Контракт

Кай не умеет заботиться. Я понимаю это и понимала с самого начала. Парень Мари шлет ей смс днем и ночью — клянусь, я слышу иногда по ночам её хихиканье из-за стенки. Дэвид спрашивает, поела ли она и выспалась ли, говорит, чтобы засунула подальше в гардероб короткие шорты и достала жакет, потому что за окном, как ни крути, август. Парень Мари кормит её, когда она голодна, и делает все те вещи, которые делают хорошие мальчики для хороших девочек — готовит ей ужин, если она задерживается на работе, покупает ей вторую пару тапочек и зубную щетку, которые стоят у него дома. Мари расхаживает по нашему дому утром в его рубашках, и от неё одуряюще пахнет кофе и мужским одеколоном. Родители только глаза закатывают — пора бы смириться. Кай не умеет заботиться. Я понимаю это очень четко, и мне даже не обидно, потому что этого он делать вообще не должен, и мне бы этого не хотелось. Это само собой разумеется — мы с Каем даже не друзья, у нас так, слабый нейтралитет, который позволяет иногда друг другу улыбаться. Наши отношения улучшаются и доходят до определенной точки — я точно знаю, что можно, что нельзя. Желать доброй ночи в переписке просто так — нельзя. Кай не любитель пустозвонить. Сбросить ссылку на фильм, идущий в кинотеатре, спросить, нет ли у него свободного времени, чтобы сходить — можно. Спросить, как работа — нельзя. Предложить выпить кофе в обеденный перерыв где-то в центре города — можно. Это не означает, что он согласится, но это мне позволено. Кай не умеет заботиться. На личные темы мы почти не говорим — он не спрашивает, как работа, я не спрашиваю, как прошла последняя командировка в Париже. Нейтральное «Все хорошо?» при встрече с лихвой окупает все возможные вопросы. Тем не менее, я понимаю, что на большее мне надеяться не стоит, поэтому и не надеюсь. Я не дура и не слепая — на следующее утро после вечера на набережной я включаю горячий душ для конспирации и проверяю каждый сантиметр тела. Я знаю, что метка болит, когда проявляется, но я хочу быть уверенной, хотя мне почему-то страшно. Метки нет, и я едва сдерживаю вздох облегчения. Пронесло.

***

Август подходит к концу, когда я, шатаясь по магазинам вечером субботы и бездумно перебирая альбомы в отделе художественных принадлежностей, получаю простую смс. «Ты помнишь, где офис нашей компании?» Вскидываю брови вверх, немедленно отвечая — прямо в очереди на кассе. Свидание-не-свидание с Каем должно начаться через полчаса. Мы собираемся идти в театр — после встреч и приемов возможность посидеть и просто помолчать, не притворяясь и не играя, кажется глотком свежего воздуха. «Да. Хочешь, чтобы я подошла?» «Да. Много работы, за полчаса не успею. Подождешь у меня, я предупрежу секретаря». Ультимативность не обижает. Кай не умеет заботиться, но он учит меня читать между строк. «Зайди ко мне, чтобы не ждать на улице».

