Сержант

Я среди вас, Я все еще здесь. Вы не видите меня, Не знаете, что это был я. Вы могли бы меня увидеть, Но вы не узнаете меня. У меня прекрасное универсальное лицо.*

      Самое главное в жизни двадцати восьмилетнего Габриэля Новака – притвориться и быть таким же как все. Гейбу повезло, руки-ноги целы, а что за душой, то можно спрятать поглубже да подальше. Пусть люди на улице не знают, что он контуженный на всю голову и в одиночестве ведёт себя как душевнобольной, говоря со своими погибшими сослуживцами. Пусть дети не боятся забегать на его участок, запульнув туда нечаянно мячик для пинг-понга. Пусть никто не знает, что он только два года назад смог написать своё имя, после долгого лечения травмы головы. И пусть никто не знает, что в госпиталь к нему пришёл только отец – и то для того, чтобы отречься от сына.       Как оказалось, его семья чересчур набожна, чтобы терпеть сына-солдата, сына-убийцу-по-приказу. Даже если он пошёл воевать ради денег на хорошее образование для младших братьев. Ну что ж, их дело. Габриэлю, после выздоровления, не оставалось ничего, кроме как уехать из родного города и затеряться в сонном жарком Канзасе. На свои скромные сбережения, оставшиеся после того как практически все свои заработанные деньги Габриэль положил на счета своих братьев, он выкупил маленький домик на краю города с микроскопической лужайкой и просторным задним двором.       Частенько, пользуясь тем, что забор позади дома высок и глух, он вытаскивает старое кресло и парочку бутылок дешёвого виски. Усаживаясь поудобней, он просто разглядывает равнодушные звёзды, запивая это дело алкоголем. В такие ночи он умудряется спать без кошмаров, так что со временем такие выходы грозили перейти в ежедневный ритуал.       Утро встречает Габриэля Новака головной болью. Он всё так же в кресле на заднем дворе. Завалившись в дом через скрипучую дверь заднего входа, он, щурясь, вглядывается на циферблат старых часов, доставшихся от прежних хозяев. Всего лишь начало седьмого, до работы ещё два часа. Гейб стоит, облокотившись о шершавую стену, раздумывая, не поспать ли ещё часок в мягкой кровати. Но, почесав всколоченную макушку, решает залезть в ванну и отмокнуть от ночных излияний. Он идёт в ванную комнату и набирает воду погорячей. С тех пор, как он вернулся, он всё никак не мог отогреться от европейской зимы. Жаркий климат Канзаса почему-то не помогает. Может быть, это нервное, психическое, но Новак не горит желанием ходить по светилам медицины. Хватит, находился уже.       Спустя час распаренный мужчина с гладковыбритым лицом, тихо насвистывая незамысловатый мотивчик, надевает рабочую робу. Костюм, состоящий из рубашки и брюк, тёмно-серый, в нём неплохо было бы маскироваться. Габриэль ухмыляется себе через зеркало и репетирует улыбку, которую увидят люди на улице.       Работа уборщиком в местном университете более чем устраивает Габриэля. Особенно ему нравится убирать актовый зал и библиотеку. Первое – потому что в гулком концертном помещении отчего-то становится спокойно. Наверное, от того что здесь он невольно представляет себя актёром. Здесь, в этой тишине, проще всего притвориться, что ты просто играешь роль, и всё, что происходит в жизни, понарошку. Никто не умер, никто никого не предал, все живы и счастливы, тут просто отыгрывается дрянная драма.       В библиотеке же, Габриэль погружается в привычный запах книг, который так любил, когда был студентом. Смешно, но маленький Новак до службы по контракту намеревался стать первым учёным-мифологом, которому бы удалось доказать, что все мифы и легенды основаны на реальных фактах. Он трепетно изучал мифологию мировых культур, погружаясь в древние сказания. Тогда он ещё был хорошим старшим сыном для своего отца. Мягкий, послушный, увлечённый своим делом – родители были в восторге, ставя его в пример младшим братьям.       – Хей, старик, – вялые мысли прерывает жизнерадостный Гарт, садовник университета. – Мы сегодня хотим завалиться в новый бар, ты с нами?       – Я… Да, это отличный план, – Новак стряпает лёгкую улыбку и облокачивается на швабру, обращая всё внимание на долговязого паренька.       – Замечательно! Тогда мы будем ждать тебя там, – тот хлопает в ладоши и бежит дальше по гулким коридорам, намереваясь предупредить о гулянке ещё парочку работников.       Габриэль мысленно делает пометку, что нужно заскочить домой и найти, во что бы переодеться. В отличие, от своих коллег, Новак никогда не переодевается на работе. Ему не по себе от того, что его шрамы на спине кто-то может нечаянно увидеть. В Бастони, в ту злополучную ночь, его знатно посекло сзади осколками. Уродливые раны зажили кривыми рубцами, которые, словно в насмешку над ангельским именем, напоминают следы от вырванных крыльев. Нет, этого никто не должен видеть, никогда.       