Контракт

Лето проходит быстро, словно кто-то ускоряет бег секундной стрелки. Это все не по-настоящему. Каждая неделя расписана с семи утра до двенадцати ночи — подъем, зарядка, душ, завтрак с Мари, практика в больнице, обед, практика в больнице, ужин с Мари, матерью и отцом, вечерняя пробежка. Кай на выходных. Иногда Мари заваливается ко мне после ужина с очередным фильмом для просмотра под жутко вредный попкорн. От неё постоянно пахнет кофе, корицей и айриш-крим. Иногда я лежу и рассматриваю её темную даже на фоне чуть загорелой кожи метку, которая проступила поверх неприятного шрама. Затейливое переплетение линий складывается в спираль. Этот рисунок красуется на лодыжке у Дэвида Айлза — улыбчивого темноволосого парня немного раздолбайской наружности, с которым меня по большому секрету официально знакомит Мари. Дэвид жмет мою руку, говорит, что Мари про меня много рассказывала, и в лоб с улыбкой спрашивает, насколько бывший жених Мари лучше него по шкале от одного до десяти. На плече у Дэвида — концентрические круги с тонкой загорелой лодыжки Мари. Дэвид по мне так слишком шумный, а его широкая улыбка вообще заставляет меня думать о том, что я как-то не так выгляжу, но он хотя бы обладает основным набором эмоций и мимики, а не как Кай. Мари рядом с ним хорошо, и это — самое главное. — Это больно? — я невежливо тыкаю пальцем кожу сестры. Та смеется, качает головой. — Нет, уже не больно, покалывает иногда. Больно было, когда она появилась, а еще — когда какой-то парень на вечеринке по поводу вашей с Каем помолвки решил со мной потанцевать. — На что это похоже? — задаю я почти закономерный вопрос. Мари поджимает губы, глядя на меня, и слабо улыбается: — Будто бы тебе внутренности медленно выкручивают. Это срабатывает, только если у человека к тебе романтические или эротические намерения — к примеру, если он напился, как тот парень, и жаждет тебя облапать. Мари улыбается, и её улыбка дает понять, что разговор окончен. Мари… Мари выдыхается от постоянных ссор с отцом и с матерью. Другого слова, кроме как «выдыхается», я придумать не могу. Мари, словно выжатый лимон, приходит с работы. Когда она задерживается, никто не спрашивает, где. Будто бы это все не по-настоящему. Когда она психует и не приходит ночевать, отец делает вид, что её и вовсе нет, и пустое место за столом — так, досадное недоразумение. Я слышу, как он тихо и яростно её вычитывает, когда градус превышает допустимую норму. Слышу отдельные слова и прохожу мимо. Слабость. Предательство. Ты меня подвела. Я на тебя надеялся. Ты не понимаешь. Деньги. Компания. Метка. Угрозы, слезы и оскорбления — что самое ужасное, никто из них не повышает друг на друга голос. Раз или два в неделю, на выходных, к нам заезжает Кай. Он практически никогда не остается надолго — только забирает меня куда-то и привозит после. Другого слова не подобрать — забирает, а не приглашает или зовет. «Через час буду у вас. Идем в ресторан». «Через час заберу тебя в театр». «Два часа. Вечеринка у МакТайеров». Без права отказаться. Я даже не пытаюсь. Я все лучше изучаю его привычки. Аллергия на креветки. Пьет только зеленый чай. Ненавидит голубой цвет. Любит китайскую кухню, но не любит японскую. Аллергия на собак. Дома — две кошки. Живет один. Я бываю у него дома только один раз — на ужине с его родителями. Квартира такая же, как он — безликая и серая, холодная. Родители — вполне живые люди. Его отец держит жену за руку и накладывает чуть больше салата, выбирая так, чтобы там не было маслин. Его жена ненавидит маслины. Я тоже маслины не особо люблю, но не говорю об этом, потому что Кай уже накладывает мне полную тарелку. Ночую на кровати, проводив гостей. Кай не умеет желать спокойной ночи — он уходит на диван молча, вытащив из шкафа одеяло. Ворочаюсь до утра. Это не по-настоящему. Ему больше не приходится щипать меня во время официальных встреч — я и так знаю, когда стоит улыбнуться, когда помолчать, а когда говорить очередную белиберду. Да, спасибо за комплимент, вы тоже отличная пара. Да, свадьба в январе, сразу после Нового Года. Да, а зачем ждать? Конечно, пригласим. Можете уже сейчас выбирать подарок. Неловкий смех, похлопывания по плечу и поцелуи в щеку. Следующая пара гостей.

