Контракт

— Замечательные фото, — фыркает Мари, размахивая у меня перед лицом телефоном, — сколько страсти, сколько любви! — Не издевайся, — отвожу взгляд. Хватит, жизнь поиздевалась, кто же знал, что эти фото чуть ли не вирусными станут, — страсти и любви там нет, и ты прекрасно знаешь. — Знаю ли… — пожимает плечами Мари, — просто налюбоваться не могу. — Не отвлекайся, я тебя позвала не для того, чтобы обсуждать свои отношения с Каем, — бурчу я, — помоги коробки разобрать. Если не хочешь помогать — иди домой, у меня смена через час, надо выходить. — А что, есть что обсуждать? Давай называть вещи своими именами — это уже не совсем договорная помолвка. Потому что, судя по фото, у вас прогресс, — иногда Мари хочется придушить за умение слышать мои слова выборочно, но сейчас я слишком для этого устала, поэтому просто качаю головой. Эти фото. Лучше, чем я предполагала. Как только их публикуют на каком-то портале светских новостей, Мари тут же прибегает ко мне под предлогом помощи с вещами. Ко мне — значит, в небольшую квартирку, которую я сняла в начале осени, чтобы быть поближе к институту и к больнице. Все же, сентябрь — новой нагрузки больше, и доезжать до дома почти за два часа как-то напряжно. Мне честно не до обсуждений того, как Кай поцеловал меня два дня назад. Я не хочу это обсуждать, а еще едва не раздеваюсь перед сестрой, чтобы доказать ей, что единственные отметины, которые у меня могут быть из-за Кая — четкие синяки на плечах. Синяк, кстати, сильно болит — вроде бы, так быть не должно, но мне не до этого, в общем-то. — Значит, ты — мазохистка, а он — садист, — коротко изрекает Мари, разглядывая мое плечо, — да-да, стоило ожидать. Я со стоном роняю голову на сложенные руки. Мари прекрасно знает, что в последние пару недель я на пределе уже — жру ибупрофен ведрами, потому что голова болит немилосердно, постоянно пью отвратительно черный, но зато бодрящий до ужаса кофе а-ля Кай. Сплю по пару часов в сутки — дали дополнительные смены в больнице. А еще даже не сессия. Два дня абсолютной тишины со стороны Кая настораживают. Никаких «я заберу тебя туда-то», никаких «поехали на прием к тому-то» после того дня в торговом центре. Нарушать молчание первой не хочется — тем более, видит Бог, мне и так нехорошо уже от всего, а тут еще Кай. Как кандидатура для выслушивания жалоб на жизнь Кай не рассматривается вообще. В конце концов, даже если бы мне пришла в голову блажь поговорить с ним о том, что в последнее время все как-то из рук валится… Мы расстались тогда, два дня назад, не очень хорошо. Кай был явно раздражен, а мне просто дурно было от происходящего, голова снова начинала болеть, да и сам факт того, что меня целуют без разрешения и одобрения, как-то не внушал воодушевления. К концу поездки до моей больницы Кай за каким-то хреном снова съехал с «Рины» на «Катарину». Мы даже не попрощались — я просто выскочила наружу из машины. Приплыли. Два с лишним месяца коту под хвост. Почему-то досадно. Будем называть вещи своими именами — отвратительного и холодного Кая мне терять почему-то совсем не хочется, но метка на мне так и не появляется — это значит, что никакой влюбленности нет и быть не может. Что же тогда?.. Мари молча пьет чай и сверлит меня взглядом. Спустя полчаса я уже поспешно надеваю легкий серый плащ и феерически спотыкаюсь, пытаясь одновременно натянуть ботинок и его же зашнуровать. — Совсем себя не бережешь, — сокрушается Мари, вставая и помогая мне застегнуть плащ. Дергаюсь, но позволяю ей продеть последнюю пуговицу в петлю, — мешки под глазами, усталая, дерганная. Если дело в Кае… — Дело не в Кае, — отрезаю я, бросая взгляд на зонтик. Вроде бы обещали дождь, — Кай просто поцеловал меня. Это должно было произойти рано или поздно, мы обручены. — У нас за три года так и не произошло, — задумчиво произносит Мари. — Ты немногое потеряла, он не ас, — бурчу я, — мне пора. Сегодня ночная смена, так что… — Откажись от ночных, не глупи, — Мари ловит меня за рукав, и я морщусь от боли в плече, — ты же будущий врач, ты знаешь, что это до добра не доведет. — Пока, Мари. Дверь хлопает, отрезая меня от сестры. Знает, где запасной ключ, и сама за собой закроет, когда уйдет. В голове пусто и непонятно. Странное ощущение — будто бы зависла в неприятном теплом киселе. Может, заболеваю? Может, устала? Я не понимаю. Ничего не понимаю.

