Глава 7. Арест
19 марта 2018 г., 16:02
Наступившее утром похмелье стоило той ночи. До половины второго мы опорожняли бутылку отличного бренди Лидии и Уайлдера, а потом перенесли вечеринку на Бейкер-стрит («Шерлок Холмс, я знала, что у тебя есть скелеты в шкафу, но никогда не думала, что ты богатей», — протянула Лидия, окинув взглядом незнакомую комнату), где Холмсов буфет оказался битком набит винтажными винами в стеклянных графинах. Они с Лидией разыгрывали перед нами свои любимые романтические и трагические сцены из Шекспира, а мы с Уайлдером их подбадривали или шутливо возмущались, когда поцелуи казались неминуемыми. Закончилось все тем, что девушки поднялись наверх, шатаясь, поддерживая друг друга и хихикая, а Холмс, воспользовавшись их отсутствием и моей раскрепощенностью, придавил меня к кушетке и зацеловал до смерти.
Проснулся я в его постели, одетый — настолько, насколько оставался в четыре утра, рядом с ним самим, свернувшимся безвольной кучей, и с целой оравой землекопов, строящих подземку в моей голове.
— Холмс, — Я потрогал его бедро. Он застонал. — Холмс.
Он зарылся лицом в подушку.
— Нет, — простонал он и попытался оттолкнуть мою руку, но передумал и наоборот, притянул меня к себе. — Еще пять минут.
— Рад, что вы все-таки живы, — прошептал я и снова закрыл глаза, вдыхая его смешанный с бренди запах.
— Ш-ш-ш. Уотсон, прошу вас.
— Простите.
Он хихикнул и вздохнул.
— Не стоило этого делать.
— Не стоило, — согласился. — Нам еще преступника ловить.
Он застыл на мгновение, а потом резко вырвался из моих объятий и сел. И тут же застонал и согнулся, пряча голову между коленей и накрывая ее руками.
— Вас не стошнит? — поинтересовался я. Сам я вставать не решался.
— Нет. Я... бога в душу мать, я в порядке. — Он выпрямился и выдохнул. — Вы дурно на меня влияете, доктор.
Надо все-таки попытаться сесть.
— Я? Это же не у меня полный буфет...
Он засмеялся, взял мое лицо в ладони и неловко поцеловал.
— Это я ради вас рисуюсь.
— Вы актер. Чтобы рисоваться, я вам не нужен.
Я погладил его по голове. Он нежно улыбнулся, и в уголках глаз собрались морщинки.
— Ну... — Он запнулся и сказал явно не то, что собирался: — Вы правы. Нам надо ловить убийцу.
— А он не подождет еще часок?
— Нет! — крикнул он и вскочил на ноги. Я поморщился.
— Вставайте, Уотсон, живо, мы успеем в театр к полудню. Лестраду телеграфирую по дороге.
***
К полудню мы не успели даже выйти из дома. Нужно было поднять и накормить девушек и посадить их в экипаж. Холмс разрешил мне воспользоваться его ванной — я надеялся, что доставленная из кухни горячая вода развеет алкогольный дурман. Я просидел в ванне несколько дольше, чем требовалось, рассматривая левое плечо. Заживает понемногу, уже не такое красное, да и двигать им в последнее время легче. И правое бедро приобретало нормальный вид, хотя и болит еще на холоде. Но уже не так сильно, как когда я ступил на борт парохода на Оронте*. Когда я вышел и завернулся в Холмсов халат, домовладелица сменила воду, и мыться пошел Холмс. Потом нас уговорили поесть, так что за порог мы вышли не раньше половины первого. Холмс посмотрел на часы. — Ну, я чувствую себя лучше, а вы? — Великолепно, — честно ответил я. — Готов к развязке дела. — Отлично, — сказал Холмс и взял меня под руку. — Заскочим по-быстрому на Вигмор-стрит и поедем. Отправив телеграмму, Холмс нанял кэб, и мы с ветерком помчались к театру. Я не большой любитель кэбов, обычно я передвигаюсь на метро или пешком. Несмотря на загруженность дорог, город мчался мимо с волшебной скоростью. Ступив на тротуар, Холмс взял меня под локоть. В театре мы прямиком пошли за кулисы. Холмс отправился в общую гримерку, а я остался в коридоре и старался не вспоминать обстоятельства, при которых я увидел его личную. Пятно в коридоре уже оттерли, но оно продолжало омрачать эти воспоминания. Ирвинг ожидал нас у себя в кабинете. Минут десять мы дожидались инспектора Лестрада. Не самые