***

После очередной вечеринки мы проезжаем мимо набережной. Солнце уже давно село, становится холодно, людей вокруг все меньше и Кай отдает мне свой пиджак. Как и все, что он делает — молча и с безразличной миной прохладной безусловной вежливости. Я кутаюсь в него, защищаясь от холода в глазах Кая, и смотрю на море. Мне плохо. — Останови машину, пожалуйста, — с губ срывается прежде, чем я успеваю подумать, — хочу прогуляться по набережной. Потом вызову такси до дома. Находиться в машине просто физически невозможно — Кай уже достал постоянно молчать, а я так не могу. Не могу постоянно получать равнодушное «нормально» на вопрос о том, как прошла его неделя, а то и вовсе слушать красноречивое молчание. Не могу чувствовать этот холод постоянно и во всем. Насколько же ему скучно со мной, раз он игнорирует меня, когда на нас никто не смотрит? Насколько ему в тягость со мной общаться, если в нашей переписке — только эти дурацкие «Заберу тебя тогда-то, поедем туда-то»? — Катарина? — полувопросительно тянет Кай, и я качаю головой. Заткнись, не говори мне ничего, не смотри на меня и ничего, ничего не делай. Как обычно, тебе ведь несложно. — Останови, — практически жалобно шепчу я, — пожалуйста. Сейчас. Мне кажется, что меня сейчас тошнит. Кай пожимает плечами равнодушно и останавливает машину. Я сбрасываю пиджак и выскакиваю на улицу. Очень хорошо. Машина Кая отъезжает и скрывается за поворотом. Не то чтобы я думала, что он пойдет за мной, но… Почему-то горько в глубине души и обидно. Я была готова к тому, что это будет сложно. Кай до пугающего пустой и… в общем-то, никакой. Я была готова к тому, что с ним будет сложно, правда была, потому что Мари так три года мучилась, а я чем хуже? Но в последнее время становится все невыносимее. Его безразличный взгляд почему-то добивает — особенно на контрасте с улыбками, которыми он одаривает меня, когда на нас кто-то смотрит. Особенно на контрасте со словами, которые иногда говорит рядом с журналистами. Я обязана это делать. У меня нет другого выхода, потому что так надо. Но я тоже человек. И мне не хочется находиться рядом с бездушной машиной даже несколько часов в неделю — с увеличением количества времени в перспективе. Бездумно шатаюсь по набережной, стащив с ног натирающие лодочки и забросив их за спину. В коктейльном платье немного прохладно, но терпимо, в общем-то. Море холодное, колюче лижет за пятки — я тихо взвизгиваю и улыбаюсь неожиданно даже для самой себя. Морской воздух соленый и тяжелый, и это приятно. Вот это — жизнь, вот это — по-настоящему. Стоять на набережной, дышать морем, закрыв глаза, и чувствовать, как мерзнет кончик носа и чуть-чуть пальцы на ногах. Что-то рядом оглушительно хлюпает, и я чувствую сдавленное «ой» со стороны. Открываю глаза и поворачиваюсь — в воде рядом со мной плавает чей-то надувной мяч, а по моему платью расплывается мокрое пятно. Две девочки в стороне испуганно на меня смотрят. Их друг — мальчик лет десяти — уже готов бежать, судя по тому, как он дергает младшую за рукав курточки. Старшая осторожно отступает назад и тихо говорит что-то. Почему-то бьет сильно-сильно по сердцу осознание дежа вю. Когда-то и мы с Мари сбегали на этот пляж поиграть в мяч. И тогда все казались такими взрослыми и серьезными, а мы просто бегали вокруг, как ненормальные, и бросались мокрым и грязным мячом друг в друга… И никаких проблем. Вообще никаких. Поднимаю мяч и бросаю его детям. Мальчик ловит его на лету и, запинаясь, бормочет: — Спасибо, извините, мы случайно… — Осторожнее, — улыбаюсь как-то потерянно, наверное. Выгляжу, скорее всего, странно — мокрое платье, босая, замерзшая, макияж, наверное, превратился в красочное месиво. Ну и пофиг. Набираю в замерзшие пальцы камушков и пускаю их по поверхности моря жабками. Дети уходят, бросая на меня испуганные немного взгляды. Могу себе позволить. В конце концов, у меня свадьба через четыре месяца, а там уже не до набережных будет. Там просто выжить бы.