***

В холле офисного здания, пока секретарь Кая звонит и сообщает обо мне, я заметно нервничаю, сжимая в руке бумажный пакет с альбомом для рисования, купленным ранее. — Мистер Данталиан вас ждет в кабинете, — секретарь мягко улыбается, — хотите кофе или чаю? — Мне… туда? — я неловко указываю рукой на проход в стороне. Секретарь только кивает, все так же улыбаясь. Почему-то я чувствую себя как минимум неловко — мне казалось, что какое-то время я просто посижу в приемной. Работу Кая я всегда считала запрещенной по умолчанию, личной для него темой — в конце концов, он никогда не распространяется по поводу деталей своего дела и мягко меняет тему, когда я о них заговариваю. Найти офис Кая проще простого — он единственный, из-под двери которого пробивается мягкий свет. Время подходит к десяти, и рабочий день давно закончен. Я замираю в дверном проеме. Кай на работе — сосредоточенный, еще более острый, чем обычно, и колючий какой-то. Застегнутый на все пуговицы, в блестящих очках — типичный злой гений из детских мультиков, только зловещей подсветки сзади не хватает. Кай приподнимает голову и только кивает. — Все в порядке? — коротко спрашиваю я. Кай откидывается на спинку стула и потирает переносицу под очками знакомым мне усталым жестом. — Некоторые цифры в отчетах не сходятся. Нужно срочно перепроверить. Питер, приготовь две чашки зеленого чая без сахара, — Кай зажимает кнопку на столе, и, дожидаясь, утвердительного ответа, кивает сам себе. — Я точно не помешаю? — слабо улыбаюсь, подходя ближе. Кай качает головой, а затем переводит взгляд на пакет в моих руках. — Что это? — Эм, — я запинаюсь, чувствуя, как пальцы сжимаются на крае пакета. Раньше я никогда не говорила Каю, что рисую — да и он не особо-то интересовался, если быть честной. Зачем я купила альбом прямо перед встречей? Да потому что скидка — двадцать процентов, и этот был последним, — Альбом для рисования. В глазах Кая на секунду мелькает удивление, и я пожимаю плечами. — Ты рисуешь? Никогда раньше не говорила, — он возвращается к бумагам на столе. — Ты не спрашивал, — отзываюсь я, садясь на диван под стенкой кабинета. Кай поднимает на меня взгляд — непроницаемый, но на редкость живой, как для его обычных прохладных взглядов исподлобья. — Рина… — Мистер Данталиан, чай, — секретарь входит в офис и вежливо улыбается. — Спасибо, можешь идти. Рабочий день давно окончен, — Кай не сводит с меня напряженного взгляда. Питер прощается и уходит — с явным облегчением. Мы остаемся вдвоем. Мне неловко и странно — стены, светлые и безукоризненно чистые, очень сильно давят, начинает болеть голова, во рту почему-то сухо. Я сажусь на диван в углу комнаты и достаю альбом — делать все равно больше нечего. Кай работает. Перед ним — разложенные в четком порядке листочки бумаги. Иногда он берет какой-то, смотрит, выписывает что-то, считает на калькуляторе и откладывает в сторону. Вносит данные в таблицы на компьютере. Монотонно стучит по клавишам. Он — прямо эталон сосредоточенности и внимания. В его глазах что-то… почти хищное. В перестуке клавиш — бешеный ритм. Делать абсолютно нечего. Время начала пьесы в театре приходит и проходит, и я делаю вывод о том, что могла бы не приходить, а просто отправиться домой. Я со вздохом достаю карандаши из сумки и начинаю рисовать. Кай либо не замечает, либо не хочет реагировать — сидит и работает дальше. Я чувствую себя ребенком, который заскучал на работе у родителей и разрисовывает стены, чтобы привлечь внимание. Мысли куда-то уплывают. Рисуя, я отвлеченно думаю о том, что когда-то Кай казался мне абсолютно блеклым и пустым, как манекен для одежды и украшений. Теперь-то я все поняла — настолько, насколько он дал мне понять. Кай не такой. Если его что-то не интересует, если что-то не дарит выгоду, он не будет уделять этому время. Грубый, просто потому что нет смысла тратить время на вежливость, когда это не оправдано обстоятельствами. Практичный до мозга костей. Продуманный. Четкий и понятный. Я устало вожу карандашом по бумаге. Преподаватель в художественной школе говорила, что не должно быть никаких отвлекающих моментов во время работы — мысли должны быть полностью сосредоточены на деле. Кай — тот еще отвлекающий фактор, если честно, и я никак не могу выбросить его из головы и одновременно удержать там его лицо. Лицо Кая. Помню, Мари сказала как-то, что её жених, пускай и бесчувственный, но зато красавчик. Почему-то мне так никогда не казалось. Вполне себе обычный — темные волосы, светлые глаза. Есть и похуже, есть и посимпатичнее. Хотя, мне-то что? Рисуя, отвлеченно думаю о том, что прошлой ночью поспать не получилось — почему-то мучили кошмары. Не помню даже, что там было, просто… Просто страшно? Так бывает, да? Часы на стенке отсчитывают секунды. Рисунок закончен, но я почему-то пялюсь на Кая. Скорее красивый, чем наоборот. Да, красивый. Засыпаю.