приятные десять минут в моей жизни: Холмс твердыми шагами мерил небольшую комнату по крутому полукругу, Ирвинг сидел за столом и ломал руки. Я занял единственный оставшийся стул, высокий и хилый; я на всякий случай оперся локтем о стол, потому что стул стенал и скрипел от каждого движения, и я боялся, что он подо мной рухнет. Раздался резкий стук в дверь, и заглянул Лестрад: — Мистер Ирвинг? С добром утром. Мистер Холмс, доктор. Мы ответили нестройным «Доброе утро», и Лестрад заозирался, куда бы присесть. Ничего не обнаружив, он кивком отказался от моего стула и преградил Холмсу путь. — Ну, мистер Холмс. Со мной два сильных констебля и повозка. Вы же не станете тратить их время? — Ну что вы. — Холмс потер ладони и бросил взгляд на часы на столе у Ирвинга. — Вы вовремя, инспектор, наш приятель скоро будет здесь. Лестрад, раздраженный, что ему не сказали имя человека, которого он пришел арестовывать, только фыркнул, и тут в дверь тихо постучали. Я затаил дыхание. За дверью стоит убийца, хладнокровный убийца, который планировал свое преступление, выжидал подходящего момента и вдруг сорвался, несмотря на тонкие стены и присутствие всей труппы. Убийство случилось неделю назад, и оставаться безнаказанным преступнику осталось считанные минуты. Холмс взмахом руки согнал меня со стула и приказал встать за дверью. Его рука дрожала от нетерпения, когда он коротко сжал ею мою. Ирвинг откашлялся. — Войдите. Вошедший был крепким и коренастым — со спины я сначала его не узнал. Волосы у него были прилизаны к черепу, а воротничок испачкан в гриме. Но вот Холмс захлопнул за ним дверь, и мужчина удивленно развернулся. Я узнал рьяного утешителя мисс Лили Селларс, невесты убитого, чье утешение было ей совсем не нужно. — Холмс, — нахмурился он. — Что все это значит? Мистер Ирвинг? От улыбки Холмса я вздрогнул и порадовался, что предназначалась она не мне. — Здравствуй, Дадли, — вкрадчиво произнес он. — Рад, что у тебя получилось уделить нам время. — Прекрати свои насмешки, Холмс, — сказал Дадли и послал предостерегающий взгляд и мне заодно. — Квинси, сядь, будь добр, — сказал Ирвинг. Дадли переступил с ноги на ногу. — Не захочу — не сяду, мистер Ирвинг. Я знаю, как выглядит человек, в любую минуту готовый сорваться с места. И загородил собою дверь. — Помнишь инспектора Лестрада? — спросил Холмс, обходя Дадли по кругу. — Он вот-вот раскроет дело. С твоей помощью, конечно. Затылок Дадли покрылся испариной; он не сводил с Холмса взгляда. Я знал, что Холмс прав, хоть и не слышал еще всей истории. Сердце у меня колотилось. — Вы нашли мужика в шляпе? — спросил Дадли. — Ой, да хватит уже. Скажи лучше, кто такой Джеймс Карпентер. Дадли побледнел. — Д-Джеймс Карпентер? Не знаю... Холмс остановился и посмотрел Дадли прямо в глаза. — Он был твоим братом, да? Оррик Стерлинг убил его, а ты убил Оррика Стрелинга. Дадли развернулся и хотел было удрать, но налетел на меня. После короткой схватки я скрутил ему руки и усадил на стул, на котором недавно сидел сам. Стул скрипнул, но не развалился. Дадли тяжело дышал, скаля зубы, и переводил взгляд с Холмса на Ирвинга и на инспектора. — Наглая ложь! — Тебе должно быть стыдно, — вздохнул Холмс, присаживаясь на уголок стола. Когда Дадли попытался сбежать, директор встал со стула, а инспектор сделал шаг вперед, так что он оказался окружен со всех сторон. — Ты должен был скрыться давным-давно, но тебе же так хотелось получить повышение. — Мистер Ирвинг, почему я должен это терпеть? Убери от меня свои грязные руки, — прорычал он мне. Я не обратил на его слова ровным счетом никакого внимания, я смотрел на Холмса. Холмс вздохнул, убедился, что инспектор его все еще слушает, и сказал: — Расскажу я, если ты не хочешь. Можешь меня поправлять в любое время. — Этого человека зовут не Квинси Дадли, — обратился он к нам. — Это Альфред Карпентер с Амелия-стрит, брат покойного Джеймса Карпентера, погибшего от ран, полученных в