***

Катарина Фэй Андервуд только что три часа отстояла на десятисантиметровых каблуках на очередном приеме, потому что она — метр с кепкой, а во мне все два, и разницу между нами, пускай и визуальную, ни к чему усугублять. Она и так выглядит ребенком даже в этом платье и с этим макияжем. Такой, какой была в тот вечер в больнице — немного испуганной, немного потерянной, совсем чуть-чуть усталой. Этот её образ очень раздражает — потому что мне постоянно кажется, что я её принуждаю к чему-то, хотя она сама это все предложила. Катарина Фэй Андервуд только что улыбалась, махала рукой и кивала, как китайский болванчик, а теперь выскакивает из машины чуть ли не на ходу, что-то сдавленно бормоча. Боже, какая она неуравновешенная. Не то, что Маринетт. Она хотя бы знала, что делает. А эта дура даже пиджак не взяла. На улице же дождь собирается, черт подери. Я честно выруливаю на трассу, проезжаю три километра, а затем её телефон в кармане моего пиджака громко звонит стандартной мелодией, и я практически с облегчением поворачиваю обратно к набережной. Телефон перестает звонить, затем начинает снова. На четвертый раз я не выдерживаю. — Телефон Катарины Андервуд, — мрачно бурчу я. Только на её звонки я ещё не отвечал — тоже мне, нашла секретаря. На другой стороне провода — неожиданно мужской и глубокий голос. Удивленно вскидываю брови. — А можно Рину к телефону? — Она не может сейчас ответить, — цежу сквозь зубы. Почему-то раздражает. Имя на дисплее телефона Катарины — просто Робби без фамилии, даже не Роберт и не Роб, а Робби, какой-то тошнотворный Робби с голосом хриплым, будто бы у него бронхит, Робби, который ей звонит в половину одиннадцатого ночи. А она для него — не мисс Андервуд, не Катарина, как для меня, а Рина, как для сестры и родителей, — вам по какому вопросу? — По рабочему, это из больницы. А с кем я имею честь? — подозрительно спрашивают на том конце провода. — С её женихом, — мрачно отвечаю я. Воцаряется тишина, — я передам, что вы звонили. До свидания. Я выхожу из машины, захватив бумажник, телефон Катарины и пиджак. Тоже мне, королева драмы. Будто бы мне так приятно проводить с ней время. Мелкая, взбалмошная, дерганная, постоянно колючая какая-то. Будто бы ей весь мир хочет напакостить. Будто бы ей все что-то должны, а она вся такая невинная в белом платьице. Меня очень сложно вывести из себя, но Катарине Андервуд это удается просто на «ура» каждый раз. На улице очень холодно. Я беру в кофейне два кофе — насколько я помню, Катарина любит так, чтобы всякой тошнотворно-сладкой фигни было побольше. Я обхожусь обычным американо без всего. Бреду вдоль пляжа, выискивая в полутьме рыжую шевелюру. В небе что-то гремит — с минуты на минуту начнется гроза. Катарина стоит в воде по щиколотки, насыпав в подол платья камешков и пуская их по воде блинчиками. Дочь известнейшего олигарха страны пускает камни блинчиками и плещется в ледяной воде, отбросив куда-то туфли. Моя невеста считает, сколько раз камушек коснется воды, и досадливо морщится, когда он тонет. Катарина замечает меня, прежде чем я успеваю ей что-то сказать или хотя бы нацепить осуждающую маску. Из глаз девушки тут же исчезает все веселье — камешки высыпаются из рук в воду и плюхают о поверхность. Плюх, плюх, плюх. В глазах Катарины — немой вызов. Мол, знаю, что так нельзя, знаю, что не делается так в приличном обществе, и что? И что ты мне скажешь? Я все и так уже знаю. Так зачем делаешь, если знаешь, хочется заорать мне, зачем ведешь себя, как дура, если знаешь, что так нельзя. Зачем провоцируешь? Я уже собираюсь в который раз отчитать её, когда девушка вдруг оглушительно чихает. А потом улыбается, будто бы извиняясь. С неба падают первые капли. Я тяжело вздыхаю. Я устал, хочу