***

Просыпаюсь я от того, что на меня опускается что-то теплое и тяжелое. Лень открывать глаза. Это что-то пахнет Каем, и пахнет, в принципе, приятно, поэтому я не протестую и продолжаю просто лежать. Мы с Каем в его офисе вдвоем. Значит, он меня укрыл. Мило. Кай осторожно высвобождает из моих пальцев альбом и карандаш — я уснула прямо с ними в обнимку. Я вздыхаю, подтягиваю коленки к груди и… — Красиво, — доносится сверху, — красиво, но грубовато. — Ты тоже, — невпопад отвечаю. Сверху фыркают. — Не смешно, — жалобно отвечаю я и засыпаю, — вообще не смешно. Во второй раз я просыпаюсь просто так. Когда я открываю глаза, Кай сидит прямо напротив меня. Я дергаюсь от неожиданности, но Кай почему-то не отстраняется. Смотрит прямо мне в глаза — серьезно и задумчиво. — Почему?.. — тихо произношу я. Почему ты сидишь напротив меня? Почему так близко? Почему не разбудил? Почему так поздно? Почему я уснула на твоем диване? Почему на душе так неспокойно? — Ты говорила во сне, — Кай задумчиво склоняет голову набок. Изучающе смотрит. Черт. Дурацкая привычка — да и не привычка даже, а отвратительный недостаток. В детстве я так громко говорила во сне, что Мари даже потребовала отдельную комнату. А что я могла Каю наговорить? Как назло, все подробности мимолетного сна улетучились, как только я открыла глаза, но на душе почему-то было очень нелегко. — Что-то плохое или что-то хорошее? — я слабо улыбаюсь. Почему он не отстраняется? Кай смотрит на меня. Смотрит очень долго — настолько, что мне становится неловко. В полумраке комнаты этого не особо видно, но я почти уверена — в его глазах, на самом дне непроницаемых обычно зрачков, постепенно что-то теплеет. Я не знаю, почему я краснею. — Что-то хорошее, — тихо отвечает Кай и приподнимает губы в улыбке, — вставай, я отвезу тебя домой, уже поздно. Час назад звонил мистер Андервуд, я сказал, что ты со мной. Часы на столе Кая тускло светятся зелеными электронными цифрами. 1:37. Еще бы отец не звонил. — То есть, когда мой отец спросил, где я, ты просто сказал, что я сплю на твоем диване? — неловко фыркаю я, вставая и потягиваясь. Почему-то смотреть прямо на Кая, присевшего устало на диван, не хочется, и я отвожу взгляд. За окном офиса темно и тихо. Практически два ночи. Мы вдвоем в пустом офисе. Он сидит напротив меня и смотрит, блин, будто бы насквозь. Наверное, все это не должно меня смущать, но почему-то смущает — совсем немного. Кай криво улыбается. — Мы почти женаты, — тихо говорит Кай, и внутри меня дергается что-то, — В том, что ты проводишь время ночью на моем диване, нет ничего необычного или ненормального, и даже твой отец это понимает. Я замираю, метко уронив карандаш в сумку. Кровь приливает к лицу. Ничего необычного. Мы почти женаты. Эта фраза кажется какой-то неправильной, непонятной, не такой, как обычно… Непривычной. Не хочу это слышать почему-то. Не так. Что на него вообще нашло? Зачем он это сказал? Что имел ввиду? — Отец понимает. А вот насчет себя я не уверена, — слабо ухмыляюсь. Взгляд Кая цепкий и строгий какой-то. Гипнотизирует. Мне практически неприятно от выражения, с которым он на меня смотрит. Практически. — Ты же знаешь, что я ничего тебе не сделаю, — вдруг тихо произносит Кай, отворачиваясь и натягивая пиджак, — ничего такого. Пальцем к тебе не притронусь. Ожидаемого и очень типичного «если ты не захочешь» не следует. Пальцем к тебе не притронусь — это законченная фраза. Ничего больше. Конец. Мне вдруг на секундочку становится интересно… — Премного благодарна, — фыркаю я, криво улыбаюсь, — поехали? Нет, не интересно. Мне не интересно, говорил ли он Маринетт то же самое.