драке с Орриком Стерлингом в 1879-м году в Саутворке. — Стерлинг был грязный алкаш, — выплюнул Дадли. Холмс хлопнул по столу ладонью, и Дадли подпрыгнул. — Ты присоединился к труппе, чтобы отомстить. Ты жил среди нас, вынашивал свой зловещий план, пробрался на сцену, чтобы враг всегда был у тебя на виду. Почему ты просто не прикончил его по-тихому и не скрылся? Дадли молча смотрел на Холмса. Лицо его покраснело и пошло красными пятнами, одно веко дергалось. — Потому что ты любишь внимание, — прошипел Холмс. — За это я тебя винить не могу, конечно. Сцена умеет в себя влюблять. Ты тянул время, не упускал свою жертву из виду, но дело все откладывалось и откладывалось, а ты от помощника механика дошел до призрака во вспомогательном составе. И мог встречаться с Лили Селларс. Дадли гневно подпрыгнул и чуть не сбросил мою руку, но я усадил его обратно. — Заткни пасть! Ты не имеешь права даже имя ее произносить! — Но ты мисс Селларс и даром не нужен, не так ли? — подначивал Холмс. — Она встречалась со Стерлингом, и вот этого ты вынести не мог. Такая девушка и — как ты его назвал? — с грязным алкашом. Вот ты и решил претворить в жизнь старый план и заодно избавиться от соперника. — Почему я должен это слушать? — Дадли перевел взгляд с Холмса на инспектора. — Мистер Холмс, вы можете доказать свои обвинения? Холмс нахмурился. — Его отпечатки на ноже Неда Бинэма, отпечаток его ботинка на полу в кладовке. Джим Тернер не видел, чтобы он выходил из театра тогда, когда, по его утверждениям, он вышел. О’Кейн и Джилинз сказали, он присоединился к ним уже на улице. Одежду с той ночи он наверняка уже сжег, но на подкладке пальто должны были остаться пятна крови. Для ареста этого достаточно. Дадли, почему ты выбрал именно ту ночь? — Катись к черту. Ничего я тебе не скажу. Выдумал дурацкую историю, доказать ты ничего не сможешь. — Доказательства кажутся весьма косвенными, — заметил Ирвинг. — У меня есть имена людей, причастных к смерти Джеймса Карпентера, — сказал Холмс и передал Лестраду бумажку. — Они не забыли ту ночь. Найдите их и допросите. Позвольте Дадли... Карпентеру посмотреть на них. Возможно, память у него прояснится. Лестрад взял записку. — Посмотрим, мистер Холмс. Доктор Уотсон, можете уже отпустить мистера Дадли. Я посмотрел на Холмса, не желая подчиняться приказам полиции, но он кивнул. Дадли сбросил с плеча мою руку и резко встал. — Значит, вы верите его сказочкам, — сказал он Лестраду, указывая пальцем на Холмса. — Этот человек сумасшедший, и я требую заковать его в кандалы ради безопасности честных граждан. — Ну, мистер Холмс выдвинул крайне интересные предположения, — увильнул от прямого ответа Лестрад. — Боюсь, нам придется задать вам несколько вопросов. Дадли возмущенно фыркнул, но не стал сопротивляться, когда его выводили из кабинета. Потом в коридоре послышался шорох, крик инспектора и глухой удар о стену. Холмс ринулся за дверь, мы с Ирвингом за ним — и застали Лейстрейда, надевающего на Дадли наручники. При виде нас он поднял брови. — Попытка сбежать выглядит очень даже подозрительной, скажу я вам. Он взял Дадли за шкирку и повел по коридору. — Я свяжусь с вами, мистер Ирвинг, мистер Холмс, доктор. Ирвинг вернулся в кабинет и упал на свой стул, закрыв голову руками. — Ирвинг. Холмс сделал шаг к столу. Ответ прозвучал сдавленно, но твердо: — Холмс, выйди. Холмс кашлянул, но вышел из кабинета и закрыл за собой дверь. — Что ж. Видимо, надо готовиться к представлению. Я снова пошел вслед за ним за кулисы, где его тут же окружили со всех сторон, требуя объяснений. Слухи об аресте Дадли уже распространились. На середине рассказа появился режиссер — осунувшийся, помятый, с торчащими волосами, словно в них недавно запускали пальцы. Все застыли. — Расходитесь. Все. Шоу отменяется. Труппа было запротестовала, но события этой недели никому не дались легко. А тут еще один арест и всего лишь слово Холмса, что на этот раз арестовали