Прочь

      – Леонид Саввич, можно?       Зинченко кивнул и шагнул назад, пропуская Гущина в номер.       – Не спите, значит, – констатировал командир.       – Да какое там. Ну вы ж сами понимаете.       Зинченко снова кивнул и сел на нерасстеленную кровать. Гущин молча сел рядом.       – Говори давай, стажёр.       – Что говорить?       – А что в голову придёт, то и говори. Тебе сейчас полезно.       – Такая пустота внутри, знаете. Меня ведь Саша к себе звала, а я не пошёл. Сказал, что устал и засыпаю. Соврал, в общем. Потому что не могу я сейчас с Сашей говорить. Она смотрит своими глазами, красивая вся такая, и ждёт. А я вроде как должен ей сказать, что люблю, и ведь люблю же, а сказать сейчас почему-то не могу.       – Страх смерти – он посильнее любви бывает. Пройдёт.       – Так если б смерти, Леонид Саввич.       – А чего тогда?       – Не знаю, – Гущин тряхнул головой и посмотрел командиру в глаза.       От его взгляда Зинченко непроизвольно дёрнул плечами и отвернулся.       – Вы сами-то… как?       – Живой, – усмехнулся Зинченко.       – А руки?       – Нормально. На правой вообще только мозоли, левая должна через пару недель зажить.       Им много раз доводилось молчать вместе – во время долгих перелётов, когда не хочется тратить энергию на разговоры, во время ожидания разрешения на взлет от диспетчера. Только неловкости в совместном молчании раньше не было.       Зинченко встал, достал из мини-бара бутылку воды. Жестом предложил достать воды и Гущину, но тот помотал головой и завалился набок, положив голову на место, где только что сидел командир. Зинченко выпил воды – не из бутылки, педантично налив в стакан –обошёл комнату, постоял у окна и вернулся к кровати. Гущин неохотно поднялся, освобождая место, и Зинченко сел. Подумал немного, положил руку стажёру на плечо и потянул к себе, укладывая головой на колени. Положил правую ладонь на его почти высохшие после душа волосы. Гущин стряхнул с ног белые гостиничные тапки и устроил ноги на краю кровати. В номере горел свет, мешавший расслабиться даже с прикрытыми глазами, и через несколько минут Гущин перевернулся и лёг удобнее, согнув ноги в коленях и уткнувшись носом в командирский живот. Тёплая рука погладила его голову и легла на плечо.       Командир был одет в белую футболку, совсем новую, даже упаковочные складки не успели исчезнуть. Гущин неожиданно для себя приложился к футболке губами, а потом снова и снова.       – Что вы делаете? – очень тихо спросил командир.       – Не знаю, – откликнулся Гущин. Полежав ещё немного и осознав, что спихивать его с колен Зинченко не собирается, стажёр приподнял футболку и осторожно поцеловал горячую кожу.       – Гущин?       Ещё несколько осторожных поцелуев – и командир заёрзал, пытаясь скрыть возбуждение, резкое, острое и столь же безумное, как внезапный порыв стажёра. Тот медленно повернулся и лёг навзничь, прижавшись затылком к напряжённому члену командира, и улыбнулся широко и глупо.       – Давай-ка на этом закончим, – мягко сказал Зинченко. – Иди к себе.       Гущин помотал головой, продолжая глупо улыбаться.       – Лёш, мы оба устали и не соображаем ничего.       – Так и хорошо, Леонид Саввич, – убеждённо ответил стажёр, встал и в несколько движений разделся.       – Гущин! Это уже ни в какие ворота.       – А вы тоже разденьтесь, – предложил Гущин, стаскивая с командира футболку. Тот оторопело поднял руки, позволяя себя раздеть, и опомнился только когда глаза перестали фокусироваться из-за близости чужого лица. Глаза Зинченко озорно заблестели и он, ловко увернувшись от поцелуя, шепнул Гущину в самое ухо:       – Командир здесь всё-таки я.       Гущин даже понять не успел, как оказался снизу, а потом сухие и шершавые после ледяного воздуха над океаном губы коснулись его груди, шеи, живота, снова груди, а жёсткая рука обхватила его член. Через некоторое время он оттолкнул командира и принялся ласкать его сам, а затем снова оказался внизу, и это странное соревнование всё не заканчивалось, а когда всё-таки закончилось, покрывало, которое они так и не сняли, потемнело от пота, сперма и смазка были у обоих на руках, на груди, на лице и на шее, а от плотности воздуха в комнате мутило.       Зинченко встал, покачнулся, подошёл к окну и распахнул его настежь, впуская в комнату ветер и капли дождя. Душ они приняли быстро, примотав к левой руке командира пакет поверх бинтов, сбросили покрывало вместе с одеялом на пол и легли на чистые, выстывшие за то время, что они провели в душе, простыни. Сон пришёл сразу.

***

      – Гущин, – тихий голос над ухом. – Гущин, давай-ка вставай и к себе иди.       Он разлепил глаза и с трудом сфокусировал взгляд на голой груди Зинченко.       – Леонид Саввич… – он резко сел и в ужасе посмотрел на себя, на командира, на скомканное покрывало. – Это мне не приснилось, что ли?       – Как видишь, – пожал плечами командир.       – Да какого чёрта вы это допустили?! – заорал Гущин.       – Я допустил? – Зинченко поперхнулся. – Ты что-то путаешь.       – Ну ладно я, ну у меня мозгов нет и не было никогда, но вы-то! Вы же командир! – Гущин бегал вокруг кровати, собирая свою одежду.       – Гущин! – рыкнул командир. – Замри.       Гущин остановился, тяжело дыша и исподлобья глядя на командира.       – Думаешь, я от себя ожидал? Мы оба хороши. Сядь и давай поговорим спокойно.       – О чём? – зло спросил Гущин.       – Ну вот об этом, – командир обвёл комнату глазами. – И как с этим жить.       – Да никак с этим не жить! С этим не живут, и всё из-за вас!       – Да тише, мы в гостинице!       – Да вы должны были меня вчера нахер послать!       – Я вообще-то примерно это и сделал, – не сдержался Зинченко, отчего Гущин побелел и затрясся.       – Смешно, да? А как я Саше теперь в глаза смотреть буду, вы подумали?       – То есть это я должен был о Саше думать? – холодно уточнил Зинченко.       – Да! Вы же умный, всегда знаете, как правильно, да? Тогда почему вы меня не выкинули вчера?       Зинченко поднял ладонь правой руки вверх и тихо сказал:       – Давайте всё-таки спокойно поговорим. Не хотите сейчас – давайте в Москве.       – В Москве? Да как только мы с трапа сойдем, я к вам на двадцать метров больше никогда не подойду! – Гущин нашёл второй носок и рванул ручку входной двери на себя.       – Гущин! Да мать вашу, Гущин, вернитесь немедленно! Давайте поговорим! – вонзился в спину растерянный голос командира.       Стажёр с силой захлопнул за собой дверь.