***

— Приехали, вставай, — я чувствую, как машина медленно тормозит. Да, я снова умудрилась уснуть, к тому же, прямо в машине. Что поделать — у меня есть четкий распорядок, и за последние пару месяцев ночи, когда я ложилась спать позже двенадцати, можно на пальцах пересчитать, — Рина, проснись. — Что?.. — я сонно потираю глаза. Пейзаж за окном почему-то кажется незнакомым, — Где мы? — Я привез тебя к себе. — Что? Но… — я мгновенно просыпаюсь. — Я предупредил твоего отца, что ты ночуешь у меня, — Кай медленно отстегивает ремень безопасности, — половина третьего. Ни к чему ставить всю твою семью на уши, к тому же, ты живешь за городом, туда добираться битый час. — Но… — пальцы не слушаются, когда я пытаюсь отстегнуть ремень, — это удобно? Кай пожимает плечами. Поворачивается ко мне, открывая дверь. Я беспомощно дергаю ремень безопасности. Глаза мужчины опускаются на мои руки. Он со вздохом наклоняется и тянется к ремню. Я вжимаюсь в кресло почему-то до предела, до боли в затылке. Пахнет мужским парфюмом, немного сигаретным дымом и еще чем-то — запах офиса. Он так и не бросил курить с тех пор, как Мари выписалась? — Ты еще куришь, — тихо говорю, чувствуя, как Кай резко как-то и раздраженно дергает застежку ремня безопасности, — до сих пор. Ты снова начал, когда Мари попала в больницу, спустя три года. Голову заполняют ненужные, дурацкие в своей простоте воспоминания. Мне шестнадцать, и я — средоточие неловкости и угловатости. Мари выглядит одинаково хорошо и в джинсах, и в вечернем платье на очередном приеме. Даже в свитере и безразмерных штанах она милая и домашняя какая-то. На улице прохладно. Я выхожу позвать Мари к обеду. Она стоит там — со своим новоиспеченным женихом. Постоянно холодный. Постоянно безразличный. Предельно вежливый. — Твои сигареты отвратительно пахнут, — доносится до меня со стороны ворот, — я прихожу домой и дважды принимаю душ, настолько сильно этот запах въедается. — Приму к сведению. Я смотрю на Кая. Он не замечает меня, он… тушит сигарету. И улыбается. Кай в настоящем не улыбается вообще. — Ремень заел, — спокойно и холодно констатирует Кай, как всегда, мастерски меня игнорируя, — я обойду и взгляну. — Ты ведь из-за неё бросил курить тогда? И снова начал сейчас тоже из-за неё? — тихо спрашиваю я. Кай встает и огибает машину. Спокойно, размеренно, его лицо в свете фонаря — не иначе как красивая каменная маска. Руки почему-то сжимаются в дурацкой попытке выглядеть не так жалко. Я не знаю, почему спрашиваю у Кая все это. Какое мне дело, бросил ли он курить из-за Мари или еще из-за чего-то, какое дело, начинал ли… Кай приседает на корточки напротив и начинает возиться с ремнем уже с другой стороны. — У вас с моей сестрой что-то было? — тихо произношу я, и мне практически физически больно от собственной глупости. Он меня пошлет. Сейчас он меня точно пошлет, и я пойду гулять под луной в три часа ночи, доберусь к утру до ближайшей гостиницы, сниму самый дешевый номер без завтрака. Возьму отгул с практики завтра, проснусь к обеду и медленно побреду домой. Когда Мари спросит, что со мной, отвечу, что… Что отвечу? — Извини, не мое дело, — отворачиваюсь. Застежка ремня наконец-то тихо щелкает. Кай вздыхает. — Почему же, твое. Ты — моя невеста и её сестра, и имеешь право знать, — голос Кая абсолютно лишен эмоций. Я слабо киваю. Вот так, значит. Как это будет — еще несколько месяцев