кого надо. Все уже готовы это дело бросить. Надеюсь, что Холмс прав, и настоящий убийца не растворится в лондонской толпе. — Доктор. — Холмс замер в дверях, и за нами образовалась пробка. — У меня тут освободился вечер. Не желаете ли поужинать? На Стрэнде есть ресторанчик, куда я уже вечность не заходил, как раз на такой случай. Я хочу это дело отметить. — С радостью, — сказал я. Мы провели вместе неделю, и он до сих пор от меня не устал. Я-то уж точно от него не устал. — А не слишком ли рано? — Для ужина? — Отмечать. Холмс фыркнул. — Я прав. Мне не нужно подтверждение инспектора. Я вполне доволен результатами расследования. Идемте, Уотсон, нас ждут «У Симпсона».***
Предложение поужинать было слишком роскошно, чтобы протестовать, да и Холмс пребывал в замечательном настроении. Не спрашивая моего мнения, он заказал бургундское, паштет из печени цыплёнка, запечённые яйца по-шотландски и говядину на кости. Закончили мы сыром и карамельным пудингом — тарелку мы двигали между собой по столу. Холмс принялся облизывать сладкие пальцы, и мне пришлось приличия ради уткнуться взглядом в коврик на полу. — Уотсон, давайте сходим в театр. Я никогда не видел сцену из зала. Прошу вас. Мы заняли места в партере Адельфи как раз перед поднятием занавеса. Признаюсь, я больше думал о Холмсе, чем о пьесе. Во время второго акта он скользнул рукой по подлокотнику и переплел наши мизинцы. Сейчас я уже не помню, что мы смотрели, но помню, как в антракте Холмс раскритиковал профессиональную технику всех актеров, прошелся по декорациям и посмеялся над костюмами. Из театра мы вывалились довольно поздно. Я бросил взгляд в сторону гостиницы и подумал, не избавились ли там еще от моих вещей и не сдали ли номер кому-нибудь другому. Холмс мой взгляд поймал и погладил рукой в перчатке лацкан моего пальто. — Идемте на Бейкер-стрит, — предложил он, понизив голос и легко потянул меня к себе. — Я еще не закончил отмечать. У меня не оказалось сил сопротивляться этим серебряным глазам и еле заметной непристойной усмешке. Он знал, что так будет. Подошел ко мне вплотную и слегка толкнул бедром — на улице, полной народу. — Ну, Уотсон, что скажете? — Да, хорошо, — поспешил ответить я. Он рассмеялся. Отчаянно хотелось его поцеловать. Но прямо сейчас никак нельзя, потому что Холмс поймал коляску, и в ней мы на виду. Но внизу, за дверцами, он положил ладонь мне на бедро, и у меня зачастило дыхание. На Ковент-Гарден дорога была битком забита колясками, экипажами и поздними омнибусами, но скоро мы прорвались на Тотнем-Корт-Роуд. Когда мы свернули на Юстон-роуд и прошли мимо Ридженс-парка, было одиннадцать, а пятнадцать минут спустя подошли к порогу 221б на Бейкер-стрит. В доме было тихо, но когда мы повесили пальто и помыли руки, к нам, тихо постучав, заглянула домовладелица. — Добрый вечер, джентльмены, — сказала она и при виде меня улыбнулась. — Не желаете ли чаю перед сном? Холмс наклонился к ней и расцеловал в обе щеки. — Нет, — сказал он, не обращая внимания на ее удивленный вид. — Спасибо. Вы настоящее сокровище, миссис Хадсон. Мы будем завтракать в десять, и пошлите мальчика — не помню, как его зовут, не важно — пошлите мальчика на Монтегю-стрит за почтой, если вас не затруднит. — Хорошо, мистер Холмс. Что-нибудь еще? — Нет. До утра мы вас не побеспокоим. Она подняла бровь. — Намеренно, — скромно добавил он. Миссис Хадсон покачала головой и пожелала нам обоим доброй ночи. Мы слушали, как она спускается по лестнице, и не могли перестать улыбаться. Когда закрылась дверь в ее квартиру на первом этаже, Холмс сбросил пиджак и накинул халат. — Бренди? — предложил он и подошел к полному напитков буфету. — Нет, спасибо. Сегодня мне нужна свежая голова. Мягкие пары вина уже почти выветрились, и я чувствовал себя храбро и испуганно и настроен был решительно — все сразу. — Вас же не мучает до сих пор вчерашнее похмелье? — серьезно спросил Холмс. Я подошел к нему вплотную