отогреться, выпить немного, лечь наконец-то спать. Я весь день бегал, как белка в колесе — да что там, всю неделю — и теперь я просто. Хочу. Спать. А не ловить девиц в канареечных платьях по холодным набережным. Смотрю на девушку. В её глазах тоже усталость, и тоже какое-то немое желание свалить отсюда побыстрее. Понимает, что если бы очень захотела, могла бы уйти прямо так — и я бы её не останавливал, потому что не должен, черт подери, этого делать. Тем не менее, никто из нас не двигается, и это решает все. — Я замерзла, так что пойду, присяду где-то, — сообщает мне доверительно Катарина, будто бы только что не занималась какой-то ерундой по колено в воде, и я только вздыхаю, подходя к ней и подавая стакан с кофе. Играем в счастливую пару дальше? Пиджак уже немного промок, но это все равно лучше, чем тонкое и по-дурацки желтое коктейльное платье, — спасибо. Когда я опускаю пиджак на плечи Катарины, она дергается. Она дергается каждый раз, когда я к ней прикасаюсь — случайно или специально. Ей настолько противно? Ей настолько неприятно? Она же даже никем не отмечена — так почему каждый раз так резко реагирует? Мы садимся под навес, и Катарина ежится. Сама виновата, что вышла, мстительно думаю я и продолжаю зачем-то размышлять о том, почему и зачем она выперлась практически под дождь в этом тонком платье на бретельках и даже не забрала мой пиджак. — Зачем ты вернулся? — тихо спрашивает Катарина. Мне почему-то обидно. Потому что ты — моя невеста, и я имею право приходить, когда захочу, и не объяснять причину, и не объяснять ничего вообще, а просто приходить. Или потому что ты под дождем скачешь в платье и камни в воду бросаешь. — Ты забыла телефон, — отвечаю я безразлично, потому что ей меня на эмоции вывести ничего не стоит, а мне это не особо надо. — Кто-то звонил? — Да, — я зажигаю сигарету, — Робби. Перезвонишь? — Нет. Все равно завтра на практику, увидимся там, — пожимает плечами Катарина. И улыбается. И смотрит на дождь, высекающий капли из моря. Улыбается? — Кто он? Мой вопрос застывает в воздухе. Почти как ревнивый жених, но мы оба понимаем, что это не так — дело в другом. Катарина вздыхает, пряча телефон в сумочку и натягивая туфли. Дождь лупит по навесу. — Мой коллега. Я прохожу практику под его руководством. — Ты практикуешься в больнице? — я не знаю, зачем я задаю ей эти вопросы. Я не вижу смысла пытаться узнать что-то о человеке, с которым через год и не встречусь уже — какая мне разница, о чем она мечтает и чего она хочет? Какая разница, что делает, когда меня нет рядом? И все же какой-то противный голос на периферии ноет-разливается о том, что она — моя невеста, и я ничего о ней не знаю вообще. Как и она обо мне, впрочем. Нехорошо как-то. Вспоминаются её слова кто-знает-сколько-дневной давности. «Твоя невеста должна быть немой, чтобы отвечать твоим требованиям, да?». — Да, в больнице, — в голосе Катарины удивление — эмоции она скрывать не умеет, — помогаю в свободное время за символическую плату. Хочу в интернатуру, когда закончу с обучением. — Почему не в бизнес, как отец? — Потому что я не такая, как отец, — в голосе Катарины раздражение, в глазах — что-то такое затаенное глубоко-глубоко и жутко усталое. И я не хочу спрашивать, в чем дело. Не хочу и не буду, потому что это — не мое дело. И мне совершенно не интересно. У меня нет причины этим интересоваться. Вообще нет причин здесь находиться сейчас — нужно было просто отвезти её домой и сдать на руки отцу изначально. Но почему-то я сижу под навесом, глядя на то, как она рассеянно болтает ногами взад-вперед. И почему-то мне все еще интересна одна-единственная вещь. — Почему ты захотела выйти из машины? Катарина поворачивается ко мне. Поворачивается ко мне и смеется.