быть рядом с Каем, зная, что он спал с Мари? Противно? Не из ревности или чего-то такого, просто… Просто противно. — Я ждал, что ты спросишь, — Кай закрывает машину, включает сигнализацию и идет с парковки к лифту. Я плетусь за ним. Лифт здесь — двери открываются сразу же. — А я не думала, что ты ответишь, — убито произношу я. Дверцы лифта слабо звякают, закрываясь. — Я еще не ответил, — Кай вскидывает брови удивленно — вижу в зеркальной стенке отражение его лица. Устал? Похоже. Раздражен? Не сказала бы, — отвечу, если ты расскажешь о том же. — Что? — недоуменно щурюсь. — Ты спрашиваешь меня о моих прошлых отношениях, — ровно произносит Кай, не глядя на меня, — не думаешь, что я должен знать то же самое и о тебе? — Я ни с кем не была обручена до тебя, — осторожно произношу, хмурясь. Он же и так это знает. Взгляд Кая недоверчиво-тяжелый. Я чувствую, что что-то упускаю. Не может же он… — Не все отношения заканчиваются помолвкой, — тихо произносит он. Ага. Значит, спустя два месяца мы все же добрались до разговора о бывших. Замечательно. Я чувствую, что краснею — в какой раз за сегодняшний день. — Ты же знаешь, что я никем не отмечена, — я отвожу взгляд, — и никогда не была. Отец давно дал мне понять, что в плане отношений у меня свободы нет и не будет — все равно в конечном итоге все решит он. Поэтому я не особо пыталась. — Это значит, что у тебя никого не было, — полувопросительно произносит Кай. Краснею еще сильнее. Мы сейчас точно говорим об одном и том же? Был у меня кто-то, не было у меня никого… какая разница? Разговор вообще изначально был не об этом. К тому же, я почему-то чувствую себя, как на допросе. — Понятно, — Кай фыркает, отводя взгляд. Мы выходим из лифта и идем по коридору. Шаги звонко отражаются от стен. Весь дом спит — еще бы, уже поздно. Завтра рано просыпаться на дежурство. Приеду на практику в сегодняшней одежде — дам пищу для сплетен. Шикарно. Хотя какие сплетни, если у меня есть официальный жених и кольцо на пальце? Жених, у которого точно что-то было с моей старшей сестрой. Кай замирает перед дверью, достает ключ из кармана и щелкает замком. В его квартире пахнет стиральным порошком и ароматическими палочками с сандалом. Тяжелый аромат какой-то, мне не нравится. Кошки трутся о ноги Кая. Тот приседает и чешет каждую за ухом — я уверена, что на его лице улыбка, но когда он поворачивается ко мне, выражение его лица непроницаемо. Я снимаю туфли. Пол неожиданно теплый. — У нас с Маринетт ничего не было, — Кай останавливается, оборачиваясь ко мне в дверном проеме гостиной. Никто из нас не включает свет, и я тупо таращусь на мужчину, — наша с ней помолвка была необходимой для бизнеса родителей, ничего более. Твоя сестра мне даже не нравилась. — Но ты волновался за неё тогда, в больнице, — боже, я действительно звучу так жалко и так пискляво? Этот вопрос — уже за гранью добра и зла, это не должно меня интересовать, это… — А как бы ты себя чувствовала, облей себя кто-то кислотой только из-за того, что на его плече — не твоя Метка? Кай говорит это, не глядя на меня, и быстро уходит. Я остаюсь в коридоре — делать вид, что глажу кошку. Неловко. Вот и поговорили. Я даже не думала, что… Что он переживал из-за этого. Что он вообще мог из-за чего-то переживать. Я ложусь спать на кровати, а Кай и, как я подозреваю, коты — на диване. В общем-то, такой расклад меня более чем устраивает.