Сумерки медленно растворяют улицы в сероватой дымке, которая чуть позже превратится в непроглядную темень, разрезаемую светом редких фонарей. Габриэль толкает вычурные двери недавно открывшегося бара. Мелодичный джаз патокой заливает уши, а в нос забивается запах табака, духов и алкоголя. Люди только начинают посещать это место, так что здесь ещё не успел появиться гадкий запах застарелого пота и чего-то тошнотворного. Тут пока что дышится довольно легко.       Новак скользит взглядом по помещению, находя своих знакомых возле барной стойки. Он замечает, что Гарт предусмотрительно поставил непочатую бутылку пива на соседний стул, тем самым застолбив Габриэлю место.       Разрезая толпу, словно блестящий маленький клинок, Габриэль идёт к ним.       – Приятель, ты наконец-то с нами! – его хлопает по плечу здоровяк Раф, вернувшийся из отхожего места.       – Всем салют, орлы! – Габриэль тянет лицевые мускулы в самой яркой улыбке.       Новак присоединяется к своим товарищам, подключается к неспешным разговорам. Он делает вид, что ему интересно то, как разродилась чья-то лошадь, а чья-то тётя собирается переезжать на север. Вдруг краем уха он ловит гнусавый голос какого-то незнакомца, обосновавшегося за столиком рядом, и настораживается.       – …Да достали эти грёбанные солдафоны! На мою улицу недавно поселился один вместе со своей матерью. Ног нет, слюни до пола, мычит себе что-то. Я подхожу к его матушке, мол, хрен ли мне он тут нужен? У меня дочь его боится, когда она вытаскивает его на улицу, да и мне неприятно на него смотреть…       Кто-то одобрительно гудит на его высказывание. Слышится стук жестяной крышечки о стол. Габриэль выпивает залпом остатки пива и жестом просит бармена налить ему что-нибудь покрепче. Подхватывает запотевший стакан с бренди и вновь обращается вслух.       – Так вот, я ей и говорю, уезжали бы вы на хрен с моей улицы, а лучше из моего города. Правильно же? – говорящий на секунду замолкает. – И, вообще, хрен ли этих ущербных пускают к обычным людям? У них же кукушка сорвана, хрен разберёшь, что у них на уме. Нужно, вообще, ссылать инвалидов в какую-нибудь жопу мира, чтобы глаза не мозолили, почему бы нашему правительству так не сделать? У нас свободная страна, в конце концов, я имею право жить с нормальными соседями, а не с каким-то военным шлаком!       Габриэль сидит, оглушённый и оплёванный злыми словами незнакомца. Кто-то тормошит его за плечо, интересуясь что случилось. За его спиной всё также поливают грязью военных. Руки мелко дрожат, сжимаясь в кулаки до побелевших костяшек. Новак медленно поднимется со своего стула и оборачивается.       Мужик, шире его в два раза в плечах, пьяно подвывает о том, какая у них свободная страна не менее пьяному соседу. Он гундосит, шумно присасываясь к огромной кружке тёмного пива, всё больше раздражая Габриэля.       Глаза Новака подёргиваются стальной грозовой пеленой, взгляд исподлобья несёт нешуточную угрозу. Он резко выбрасывает руку вперёд, попадая кулаком в ухо пьянчуги. Тот заваливается на бок, под крик своего собутыльника. Габриэль же оказывается около него. Откинув ногой лёгкий стул, чтобы не мешал, он замахивается над поверженным. Костяшки пальцев больно врезаются в неприятно вытянутое лицо.       – Какое ты имеешь право поливать дерьмом тех, кто защищал мир?! – каждое слово Новак сопровождает мощным ударом. – Какое ты имеешь право гнобить нас?! – рука уже немеет, а лицо врага обращается в красное месиво. – Какое право ты имеешь ненавидеть нас?! – голос Габриэля срывается в нечленораздельные хрипы. Кто-то пытается оттащить его от бездыханного тела, но он выворачивается и снова бьёт.       Спустя несколько минут, под испуганные крики толпы, к Габриэлю проталкиваются два полисмена. Они пробуют оторвать его от бесчувственного тела, но мужчина вцепился в него мёртвой хваткой. В ход идут полицейские дубинки. Всего пара ударов – и вот его рывком поднимают на ноги, скручивают руки за спиной и выводят из здания.       – Давай, шевели ногами, – немолодой полисмен грубо подталкивает Новака к полицейскому автомобилю. Его кидают на капот, чтобы туго застегнуть наручники на запястьях и обыскать. Затем, прикрывая его голову от удара о дверную раму, его запихивают в нутро машины, на сидение, которое отдаёт запахом мочи и блевотины. Мимо окна проплывает бело-красная карета скорой помощи. Кто-то выбегает на крыльцо бара и машет ей рукой, поторапливая невозмутимых врачей.       Габриэль сквозь пелену спадающего адреналина кисло улыбается: маска сброшена и расколота на мелкие осколки, фокус-покус с нормальной жизнью обернулся провалом. Что и стоило ожидать.       Автомобиль выезжает на главную улицу и разгоняется. Тёплая уютная ночь бельмом луны провожает казённую карету, безразлично сдувая лёгким ветром мелкий мусор.