***

Все случается как-то слишком резко и слишком неожиданно. Не то чтобы о таком предупреждали заранее, но… Девочка, поступившая к нам пару часов назад с обычным, но неприятным переломом, умирает на больничном столе, пока её ногу складывают по частям, как паззл. Моя роль в этой операции, в общем-то, заключается в том, чтобы просто следить за показателями и говорить устало-безразличное «давление в норме, пульс в норме». Это — моя первая операция, я ведь даже не интерн — но в ночные смены людей всегда не хватает. Давление сначала в норме, а потом как-то резко — не очень. Врачи ничего не успевают сделать, хотя и пытаются изо всех сил. Просто сердцебиение было — а вот теперь оно зашкаливает — а вот теперь его и вовсе нет. Адреналин. Двести, триста, разряд — ничего не происходит. — Попытки реанимации безуспешны. Время смерти — двадцать три тридцать семь, — тихо говорит кто-то позади меня, — покиньте помещение. Мы ничего не смогли сделать, ребята, мне очень жаль. Все выходят, тихо и подавлено переговариваясь. Хирург, ассистент, анестезиолог, я. Я тащусь в конце, мою руки, думая о том, кто скажет её родителям, которые даже не сомневались, давая согласие на операцию, что все будет хорошо. В конце концов, просто перелом. Врачи обсуждают что-то тихо. Кто брал аллергопробы, сколько ввели адреналина, кто занимался анестезией и что-то про анамнез. Я думаю про девочку. С ужасом понимаю, что не помню её имени, а потом вспоминаю. Карли. Она один раз проснулась, пока мы разбирались с анализами — всего на пару минут. У неё были красивые синие глаза и нос на редкость правильной формы. Она была бледной и усталой, но улыбнулась, когда мать потрепала её по щеке. Кто скажет её родителям? — Андервуд, такое случается, — ассистент хирурга останавливается рядом со мной, когда я замираю перед дверью, — мы ничего не могли сделать. — Да, — эхом отзываюсь я, — не могли. — Возьми кофе, отдохни, — почти ласково говорит мужчина и треплет меня по больному плечу, — не стой здесь. С документами разберутся. Я киваю и выхожу из операционной, деревянно переставляя ноги. Сегодня в приемном покое дежурила я. Сегодня я принимала больных из скорой. Сегодня я — именно я записывала в карточку девочки то, что диктовал доктор, и я провожала её родителей в коридор. Бедный доктор Джакометти. Наверное, это — его обязанность, раз он руководил операцией. Мы же даже не успели понять, что произошло. Я никогда не сообщала никому о смерти пациентов, потому что пациентов-то собственных у меня не было. Я замираю, издалека глядя на то, как доктор Джакометти подходит к родителям и кладет руку на плечо матери. Секунда, две… Меня мутит. Я отворачиваюсь, но успеваю заметить то, что будет стоять перед моими глазами еще очень-очень долго. Лицо матери искажается. Никогда такого не видела — никогда за всю свою недолгую жизнь не видела такой гримасы боли. Отец качает головой неверяще. Я слышу всхлипы, и меня натурально корежит, валит на части, потому что так не должно было быть. Что им говорит доктор, я не слышу и слышать не хочу. Нам очень жаль, мы сделали, что могли, примите наши соболезнования. Безликое «мы», только что так или иначе убившее вашу дочь, сочувствует. — Рина, вот ты где, — судя по лицу Робби, моего куратора и бывшего выпускника нашего института, он уже в курсе дела, поэтому так целенаправленно выскальзывает из-за поворота, — пойдем отсюда, не стой столбом. На тебе лица нет. Как ты себя чувствуешь? — Она умерла, — сообщаю я, чувствуя, как Робби вцепляется в мой рукав требовательно, — просто так. — Мне очень жаль, — Робби качает головой, приобнимая меня за плечи и ведя в сторону комнаты отдыха. От этого мне почему-то не очень хорошо, и я чуть дергаюсь, — но такое случается. Мы позже выясним причину. Тебе стоит присесть, Рина. Рина! Смотри на меня. Рина! Черт, да что… В голосе Робби — волнение, и слова, которые он говорит, вскоре сплетаются у меня в голове в досадный фоновый шум. Я чувствую, как внутри что-то нарастает — что-то горячее, неприятное и кричащее, визжащее во всех возможных октавах. — Оставь меня, — шепчу, чувствуя, как ноги подгибаются, — оставь меня, пожалуйста, одну, у меня болит плечо. А потом все вокруг темнеет.