***

Мы с Каем прогуливаемся по торговому центру вот уже второй час. Акция «Давай-засветимся-на-людях-чтобы-нам-поверили» набирает обороты. Сентябрь в разгаре. Сегодня мы вроде как выбираем подарок на День Рождения друга Кая. Вроде как — потому что подарок уже час как выбран, и Кай уже указал и время, и дату, и адрес доставки, все оплатил и обо всем договорился. «Надо почаще появляться на публике, люди не верят в то, что мы пара. Если в выходной день прогуляемся по самому большому торговому центру города, попадем на чьи-то фото, кто-то выложит в соцсети вроде как случайно». Свезло же. На работе и в универе завал, так он еще и по торговым центрам таскает. В любом случае, сегодня мы с Каем явно идем на личный рекорд — за все это время ни одного язвительного слова, ни одного гневного взгляда, ни одной жестокой шутки. Он мне даже мороженое купил. С клубникой, черт подери. У Кая — невероятно, но факт — хорошее настроение. Не то чтобы он источал феромоны радости и дарил проходящим мимо детям шарики, но он несколько раз мне улыбается, а это — действительно нетипичное для него поведение. Мы почти не говорим, но неловкости будто бы нет. Это так странно и так непонятно, но я даже немного отвлекаюсь от работы и учебы, даже улыбаюсь, даже… — Будь я проклят, если это не Кай Данталиан и его очаровательная невеста! — голос позади, усиленный мощностью микрофона, заставляет меня дернуться от неожиданности и замереть, — что ж, какая удача! Мисс Андервуд, прекрасно выглядите. Кай останавливается, и у меня-то выбора особо нет. Прохожие мгновенно образуют вокруг нас небольшую толпу, с интересом нас разглядывая. Я перевожу на Кая красноречивый взгляд. Мужчина сжимает мой локоть — безотчетный в своем раздражении жест, который портит все сегодняшнее веселье — и смотрит на человека, стоящего чуть позади. Я следую его примеру. Я была хорошей дочкой, и урок «Полезные знакомые папы, с которыми нужно вести себя вежливо» в свое время выучила на отлично. Этот мужчина был среди первых, лицо которого мне пришлось запомнить. Джон Локк, индустрия развлечений, держит несколько клубов и элитных кафе в центре города. Стоит с микрофоном на постаменте перед небольшой группкой людей. Позади — фотографы и теряющаяся за кучей белых и красных воздушных шариков вывеска. Черт, угораздило же… Ненадолго ведь выбрались. А все ведь было так хорошо. — И в чем же удача, мистер Локк? Мы с женихом прогуливались, выбирали подарок для общего друга, — я натянуто улыбаюсь. В напряженном взгляде Кая, который он на меня бросает, проскальзывает одобрение. Я хорошо знаю свою роль. Я хорошо знаю, что стоит говорить, а чего не стоит. Не нужно меня недооценивать. — Новое кафе из моей сети открылось сегодня, — мистер Локк бесстыже улыбается, и я понимаю, что мы попали, — Могу рассказать о концепции, но это, в общем-то, кафе со столиками только на двоих. Для влюбленных. Я целый день лично отлавливаю парочки и прошу сфотографироваться под вывеской. Взаимодействие с клиентами — так это называют. Вас не затруднит немного помочь? — Нас? — почти смеюсь. Пальцы Кая предупреждающе сжимают мой локоть, и мужчина меня перебивает. — Не думаю, что… — Ну же. Вы ведь влюблены и уже обручены, ваши отношения с недавних пор — не секрет, как раньше, — мистер Локк лукаво щурится, — что вам стоит немного попозировать? Я не отберу много времени. Люди вокруг с интересом на нас смотрят. У кого-то в руках мелькает смартфон. Пока Кай, судя по лицу, думает над вежливым способом отказа, я принимаю решение. В конце концов, он сам хотел где-то засветиться — отличный шанс. Да и отец будет рад. — Вам невозможно отказать, — слабо улыбаюсь. Кай сбоку почти удивлен — точнее, лицо-то его абсолютно бесстрастно, а вот пальцы сжимаются на моей руке еще раз, — пойдем… милый. Мистер Локк улыбается.