***

Я смеюсь. Потому что он действительно не понимает — не понимает, что у меня нервы сдают окончательно. Почему я захотела выйти из машины? Что ж, ты сам спросил — что меня, конечно же, удивляет — значит, ты готов к ответу. — Я не Маринетт, Кай, — отсмеявшись, произношу я, болтая ногами в дорогущих туфлях и зарываясь носками в мокрый песок. Кай сбоку хмурится, но я не даю ему меня перебить, — Я не идеальная, не такая вежливая и воспитанная. Не готова глотать обиду ради общего или своего блага. Я не такая безмолвная. Не такая послушная. Я не великомученица, как Мари. Если честно, я вообще не понимаю, как она выдержала три года рядом с тобой — разве что с ней ты себя вел совершенно иначе. Если даже мои слова и обидели Кая, виду он не подает — сидит и сверлит своими серыми глазами, как буравчиками. Продолжай, мол, я весь внимание. — Мы проводим рядом очень много времени, — тихо продолжаю я, — ты — мой жених, пускай даже и фиктивный. Следующие четыре с лишним месяца мы будем рядом — чем дальше, тем больше. Ездить в поездки, на приемы и прочую белиберду. Я не собираюсь просить у тебя изображать интерес ко мне, не собираюсь заставлять вести бессмысленные разговоры о погоде. Просто прекрати игнорировать меня. Прекрати делать вид, что я исчезаю, как только мы остаемся вдвоем. Прекрати смотреть на меня, как на пустое место. Пускай я не Маринетт, пускай не такая хорошая, как она, не такая красивая и не такая умная — просто относись ко мне хотя бы пару раз в неделю, как к человеку. Кай молчит, и я тоже молчу, не глядя на него. Гроза бушует и бушует, и я насквозь уже продрогла в этом ужасном канареечном платье — и кто только цвет выбирал? Мари? И почему я вообще думаю о цвете своего платья, если только что тут Каю душу изливала? — Ты дергаешься каждый раз, когда я к тебе прикасаюсь, — произносит вдруг Кай. Я резко оборачиваюсь и встречаю его серьезный, абсолютно серьезный взгляд, и почему-то от смысла сказанного становится дико стыдно, — каждый раз, когда прикасаюсь или подхожу к тебе на публике или наедине, ты дергаешься, будто бы тебе противно. Я понимаю, что тоже вряд ли являюсь для тебя желанной компанией, Катарина, но ты сама это выбрала. Если хочешь человеческого отношения от меня, поступай соответственно. Я пораженно смотрю на Кая, и он — о боже — отводит взгляд первым. Смотрит на горизонт. Ежится в тонкой рубашке и снова переводит взгляд на меня. Мы молчим — я смотрю на него, и почему-то мне кажется, что в его глазах сегодня как-то поменьше презрения, надменности и всего того, что меня в нем откровенно раздражает. И Кай смотрит на меня — чуть ли не впервые за все это время не мимо меня, не сквозь, а на меня, прямо в глаза, чуть склонив голову в сторону и прищурившись. Ждет. — Извини, — тихо произношу я, на секунду прикрывая глаза, — я не хотела тебя обижать. Разве что немного. — И ты меня прости, — слабо улыбается — улыбается мне! — Кай. — Слушай… — начинаю я, но в моем кармане звонит телефон, и Кай дергается, и я почему-то дергаюсь тоже. Момент разрушен, а я даже не понимаю, что за момент-то это был. — Ответь, — Кай переводит безразличный взгляд на песок, — Если это из больницы, могло случиться что-то серьезное. Я достаю телефон, пялюсь на имя звонящего несколько секунд и принимаю почему-то очень важное решение, которое дается мне неожиданно легко. — Алло, Робби? Извини, пожалуйста, но я сейчас со своим женихом, это может подождать до утра? Кай смотрит на меня, и я по-настоящему упиваюсь удивлением в его глазах. Упиваюсь до неожиданного желания улыбнуться — да, я и так могу. По-человечески. — Да, вообще-то, может… — голос Робби звучит растерянно, и мне все равно. Потому что пробить первую ледяную стену вокруг Кая стоило неимоверных усилий, и останавливаться на достигнутом я не собираюсь. — Тогда я очень прошу меня извинить, мне пора, — триумфально улыбаясь, я кладу трубку и прячу смартфон в карман. Дождь барабанит по крыше навеса, и от этого почему-то настолько уютно, что даже страшно. Кай фыркает, глядя на меня. Как-то по-новому глядя, по-человечески, так… заинтересованно, что ли. Впервые за много дней мне кажется, что я все сделала правильно. Надо было сразу догадаться.