и скользнул ладонями вверх по рукам в халате из холодного шелка. — Нет. Но я хотел бы сохранить трезвость. Холмс сверкнул глазами и толкнул коленом буфетную дверцу. Пальцы скользнули мне под пиджак и легли на талию. Сердце сильно забилось, а лицо вспыхнуло от нетерпения. Я положил ладонь ему на затылок, зарывшись пальцами в волосы, и Холмс наклонился ко мне. Губы у него были теплыми и сладкими. Я прижал его крепко; тонкое сильное тело так ловко совпало с моим, что трудно понять, где заканчиваюсь я и начинается он. Не думая об этом, я отдался исходящему от него жару, а он языком разомкнул мои губы, и тот заново познакомился с моим ртом. Мне нравилось, что нужно поднимать к нему голову, нравилось ощущение его рук на пояснице и между лопаток. Он целовал меня так, словно во всем мире нет занятия интереснее. Я мог бы, однако, предложить и другие интересные занятия (я бы не стал говорить о них как о более интересных, потому что целуется Шерлок Холмс восхитительно), и смог разорвать головокружительный поцелуй, чтобы провести губами вдоль линии его челюсти и по белоснежной шее. Пальцы переместились с его затылка на воротник: развязать галстук, отстегнуть воротничок. Холмс откинул голову, а я расстегивал пуговицы рубашки и целовал каждый открывающийся кусочек кожи. Когда я коснулся языком ямочки между ключицами, он застонал. Я чувствовал губами и этот стон, и его слова: — Уотсон. Пока мы не зашли слишком далеко, не желаете ли переместиться в спальню? — Если вы настаиваете, — ответил я и улыбнулся. Он поцеловал меня еще раз и забрал у меня свой воротник. Потом проводил в спальню и наклонился, чтобы зажечь лампу на тумбочке. Я развязал галстук и стал расстегивать жилет и рубашку. Руки у меня совсем не дрожали. Холмс убрал запонки в коробочку; я протянул ему свои, и он положил их рядом со своими на бархатную подушечку. Потом он просто стоял и молча смотрел, как я расстегиваю рубашку и снимаю жилет. Он подошел ближе, взял у меня жилет и бросил его на кровать, а потом коснулся тепло и нежно кончиками пальцев моего обнаженного плеча у самого края шрама. — Так вот что привело вас домой? — спросил он шепотом. — Частично. В ногу меня тоже подстрелили. А потом был брюшной тиф, из-за него я полгода провалялся в госпитале в Пешавере. Холмс поднял на меня взгляд. Мы отвлеклись по весьма неприятной причине, но его возбуждение совсем не угасло. Даже в мягком свете лампы я видел темные глаза и раскрасневшееся лицо. Он облизнулся. — Как много вам пришлось вынести, — мягко сказал он. — Мне жаль. — Да уж, повторять не хотелось бы, — ответил я строже, чем намеревался. Но Шерлок Холмс улыбнулся, а не оскорбился. — Еще бы. Обсуждение анамнеза едва ли настраивает на романтичный лад, но я рад, что вы... оправились? Я кивнул и опустил взгляд на его ладонь, медленно обводящую границу искореженной плоти. Большой палец гладил раздробленную ключицу. — Можно мне посмотреть? Если это не... Я снял рубашку через голову и повернулся к нему спиной, показывая, где вошла пуля. Ранение в спину — ранение труса. Холмс медленно выдохнул и прижался губами к аккуратному круглому отверстию, так сурово отличному от того, что на груди. — Судя по углу, — пробормотал он мне в кожу, обнимая меня за талию, — стреляли сверху и немного слева. Вы стояли на коленях, да? Над пациентом? Я кивнул и закрыл глаза. Я снова видел лицо Уорингтона, но воспоминание не накрыло меня с головой — руки Холмса крепко меня обнимали и удерживали в настоящем. Он еще раз поцеловал мое плечо, потом прошелся губами по позвоночнику до затылка. Прижав раскрытую ладонь к шраму, он сказал: — Ты поражаешь меня, Джон Уотсон. — Я повернулся спиной к врагу, — запротестовал я. — Враг был прямо перед вами, доктор. Вас должны были защищать, чтобы вы могли исполнять долг. Я вздохнул. Жертвы в битве при Майванде были колоссальными. Только благодаря исключительному везению и преданности я вернулся живым и, хоть и