***

— Нет-нет, не пойдет, — мистер Локк всплескивает руками, — совсем не то. Я понимаю, что это неловко и неудобно, но… Я закатываю глаза. Станиславский, мать его — не верит он. Мучает нас уже пару минут. Да на нас половина супермаркета глазеет. Все эти приемы и пресс-конференции — другое дело, там все как-то естественней, а сейчас я словно деревянная. Кай смотрит на Локка раздраженно. Тот кисло улыбается. Сам уже не рад, что нас позвал. Сама знаю. Мы выглядим, как чужие люди. Позировать на заказ я не умею и не умела — а толпа, которая смотрит на нас и тихо переговаривается, как-то не располагает к расслабленности. Я дико устала. Мы просто стоим рядом — рука Кая привычно у меня на талии, как на встречах и приемах, когда нас снимают, я чинно стою вполоборота к нему. Влюбленные так не делают. Вздох Кая крайне красноречивый. — Уточните, как именно нам позировать, чтобы вам понравилось? — спрашивает он у мужчины. Нотки в его голосе мне не особо по душе — он почти взбешен. — Естественней, — растягивает Локк губы в улыбке, — у вас же свадьба через пару месяцев. Естественней. Легче сказать, чем сделать. Кай с тихим вздохом кладет руку мне на плечо и чуть притягивает к себе. В его глазах холод и раздражение, но он улыбается. Подыграй мне. Я улыбаюсь ему слабо и почти вынужденно, поворачиваясь и легко, почти естественно накрывая его руку своей. Чтобы кольца в камеру видно было. У нас же свадьба через пару месяцев… — Уже лучше, — Локк подает кому-то знак, щелкает камера, вспышка на секунду ослепляет. Рука Кая сжимается на моем плече. Я недоуменно хмурюсь — снимок же есть уже, зачем он… Кай притягивает меня чуть ближе, я почти теряю равновесие от неожиданности. Мои руки безвольно опадают, и он тут же перехватывает их, сжимая запястья. Мне это не нравится. Хорошее настроение как рукой сняло. Его лицо очень близко. Пора уже прекращать. Пора уже… — Целуй её! — доносится сдавленное из толпы. Поднимается шум. Глаза Кая на секунду блестят плохо скрываемым бешенством. Пора прекращать. А потом он наклоняется и впивается в мои губы своими. Наш с Каем первый поцелуй. Ничего особенного, я к этому давно готова, и давно решила, что истерик устраивать не буду. Тем не менее, мне очень хочется вырваться, но я слышу, как щелкают камеры, Локк говорит что-то в микрофон, а рука Кая на моем плече сжимается до боли. Губы Кая на удивление теплые, но сухие настолько, что мне почти больно. Все его движения, его хватка на плече, его напор и его злое почти дыхание говорят об одном. Не смей. Не оставляет вариантов. Не оставляет выбора. Не оставляет воздуха. — Делай что-то, — зло выдыхает Кай в мои полураскрытые губы, пользуясь секундной паузой, — не стой, иначе испортишь все. И я делаю. Максимум, на какой я способна — повернуться к нему и положить руки на его плечи. Этого, судя по всему, достаточно — толпа вздыхает единым «а-ах». Кай целоваться однозначно умеет — у него явно в этом опыта больше, чем у меня, хотя и у меня он все же есть. Разница в девять лет — это вам не шутки. Слава богам, что делает мужчина это без языка, потому что иначе я бы точно его оттолкнула, не обращая внимания на камеры. Думаю, что кадр, наверное, уже давно есть. Я отстраняюсь первой. Едва удерживаюсь от того, чтобы не вытереть губы тут же. Едва удерживаюсь от того, чтобы не отступить. Локк улыбается и благодарит нас. Выхватываю из толпы такие же улыбающиеся лица. Кто-то аплодирует. Я чувствую себя опустошенной почему-то. Почему? Я знала, что рано или поздно придется это сделать. В общем-то, нам долго удавалось избегать подобных вещей. Но, тем не менее… Кай мягко направляет меня в сторону выхода из торгового центра. — Это было обязательно? — тихо произношу, стараясь не смотреть на Кая. Он абсолютно спокоен. Абсолютно невозмутим. Я так устала. — Думаешь, я бы сделал это без необходимости? — Кай поворачивается ко мне. Нечитаемый взгляд. Безразличие. — Нет, — естественно, я так не думаю. Ты же ничего не делаешь без необходимости и без тщательного анализа — это я уже успела усвоить. Ох, что-то мне не очень хорошо. — Вот и хорошо. Ты неплохо держалась. Поехали, отвезу тебя. Вот и славненько. Спасибо за усилия, давай больше никогда это не повторять. Почему-то противно и неприятно, и хочется завыть, уткнувшись лбом в стенку. Даже не от самого поцелуя, а от чего-то другого, чего-то… Я все же вытираю губы — поразительно долго держалась. Так по-детски. Потираю плечо и тащусь за Каем, отстраненно думая о том, что останется еще один синяк по его милости. Не умеет рассчитывать силу, надо же. А целоваться с ним больно. И физически, и морально.