***

Просыпаюсь я от резкого запаха нашатыря. Меня мутит, голова раскалывается, во рту противное ощущение какой-то металлической горечи. Отстраняюсь — и меня вежливо, но твердо удерживают на месте. — Сиди на месте, — голос Робби усталый и взволнованный, — а то снова упадешь. Ты бледная, как смерть. Смерть. Я коротко вздыхаю, открывая глаза и глядя на Робби осуждающе. — Извини, — мужчина поджимает губы, — ты как? — Нормально, — бурчу. Надо экономить силы. На самом деле я — противоположность нормальному, но кому какое дело. Робби тактично молчит, превращая две или три минуты в неловко растянутую вечность. Мне не хочется говорить, не хочется объяснять, что перед глазами все еще лицо той девочки, а в ушах — монотонный писк приборов, когда сердце перестает биться. Робби предлагает взять что-то поесть и тут же уходит. Сомневаюсь, что еда надолго во мне задержится — меня мутит, голова раскалывается, да и идти я сейчас точно не смогу. По-хорошему надо бы выпить сладкого сока или съесть немного шоколада — поможет при пониженном давлении. Приходит дежурная медсестра и забирает меня в комнату отдыха, как ребенка. Наливает горячего чаю с сахаром, с видом инквизитора достает прибор для измерения давления и — наконец-то! — таблетку ибупрофена. Благодаренье небесам. Боль в плече немного отступает. Надо бы врачу показаться, наверное. Я и сама не замечаю, когда начинаю плакать — где-то между приходом Робби и полуночью. В итоге я беззвучно рыдаю, уткнувшись в колени носом, пока медсестра качает головой, наливая в стакан воды и капая туда успокоительного, а Робби неловко застывает рядом. Звонит мой мобильный. — Возьмешь? — Робби кивает на сумку. Я качаю головой — только разговоров с Мари сейчас не хватало, а кто еще звонит в полночь, пока я работаю? Робби вздыхает и кивает еще раз. Звонок обрывается и тут же повторяется снова. Я морщусь. Голова понемногу перестает болеть, слезы высыхают солеными дорожками на щеках. — Думаю, это важно, — осторожно замечает Робби. Я качаю головой: — Хочешь — возьми ты. Робби с сомнением смотрит на меня, а затем на телефон. Когда он звонит в третий раз, мужчина все же не выдерживает и снимает трубку. — Алло, телефон Рины Андервуд, — как можно оптимистичнее сообщает Робби, — извините, она сейчас не… Робби замолкает. Я смотрю на его лицо, а парень переводит на меня удивленный взгляд. Ну что там еще, хочется заорать мне, что там еще произошло? — Она не может подойти к телефону, — упорно повторяет Робби. Пауза, — не совсем. Длинная пауза длинною в жизнь. Я понимаю, что там вряд ли Мари. — Слушайте, я не… — Робби резко осекается. — Кто там? — не выдерживаю я. — Я понимаю, но… — Робби переводит на меня обеспокоенный взгляд, — она упала в обморок… Я молча встаю, игнорируя возмущенную медсестру, подхожу к Робби и беру трубку. В ней — голос Кая, который как раз заканчивает свою тираду: — … и если вы сейчас же не объясните, что произошло… — Это я, — коротко прерываю его, чувствуя, как голос предательски ломается, — все в порядке. — Говори адрес больницы, — тихо произносит Кай после небольшой паузы, — я тебя заберу. — Нет необходимости, — черт, да что же с моим голосом, что же такое, и почему по щекам снова катятся слезы? Успокойся, успокойся, успокойся… — Адрес, — в голосе Кая сталь, — иначе я позвоню твоему отцу, чтобы спросить у него. Хочется заорать на него, но вместо этого я почему-то просто тихонько всхлипываю в трубку. И все бы ничего, но Кай ровно за секунду до этого почему-то затихает, да и вокруг меня воцарилась тишина. Он точно слышал. Точно слышал, что я плачу. — Рина, — неожиданно мягко произносит Кай, — Рина, пожалуйста, успокойся. И в этом «Рина, пожалуйста» есть что-то, что заставляет меня всхлипнуть еще раз. А потом еще и еще. Я молча передаю трубку Робби. Тот называет адрес, и затем передает телефон обратно. Я удивленно прикладываю трубку к уху. — Это ты? — Кай, судя по всему, уже вышел на улицу — я слышу шум дороги. Я издаю сдавленное «угу». Кай вздыхает, молчит — слишком долго, так долго, что точно успевает сделать правильные выводы по поводу моего тяжелого дыхания и сопения. — Кай? — Дождись меня, пожалуйста, — коротко говорит мужчина, — и не плачь, пока я не приеду. — Спасибо, — выдыхаю в трубку, которая за миг до этого разрывается неожиданно громкими гудками. Остается только ждать. И не обращать внимания на то, что «не плачь, пока я не приеду» звучит как-то странно.