не до конца невредимым, но со всеми положенными мне конечностями. Я накрыл руки Холмса своими и прижал к себе. Он легонько прикусил кожу у меня на затылке. Холодные пуговицы его рубашки кололи спину. — На вас слишком много одежды. Я развернулся в его объятиях и стал расстегивать пуговицы. Холмс улыбался мне тепло и искренне. Я стянул с него рубашку и бросил на кровать к своей. Он расстегнул мои брюки, и я наклонился, чтобы развязать шнурки и затолкать ботинки под кровать. Он не отставал. Сегодня мы вели себя не так безумно, как в прошлый раз, но вскоре уже стояли друг перед другом в одних кальсонах. Эрекция Холмса была весьма очевидна, как и моя. Он дотронулся до меня сквозь белье и притянул ближе к себе. Потом опустился на колени, и его довольно улыбающееся лицо оказалось на уровне моего стоящего члена. — Все нормально? — спросил он. — Более чем. Я задышал мелко и прерывисто и запустил ладонь ему в волосы. Он испустил горловой звук и прижался лицом к паху, потерся щекой о твердый ствол. Руки сжимали мои бедра и удерживали на месте. Мой член нетерпеливо дернулся, вспоминая жар его рта. Он отпустил мои бедра, чтобы расстегнуть ширинку — я просто развязал кальсоны и стянул их вниз по бедрам. — Может быть неприятно, — предупредил я. Здесь не было пораженной кожи и раздробленных костей, только отверстие от снаряда, где он вошел в мою плоть и застрял в тазовой кости, да длинный хирургический шрам, больно пульсирующий в холодном влажном климате Англии. Мне сказали, что вынули все осколки и нога здорова, но я подозреваю, что-то там все-таки осталось. Холмс серьезно осмотрел шрам — насколько можно быть серьезным с возбужденным членом у лица — и поцеловал его, проведя по нему языком. Потом, очевидно удовлетворившись, вернулся к члену. Что ж, если он не собирается ничего обсуждать, то и я не стану. Вместо этого он провел по стволу ладонью, и у меня подогнулись колени. Я схватился за гладкое плечо. Мелькнул кончик языка и коснулся головки, слизывая выступившую влагу. Я сквозь зубы втянул воздух. Холмс потрясающе красив, особенно с такого угла: острый нос, рельефные скулы, приоткрытые губы. Невероятно мягкие волосы цвета воронова крыла. Черные ресницы на белой коже. Он медленно облизнул головку, смешал свою и мою влагу, и я скользнул глубже в его рот. Вспомнив его слова, я чуть-чуть расставил ноги и на пробу толкнулся вперед. Он застонал, сжал мое бедро и скользнул пальцами по члену. Я ахнул и зажмурился. Толкнулся снова и почувствовал, как он скрывает зубы губами, чтобы не испортить мне удовольствие. Он потянул меня за бедро, заставляя двигаться. Я подчинился. Его пальцы у основания моего члена стали скользкими. Он снова застонал, сменил позу, и хватка на моем бедре исчезла. Я открыл глаза и посмотрел вниз. Он сжимал свой член сквозь белье, не гладил, не тер, только крепко его держал. Я ощутил волну жара, и у меня снова задрожали колени. — Холмс, я... Он вернул руку мне на бедро и остановил меня. — Мне нужно сесть, — признался я. Холмс отстранился, тяжело дыша открытым ртом. Кивнул, потряс головой, словно бы приходя в чувство, и снова кивнул. — Господи, да, конечно. Он поднялся на ноги и усадил меня на кровать. Я сел, благодарный, смущенный и до того возбужденный, что едва мог думать. Член блестел от слюны и жадно пульсировал, желая снова оказаться у него во рту. Холмс стал на колени и еще раз провел по нему ладонью. Я поднял его за подбородок и поцеловал, собирая с языка собственный соленый вкус; мы застонали в унисон. Он отстранился и прошептал: — Боже, жду не дождусь, когда все это будет во мне. У меня дернулись бедра, пальцы ног впились в ковер. Я поцеловал его еще раз, сильнее, глубже, провел ладонями по длинной обнаженной спине, скользнул под белье и сжал податливую плоть. Его мышцы судорожно напряглись, он застонал. Я скользнул пальцем в теплую, влажную складку между ягодицами и погладил вход. Холмс резко и горячо выдохнул