***

Рина умеет целоваться. Понимаю это с неожиданным хладнокровием, сжимая её плечо и привлекая к себе чуть сильнее. Главное — не переборщить, а то с неё станется отстраниться прямо перед этими пираньями с камерами, и начать строить оскорбленную невинность. Рина умеет целоваться — к тому же, неплохо. Слабенько, конечно, немного неловко и как-то слишком мягко — приходится брать инициативу в свои руки. Рина умеет целоваться, и почти не мешкает. Её губы мягкие и податливые, нежные какие-то — почему-то мне казалось иначе. У неё на губах — привкус клубничного мороженного, которое я ей купил, чтобы она наконец-то улыбнулась. Потому что. Потому что мне не хочется, чтобы на случайных снимках у неё было такое лицо, будто бы она неделю не спала и две недели не ела. Потому что у неё в последнее время завалы на работе и в учебе, и, в принципе, это нормально — покупать мороженое, когда ты в торговом центре. Рина хорошо целуется. Сжимаю её плечо. Пару дней назад она сказала мне, что у неё никого не было, но на помидорах так не натренируешься, это точно. Сжимаю плечо сильнее. — Делай что-то, — отрываюсь от поцелуя на секунду, чтобы оценить обстановку. Она просто стоит, черт подери, как кукла, это вряд ли будет выглядеть на снимках хорошо, и это меня вдруг невероятно раздражает, — не стой, иначе испортишь все. Слушается. Через силу слушается, преодолевая какие-то внутренние сомнения, кладет мне руки на плечи и легко скользит пальцами по волосам на затылке. Не пошло, но это не выглядит безразличным, как то, что мы делали ранее. Она молодец. Быстро ориентируется. Умничка. Откуда она знает, что делать, если у неё никого не было? Хотя у нас разница в возрасте огромная, она уже не ребенок. Ничего удивительного в том, что девушка в девятнадцать умеет целоваться, нет и быть не может. Было бы странно, если бы наоборот. Впиваюсь в её плечо настолько сильно, что у неё дыхание сбивается. Ослабляю хватку. Отпускаю. На её лице выражение настолько неживое, что я боюсь, как бы она не сделала чего. Не залепила пощечину, к примеру, не оттолкнула, не отвернулась. Спустя несколько секунд она берет себя в руки. Прогресс налицо — раньше от неё этого было не добиться. Она молодец. Она смотрит на меня. Её рука слабо дергается, но она стоит на месте и ждет, пока все это закончится. Безвольно. Тихо. Уперев взгляд куда-то в мое плечо. Улюлюкающая толпа бесит. Локк — этот шут, который выперся на эту церемонию сам непонятно зачем — раздражает. Рина отводит взгляд. Это почему-то раздражает тоже. Будто бы мученица какая-то. Будто бы не знала, что так будет. Будто бы не думала о том, что нам придется. Поспешно утаскиваю её, пока лицо не стало совсем уж кислым. Идем к выходу — я краем глаза слежу за тем, как она кусает губы, стараясь держаться подальше от меня. Будто бы я её принуждаю. — Это было обязательно? — усталая покорность в голосе раздражает сильнее, чем ожидаемое возмущение. Я уже понял, что тебе отвратителен, не надо лишний раз мне это демонстрировать. Нет, черт подери, мне просто захотелось — что ты хочешь услышать? Естественно, обязательно — будто бы мне это нравится, будто бы мне хочется, чтобы человек, которого я целую, потом смотрел на меня вот такими вот глазами олененка Бэмби. Будто бы я тебя изнасиловал только что. — Думаешь, я бы сделал это без необходимости? — цежу, поворачиваясь к ней все же. Наивная маленькая девчонка, которая не видит грани между тем, что надо, и тем, что не надо. Наивная маленькая девчонка, которая думает, что кому-то есть дело до того, нравится ей или нет целоваться с тридцатилетним почти-что-мужем, по отношению к которому она даже на ненависть не способна. — Нет, — слабо, да какого ж черта ты говоришь так слабо, все уже поняли, насколько тебе неприятно, кончай ломать комедию, мы — взрослые люди, но кто научил тебя так хорошо целоваться, невестушка? — Вот и хорошо. Ты неплохо держалась. Поехали, отвезу тебя. Краем глаза замечаю, как Рина украдкой вытирает губы тыльной стороной ладони. Одолжить антисептик? Может, в туалет провести? Бесит, бесит, как же бесит. Плечо почему-то ноет. Задумчиво потираю его и некстати думаю о том, что у Рины, наверное, на этом же месте будет огромный синяк. Черт, как же ноет плечо, а еще что-то внутри — неприятное и надоедливое до жути. Что-то мерзкое, что-то противоестественное, и что-то… Кто научил её целоваться?