос. Когда он заметил меня, я протянул руку и бросил ему монету. Он ее поймал на лету и знаком меня поблагодарил. Я залез обратно в комнату.       — Отлично, — произнес я, впечатленный. — Как вы узнали?       — Видели татуировку?       Я кивнул.       — Это якорь, якорь навевает мысли о море. Бакены и выправка говорят нам, что перед нами военный. Значит, моряк. Заметили его властную манеру держать себя? Итак, он был офицером, но нынешняя профессия заставляет предположить скорее сержанта.       — Поразительно!       Холмс пожал плечами.       — Минутное дело.       — А вы хорошо разбираетесь в военных рангах. Для роли учили?       — Возможно, — ответил он, вскрывая конверт, доставленный «бывшим морским сержантом, ныне посыльным». — Информация остается у меня в голове надолго. Нужно придумать способ ее организовать, иначе она превратится в хлам. — Он протянул мне письмо. — Это из Скотланд-Ярда.       Я затаил дыхание. Неужели его наконец-то призывают в качестве свидетеля? Полиция вызывала его гораздо реже, чем я этого ожидал. Они же воспользовались его знаниями. Но, скорее всего, они воспользовались ими, не раскрывая их авторства. Наверное, им стыдно признавать, какую роль в расследовании сыграл любитель со стороны.       Я прочитал письмо. Инспектор Грегсон сухо информировал, что инспектор Лестрад не позабыл о способностях Холмса к наблюдению и дедукции и что они могут ими воспользоваться вновь. А также, принимая во внимание, что Холмс в последнее время несколько раз к ним наведывался, предлагая помощь в старых закрытых делах, возможно, ему будет интересно принять участие в деле с самого его начала.       В пустом доме на Брикстон-роуд найдено тело мужчины без единого ранения, но в залитой кровью комнате. Судя по тону письма, они будто бы давали любопытствующему энтузиасту возможность поучиться на практике, но было очевидно, что полиция зашла в тупик и не хочет этого признавать. Они решили рискнуть и позвать Холмса, вдруг он найдет что-нибудь там, где их собственные детективы не нашли ничего. К концу письма я улыбался во весь рот.       — Вы им нужны. — Я вернул письмо Холмсу, тоже сияющему от восторга, как сумасшедший. — Холмс, вы должны идти! Вы же такой возможности и ждали. Если уж вас Лестрад предложил... Нужно идти.       — Ну так берите шляпу. Вы идете со мной.       — Я?!       — Вы мой партнер в расследованиях, — заявил Холмс, бросил салфетку на стол и встал, не доев завтрак. — Вы мне понадобитесь. Кто знает, что нас ждет?       Я направился к двери, но он меня остановил:       — Подождите, я надену пиджак поприличнее.       Я замер, не застегнув до конца пальто.       — На место убийства? Холмс, разумно ли это?       — Внешний вид — это все, дорогой друг, — сказал Шерлок Холмс, широко улыбаясь. Его серые глаза азартно блестели. — Как сказал Бард, «Весь мир — театр».