***

Когда мы подъезжаем к моему дому, окна темным-темные, все, как на подбор. Свет горит только над дверью — ненавязчивое напоминание о том, что кое-кого все еще ждут. Время приближается к двенадцати. По дороге мы с Каем не говорим, но из машины прыгать больше не хочется. Тишина даже не уютная — скорее, как на поле боя во время перемирия — но прогресс явно налицо. Теперь я хотя бы уверена процентов на девяносто, что если я спрошу у Кая что-то, он хоть как-то отреагирует, а не будет молча вести дальше. — Спасибо, что подвез, и извини, что задержала, — я улыбаюсь Каю, и он растягивает губы в улыбке в ответ. — Доброй ночи, Катарина, — Кай выглядит устало, и почему-то мне всего лишь на секунду хочется извиниться еще раз за то, что у меня так капитально и невовремя крышу снесло. — Рина, — автоматически поправляю я. Взгляд Кая прохладный и слегка удивленный, и я поспешно выдавливаю еще одну неловкую улыбку, — если тебя не затруднит. Кай только кивает. Я выхожу на улицу — очень свежо и немного колюче от холода. Ежусь от ветра, поспешно захожу в дом, хлопаю дверью и прижимаюсь к ней с той стороны, как в дурацких фильмах. Машина отъезжает только после этого — а я отхожу от двери только после того, как гул мотора скрывается за поворотом. Не сговариваясь. В любом случае, незамеченной мне прошмыгнуть в комнату не удается. — Ты испортила платье! — озабоченно качает головой Мари, бесцеремонно врываясь ко мне в комнату, как только хлопает дверь, — И это что — песок на туфлях? Разве прием был на набережной? — Нет, мы… — я запинаюсь. Почему я запинаюсь? Потому что устала? Потому что замерзла? — Мы были на набережной. Мари удивленно замирает. Мари смотрит на меня так ошарашенно, что «глаза на лоб вылезли» — практически про нее сказано. Мари садится с размаху на край моей постели, и её взгляд цепляется за пиджак Кая на моих плечах. Мари вскидывает брови от удивления. — С Каем вдвоем? — зачем-то уточняет она. — А с кем еще? — фыркаю я. — Вы друг друга на набережной утопить пытались? — Мари качает головой, — Другой причины таких твоих променадов с Каем я не вижу. Я замираю, стягивая с плеч дурацкий пиджак и шмыгая носом — кажется, завтра придется пить бульон и кутаться в плед весь день. Я не понимаю, что происходит, и почему мне, как в детстве, аж целую секунду хочется Мари в волосы вцепиться и вытолкать её взашей за то, что она сказала. А что она сказала? Ничего нового она мне не сказала. Ровным счетом ничего. Тем не менее, мне почему-то на секундочку становится очень неприятно. — А что, нужна причина? — резковато спрашиваю я, — Прогулялись и прогулялись, что тут такого? Мари улыбается, глядя на меня исподлобья. Улыбается понимающе и легко. Как и всегда, когда в детстве я говорила что-то резкое и странное, что-то обидное и что-то очень-очень лишнее. И мне, как в детстве, хочется одеялом накрыться или в шкаф залезть, чтобы она мое дикое выражение лица не видела и никаким образом не интерпретировала, и — не дай бог — не пыталась понять. Пиджак лежит на стуле, как немой укор сегодняшнему безумию. А ведь его еще как-то надо отдавать.