мне в губы и отстранился, чтобы посмотреть мне в глаза. Его были цвета бушующего шторма — я уже стал узнавать этот решительный хищный взгляд. Я прикусил губу, намеренно привлекая к ней внимание, и снова его погладил. Он заиграл желваками. Потом отстранился и зарылся в тумбочку. В ящике был хаос: обрывки бумаги, карандаши, старые ключи, ножницы и, самое главное, стеклянный флакончик, при виде которого Холмс торжествующе вскрикнул. Во флаконе оказался вазелин: Холмс протянул его мне. Я нырнул туда двумя пальцами и сразу же сунул руку ему в штаны. Холмс вымазал руку вазелином и бросил пузырек на кровать. Упираясь лбом мне в плечо, он ласкал мой член и постанывал, пока я массировал вход. Когда мускулы расслабились, я осторожно ввел палец. Ладонь на моем члене сбилась с ритма. Я подался глубже и чуть не сошел с ума от жаркой тесноты. Я дразнил отверстие одним пальцем, а он вздрагивал всем телом и шире раздвигал бедра. Он почти сполз на пол, мне пришлось наклоняться все ниже и ниже, и скоро я уже не мог достать куда хотел. — Холмс, снимите уже эти кальсоны, а? — Сейчас, — выдохнул он. — Только... — Терпи горе неделю, а царствуй год. Он засмеялся и снова поднял голову. — Как скажете, доктор. Я вынул палец, и он сел на широко раздвинутые колени. Щеки его пылали, а глаза сияли. На лбу у волос блестел пот. Я приподнял его подбородок пальцем (левым и чистым) и поцеловал в губы. — Забирайтесь. Холмс криво усмехнулся уголком губ. Через мгновение он встал, чтобы развязать кальсоны. На ткани выступило влажное пятно. Он оттянул белье и аккуратно стянул вниз по ногам. Я взял его за бедро и притянул к себе, чтобы поцеловать живот прямо под пупком, задевая кончиком носа жесткие волосы вокруг длинного тонкого члена. Сжав его в одной руке, я провел языком от основания до головки, ощущая языком твердость и жар. Я взял головку губами и втянул в рот — и он задрожал всем телом, со свистом втянул воздух и встал на цыпочки, неглубоко толкаясь. — Подождите, — сказал он и не сделал ничего, чтобы меня остановить, наоборот: положил ладонь мне на затылок, удерживая на месте, — подождите, я же хотел... я не так собирался... ах, Уотсон. Другая рука легла мне на плечо, кончик пальца коснулся шрама. Меня могло обеспокоить такое интимное прикосновение, но оно только лишь успокоило. Я улыбнулся. — Вы правы. Я дал слово, не стоит отвлекаться. Холмс погладил меня по голове и наклонился за очередным поцелуем. Это была ошибка, потому что отпускать мне его вовсе не хотелось. Я вцепился в него и совсем не помогал забираться на кровать, только целовал и гладил, пока он не распростерся подо мной: голова на подушке и невозможно длинные ноги по сторонам от моих бедер. Я встал над ним на колени, игнорируя боль в бедре, и оперся на локоть. Его руки гладили меня по голове и плечам: длинные пальцы путались в волосах, теплые ладони ласкали шею. Я скользнул рукой между его бедер, и он качнулся мне навстречу. Один палец проник внутрь безо всякого сопротивления; я ввел два. Холмс простонал мне в рот, обнял меня крепче и поднял колено, осторожно прижимаясь к моему здоровому бедру. Я толкнулся глубже, прошептал: «Да», и он снова застонал. Каждое движение пальцев посылало дрожь по его спине, он нетерпеливо ерзал, желая взять меня глубже. Когда я ввел три пальца, мизинец свело судорогой, но что это по сравнению с его широко раскрытыми глазами, беспомощно дергающимися бедрами и влагой на животе, где лежит возбужденный член? Поцелуи стали резкими и рваными, а руки двигались без остановки. — Всё, — натянуто произнес он и просунул между нами руку, чтобы сжать мой член. Я вздрогнул. Бедро и плечо отчаянно болели от нагрузки. — Я не могу взять вас в таком положении, — сказал я и убрал руку. — Я... Нога... — О. — Он выдохнул и потряс головой. — Тогда... Поменяемся местами? Я оперся на подушки и вытянул ноги; бедро больше не протестовало, но плечо все еще ощущало напряжение. Холмс сел на