***

Когда приезжает Кай, все вроде как уже почти нормально — я съедаю шоколадную конфету и пью черный кофе с коньяком мелкими глотками. Робби сидит рядом, положив руку мне на плечо, и я выдерживаю ровно несколько минут, а затем неприятная боль пробивается даже сквозь пелену обезболивающего. Мне сейчас не до этого. Робби достаточно строго меня вычитывает — я и слова не могу вставить. — Я даже не просил об этом, клянусь. Миссис Чемберс сама сняла завтра тебя со смены. Сказала, что тебе надо отдохнуть. Скажи мне, как так получилось, что у тебя почти все — ночные? Я проверил твой график, и… — Слушай, у меня синяк на плече, поэтому… — начинаю было я, но меня прерывают. — Рина, — голос в дверях заставляет меня дернуться. Я поднимаю взгляд. Кай взъерошенный какой-то, и — боже мой — испуганный? Входит в кабинет без приглашения, бросает на тут же отстранившегося от меня Робби раздраженный взгляд и останавливается напротив меня. Пытливо заглядывает в глаза, и я почти способна выдержать взгляд. За мужчиной семенит дежурная медсестра. — Не стоило тебе… — начинаю было я, но Кай качает головой и перебивает меня, не сводя с моего лица изучающего взгляда: — Что произошло? Только сейчас замечаю, что свитер Кая весь мокрый какой-то. Точно — на улице дождь, а я и не заметила. Он без зонтика, что ли? Разве не на машине?.. — Упала в обморок, — неуверенно начинает Робби, — у нас тут произошел инцидент с пациенткой… Я фыркаю, качая головой и чувствуя, как на глазах снова (снова!) закипают злые слезы. Кай недоуменно смотрит на меня, прищурившись. Инцидент с пациенткой — вот как он это назвал. Инцидент с пациенткой. Я опускаю глаза и перебиваю его: — Она умерла. Это был не инцидент и не происшествие, а смерть. Давайте называть вещи своими именами. В кабинете воцаряется тишина, которую почти сразу же разбивает нервный голос медсестры: — Обморок произошел, скорее всего, от переутомления и постоянного напряжения. У Рины пониженное давление, судя по всему, она мало спит и нерегулярно питается, кроме того, постоянные нагрузки и ночные смены… Хватит. Хватит, хватит, хватит, пожалуйста. Замолчите. Дело не в этом. Дело совсем не в этом. — Достаточно, — Кай следит за выражением моего лица и каким-то шестым чувством, похоже, ощущает, что я сейчас снова расплачусь, — достаточно. Рина, поехали, я отвезу тебя домой. Я качаю головой. Ехать сейчас в пустую квартиру, в которой даже вещи не разобраны — смерти подобно. — Я не… — рвано выдыхаю. Кай склоняет голову, кивая, — не хочу оставаться одна. Кай вздыхает. Легко кивает и сжимает мою руку в своей — холодные пальцы не позволяют мне выдернуть ладонь и прижать её к лицу. Жест утешения для публики? Не сейчас, пожалуйста, не сейчас. Сыта по горло этой показухой. — Я могу позвонить Мари, — вопросительно тянет он. — Не надо Мари, — шумное сочувствие сестры было бы сейчас явно лишним. Я качаю головой. Как же я устала, как же устала… — Рина, ты можешь остаться здесь, — мягко говорит Робби сбоку, — я присмотрю. Прежде чем я успеваю что-то сказать, Кай вскидывает брови и переводит на парня холодный взгляд. — Никто нигде не останется. Я забираю свою невесту к себе домой. — Она что, вещь, чтобы её забирать? — Робби фыркает и встает, — Тем более, здесь ей помогут, если снова станет плохо. Воу. Не в бровь, а в глаз — собственническое отношение Кая ко мне только что вылезло ему боком. Несколько секунд мне кажется, что Кай не сдержится. Он и выглядит так — брови нахмурены, пальцы сжаты. Его рука все еще сжимает мою — теперь не утешая, а почти до боли. Да что ж у него за проблемы-то с контролем над эмоциями резко начались? — Кай, — резко говорю я, вдохнув воздух сквозь сжатые зубы. Мужчина переводит на меня стеклянный какой-то взгляд. Затем медленно опускает глаза вниз, на наши руки. Я собираюсь сказать ему, чтобы он отпустил. Я собираюсь сказать ему, что хватит уже ломать комедию, и спросить, зачем он здесь. Собираюсь сказать ему, что переживать такое в одиночестве гораздо лучше, чем рядом с ним — безразличным и холодным в последнее время. Вместо этого я сжимаю его руки в ответ, чувствуя взгляд Робби, и говорю совершенно другое: — Ты разрешишь мне сегодня переночевать у тебя? Взгляд Кая смягчается. Совсем ненадолго, но мне достаточно. Я привыкла, что он улыбается одними губами, оставляя глаза холодными и безэмоциональными. Но сейчас почему-то наоборот. — Конечно.