меня верхом. Я держал свой член, пока он опускался, и от первого соприкосновения мы оба застонали. Холмс наклонил голову, тяжело дыша, вцепился мне в бицепс, его спина выгнулась дугой. Он опускался медленно, с напряжением в согнутых ногах. Я придерживал его бедра, гладил по бокам и старался не толкаться навстречу. Наконец, он сел мне на бедра, и волосы на его ногах защекотали мне кожу. Он крепко сжал мои плечи. Я гладил его по бокам, озабоченный нахмуренными бровями и зажмуренными глазами. Эрекция его слегка увяла. — Все хорошо? — мягко спросил я. Он кивнул. Волосы упали ему на лицо, и он откинул их назад. Встретившись со мной взглядом, он чуть напряженно мне улыбнулся. — Просто... Прошло много времени, вот и все. Я прикусил губу и замер, не переставая поглаживать его по бокам, по груди с редкими волосами, животу, дразнить соски. Он вспыхнул и послал мне широкую улыбку, слегка двинув бедрами. Я ахнул. Его улыбка стала шире, и он сместил хватку с моих плеч на изголовье кровати. — Теперь медленно, — предупредил он. Я схватился за его бедра. Он приподнялся одним движением, от которого у меня выгнулась спина, и когда снова опустился, на этот раз более плавно, мы оба вздрогнули. Его тело расслабилось, привыкло к вторжению, и он задвигался быстрее. Член снова встал торчком. Я немного сдвинул его бедра, чтобы изменить угол, и он удивленно вскрикнул. Потом задрал подбородок, стиснул бедра и потребовал: — А ну, еще раз. Я сдвинул его еще раз, чисто по наитию — он снова вздрогнул и вскрикнул, уже громче. — Не забывайте о приличиях, Холмс, — напомнил я, толкаясь вверх и вырывая у него еще один крик. — К черту приличия, — ахнул он и вцепился мне в волосы. Я широко улыбнулся. — Трахните меня, доктор. — Я — раненый военный герой. Мне нельзя перенапрягаться. — Да вы нахал, — выстонал он и подвинул колени, чтобы двигаться точнее и сильнее. Я знал, что наполняю его идеально, это было видно. По мне тоже было видно: с каждым движением его бедер я дрожал и желал большего. Мне оставалось недолго. Холмс полностью отошел от первоначального дискомфорта проникновения, и его член снова пульсировал и источал влагу. Он отпустил изголовье и взял себя в руку. — Вот так, — пробормотал я безо всякого смысла, помогая ему протяжными толчками. Он был тугой и горячий, как печь, и стискивал меня самым потрясающим образом. Мокрая набухшая головка члена стремительно исчезала в кулаке, появлялась снова — он сбился с ритма. Хватка у меня на волосах ослабла, а живот напрягся, соски набухли, как горошины. Он покраснел до самого пупка и весь блестел от пота. Зад ритмично сжимался, Холмс дрожал, и я понял, что он близок. Я уперся ногами в кровать и сжал его талию, судорожно толкаясь вверх. Он закрыл глаза и весь изогнулся дугой. Первая горячая струя попала мне на грудь, и я зарычал. Оргазм был уже близко. Я пытался продолжать двигаться, пока Холмс стонал и дрожал, медленно себя поглаживая, растягивая последние остатки удовольствия. Я выплескивался глубоко внутри него долгими, тянущимися волнами, и наслаждение избавило мой разум от всяких мыслей, кроме ощущения мужчины. Я пал в небытие. Холмс удовлетворенно смотрел на меня, изредка слегка вздрагивая всем телом. Он улыбнулся мне, когда я открыл глаза. Я понял, что на нем нет ни капли грима: чистое лицо и чистые эмоции. Я дотронулся кончиком пальца до уголка глаза. Он закрыл глаза и позволил погладить ресницы. Я притянул его к себе и глубоко поцеловал, пытаясь выразить хотя бы долю тех чувств, что поселились у меня в сердце. Холмс выдохнул мне в рот и ответил на поцелуй с такой же страстью. — Останьтесь, — прошептал он, сворачиваясь в клубочек у меня под боком. Наши тела оставались соединены: чистой рукой он зарылся мне в волосы, а липкая легла между нами. Нам обоим нужно в ванную. Холмс опустил голову и поцеловал край шрама у меня на плече. — Боже, да.
Примечания:
*Эль-Аси, или Оронт — река в Ливане, Сирии и Турции.