***

На улице действительно бушует дождь. Пока я собираю вещи, Кай выходит на улицу, и я присоединяюсь к нему спустя несколько секунд. Мы вместе ждем такси. Кай поджигает сигарету и затягивается. «Вообще-то, там табличка, запрещающая курить», — хочется сказать мне. Вместо этого я говорю совершенно другое: — Тебе не стоило приезжать в такое время, уже слишком поздно. Кай бросает на меня взгляд сверху вниз и хрипло смеется. Ничего не говорит. — Извини, — произношу я. Я не знаю, за что я извиняюсь, но почему-то хочется говорить, и я говорю, говорю-говорю, не могу остановиться, потому что стены больницы позади страшно давят, и мне все кажется, что на меня из окна смотрят, — извини, что пришлось приехать — я это хотела сказать. Я могла бы добраться и сама, если честно, и если тебе не хочется, то… — Рина, — голос Кая почти недоуменный, — что ты… — Просто… сегодня все как-то навалилось, — мне кажется, что необходимость говорить у меня сейчас просто физическая, — и ночная смена, и усталость, и бессонница… и… и эта девочка… она поступила к нам с переломом ноги, а потом вдруг… никто не знает, почему. Я принимала её и заполняла карточку, я следила за приборами, и я пообещала её родителям, что все будет хорошо, а потом её сердце… сердце… Я зажимаю рот ладонью. Боюсь поднять взгляд на Кая, который все это время просто стоит молча. Поздравляю, солнышко мое. Это истерика. Первая в жизни по-настоящему жуткая истерика, когда слова не остановить, а дыхание перехватывает. Слезы текут по щекам, и мне кажется, что если я сейчас вдохну, то это будет самый ужасный и отвратительный всхлип в истории человечества. — Боже, — шепчу я, наконец-то поднимая глаза на мужчину, — извини, пожалуйста. Кай смотрит на меня, и у меня дыхание перехватывает от этого взгляда. Сочувствующий. У Кая — ледяного и холодного — взгляд такой понимающий и сочувствующий, что я даже вздыхаю испуганно. — Ты… — бормочу, утирая щеки рукавом плаща, — ты в порядке? Кай снова смеется этим странным хриплым смехом. Смеется, качает головой и делает то, чего я вообще ну никак не ожидаю — шагает вперед и очень даже резко притягивает меня к себе, да так, что я утыкаюсь носом прямо в его все еще мокрый свитер. В голове пусто. В горле пересохло. Кай обнимает меня, обхватив мои плечи руками, и мне не больно почему-то впервые за несколько дней. Кай дышит — тяжело и устало, успокаивающе. — Я не очень хорошо умею утешать, — тихо и размеренно, слишком уж размеренно говорит Кай, сжимая мои плечи, пока я вдыхаю запах сигарет, — и никогда, если честно, не бывал в подобной ситуации. Но у тебя есть полное право горевать, так что не надо извиняться за то, что ты ведешь себя, как человек. Если хочешь, мы поговорим об этом позже, когда ты немного успокоишься. Если не хочешь — не будем говорить ни о чем. А пока просто поплачь, если нужно, пока никто не видит. И я плачу. Плачу, пока не подъезжает такси, плачу, уцепившись в свитер Кая пальцами и всхлипывая, плачу, слушая, как немилосердно бьет по крыше больницы на редкость холодный дождь. Кай не говорит, что все будет хорошо, не говорит вообще ничего — просто едва ощутимо поглаживает мою спину и время от времени вздыхает. Очередной вздох кажется мне почему-то уж слишком тяжелым, поэтому я неловко отстраняюсь. Лицо Кая какое-то слишком бледное и слишком напряженное, и мне это не особо нравится — он зажигает еще одну сигарету и опирается на стену. Закрывает глаза на секунду. Что такое? Когда подъезжает такси, я уже успокаиваюсь, хотя лицо, наверное, распухло и покраснело. Кай садится на заднее сидение рядом со мной, а не на переднее к водителю, и это я расцениваю почему-то как хороший знак. По дороге к дому мы молчим — Кай расслабленно откидывается назад и закрывает глаза, а я сворачиваюсь в клубочек у окна и смотрю на дождь. Квартира Кая кажется сегодня почему-то на редкость уютной. — Я могу воспользоваться душем? — наглость включаю с порога, потому что окончательно успокоиться смогу только одна-одинешенька, пока вода шумит, и никто не задает лишних вопросов. — Конечно, — Кай замирает как-то напряженно, и я никак не могу понять причины — сегодня он какой-то одновременно и зажатый, и на редкость по-новому расслабленный, — вот только одежда… О. Вот только одежда. Кай милостиво избавляет меня от необходимости просить еще и об этом. — Я принесу чистую рубашку. — Спасибо. Я хочу вложить в это «спасибо» что-то несравненно большее, чем обычную благодарность — прежде всего за то, что он не задает вопросов. Во вторую очередь — за то, что находится рядом. Впервые за последние месяцы я рада тому, что Кай молчит. Будем называть вещи своими именами — сегодня я рада тому, что Кай — это Кай. В душе я — вот неожиданность — в последний раз растекаюсь солеными и уже неприятными какими-то, пустыми слезами. Больше плакать не хочется, взамен приходит сосущее под ложечкой осознание произошедшего. Неожиданно, но горячий душ идет мне на пользу — я чувствую себя чуть бодрее. Натягиваю рубашку Кая, морщась от боли в плече — Кай будто бы специально выбирал самую широкую и большую, потому что мне она почти что по колено. В другой ситуации я смутилась бы, в другой ситуации я бы, скорее всего, надела собственную одежду — но сейчас абсолютно все равно. — Душ свободен, — бросаю, выползая из ванной и запахиваясь в рубашку посильнее. Хотя, в конце концов, Каю же давно не девятнадцать, как мне, и девушек он, скорее всего, видел во всех возможных ракурсах, и в рубашках, и без. Эта мысль не вызывает ни отторжения, ни отвращения — воспринимается, как факт. Кай проходит мимо меня и вдруг задерживается в двух шагах, глядя куда-то под ноги. Я автоматически опускаю глаза. Ах, да. Метка на лодыжке. Моя, родная — обычный, совсем небольшой равнобедренный треугольник, перечеркнутый несколькими тонкими параллельными линиями. Не думаю, что у Кая когда-либо до этого был шанс её увидеть, да и зачем? — Она странная, — непонятно зачем сообщаю я. Тишину хочется разбавить, и я совершенно не знаю, как это делать правильно, — слишком незаметная, появится — не увидишь, как. Кай только фыркает, проходит мимо меня и щелкает замком двери. Я вообще не знаю, зачем я только что это ему сказала.

***

Пока Кай очень долго находится в душе, я слушаю звуки падающих капель и пытаюсь собрать мысли в кучу. Это у меня не получается, поэтому я делаю лучшее, на что способна в этой ситуации — засыпаю. Мне снится, что я оперирую девочку в совершенно пустой и почему-то старой операционной. Потом я превращаюсь в девочку, а она оперирует меня, ковыряясь в моих внутренностях, а потом меня оперирует Кай, и на его губах — холодная и хищная ухмылка. Потом Кай меня целует — во сне это кажется даже чем-то приятным. Потом Кай указывает на метку на моей лодыжке и говорит — «Слишком незаметная, появится — не увидишь, как». Потом меня бьет по лицу мама умершей девочки и говорит, что я во всем виновата, и мне за это расплачиваться. Потом мертвая девочка берет меня за руку, и мне чертовски холодно. А потом Кай меня будит — уже по-настоящему. Я рывком сажусь на кровати, мой взгляд блуждает, а дыхание никак не хочет приходить в норму. — Рина, — Кай сжимает мое предплечье, — Рина, ты кричала во сне. — Ты тоже, — перевожу на него испуганный взгляд, — ты тоже в моем сне кричал. Кай в свете луны из окна кажется очень бледным, предельно бледным, ужасно бледным, и он замирает на бесконечные несколько секунд, непонимающе глядя на меня, и мне почему-то на секунду очень хочется уткнуться лбом ему в грудь, как пару часов назад. — Ты будешь в порядке, если я уйду? — тихо спрашивает Кай, внимательно на меня глядя. И я честно хочу сказать, что буду, естественно, да и что вообще за блажь такая — просить кого-то побыть со мной только из-за того, что у меня ночной кошмар. Я честно хочу соврать. Будем называть вещи своими именами — у меня не получается. — Нет, — говорю я, и только после до меня доходит, что именно я говорю, — ты уйдешь? Кай смотрит на меня очень долго, невероятно долго, и я медленно осознаю то, что только что сказала. Кай смотрит и легко качает головой, а затем со вздохом забирается на кровать, перекатывается на противоположную сторону и закрывает глаза. — Спокойной ночи, — тихо говорит Кай. — Спокойной, — отзываюсь я и закрываю глаза.

***

Каю Данталиану двадцать восемь. У него свой бизнес, безразличные серые ледяные глаза, холодный голос, рост профессионального баскетболиста и поразительная привычка постоянно говорить обидные вещи, улыбаясь уголками губ. Иногда мне кажется, что Кай Данталиан меня ненавидит. Ненавидит вполне всерьез за то, что я порчу ему жизнь и за то, что я — это я, а не Мари или кто-то еще получше и повзрослее. За то, что я постоянно порчу все с феерической простотой, за то, что не могу и не хочу делать так, как делает он. Мне за это даже стыдно в какой-то мере. Я просыпаюсь от того, что мне очень жарко, и причину понимаю не сразу, а когда хочу перевернуться на другой бок или вообще встать и попить воды. Кай Данталиан обнимает меня во сне. Вот так вот просто — Кай, окончательно уснув, устроил свой правый локоть на моей талии, по-собственнически как-то руку положив на спину, а левую… А левую руку сжимают мои пальцы. Я взяла его за руку во сне. Взяла Кая за руку во сне. Все, это конец. Когда я дергаюсь, Кай прижимает меня к себе очень резко, обхватывая руками плечи. Это — проблема, потому что у меня изо рта вырывается удивленный вздох, который с вероятностью в пятьдесят процентов Кая тут же будит. Кай что-то сдавленно бормочет и утыкается носом в мои волосы. Я чувствую, как сквозь меня будто бы двести двадцать вольт пропускают. Будем называть вещи своими именами — я не испытываю отвращения или желания отстраниться. Плечо едва ощутимо покалывает. Кай спит, и я вдруг понимаю, что если разбужу его сейчас, буду последней сволочью, потому что со стороны Кая на кровати будильник тускло светится цифрами 5:08. Я понимаю, что ищу оправдания. Именно поэтому я вздыхаю, устраиваюсь поудобнее и закрываю глаза. Кай дышит тяжело и резко как-то, рвано. Что ему снится? О чем его кошмары? Просыпается ли он иногда по ночам точно так же, как и я, хватая ртом воздух? Поэтому он согласился побыть со мной? Поэтому… Хватка Кая стала уж слишком крепкой, и я осторожно высвобождаю одну руку, чтобы чуть отодвинуть мужчину в сторону. Только бы не разбудить, только бы… Как только я касаюсь плеча Кая, мужчина дергается, резко открывает глаза и моментально впивается в меня взглядом. Я понимаю, что пропала. Будем называть вещи своими именами — скорее всего, на плече у меня уже давно нет синяка.