Контракт

Врач слабо улыбается, и эта улыбка будто бы сирену в голове включает. — Мистер Данталиан, у вас Метка, — оптимистично сообщает он и улыбается еще раз. Умник, это я и так понял. Нечему радоваться. — Почему… — я облизываю сухие губы и прикрываю глаза, — почему она так сильно болит? — Ну, знаете, — врач снимает перчатки и неловко пожимает плечами, — это же как ветрянка — чем раньше заболеешь, тем легче. Вы, хочу я вам сказать, уникальный случай — почти тридцать лет, и только-только проявившаяся Метка… — Да, я знаю. Откидываюсь на спину. Чертова Катарина Андервуд — а кто же еще? Как, когда, зачем? Как она умудрилась? Я всего лишь поцеловал её на публику. Всего лишь, черт подери, поцеловал её. И вот результат — чертова Метка на половину плеча. Чертова болезненная Метка, разрывающая руку изнутри. — Она сильно болит, — цежу, вскидывая глаза на врача, — это значит, что… Вслух произнести это почему-то не получается. Я почти два дня терпел эту боль, чтобы не произносить очевидное вслух, два дня терпел, а больше не смог. Болезненная Метка — неразделенная Метка. Это знают все. Чертова. Катарина. Андервуд. Это — какая-то ошибка, что-то там перепутали, раз у меня — её Метка. Все сомнения исчезли — как только я увидел Метку, в голове возникло только одно имя, которое оттуда не вытравить — не убрать. Катарина. Катарина, Катарина, Катарина. — Не обязательно, мистер Данталиан, — врач качает головой, — возможно, у вас она просто проявилась чуть быстрее, чем… у вашей половинки. Метка — сугубо индивидуальное явление. Она отражает не только влюбленность и взаимность, но и другие чувства, которые вы испытываете — ревность, страх… — Достаточно, — прерываю его я. Я слышал достаточно, но почему-то уверен — дело не в моих чувствах, а в её. Точнее, в их отсутствии — разве может быть иначе? Я выхожу из больницы, по дороге проглотив сразу три таблетки обезболивающего. Мир вокруг накрывает странная пелена, и я курю, съежившись на лавке и чувствуя себя по меньшей мере жалким. Чертова Катарина Андервуд, которая просто так взяла и ворвалась в мою жизнь в этом дурацком канареечном платье и по колено в воде, которая просто взяла и уснула, пока я перекладывал бумажки на работе, нарисовав мой портрет. Чертова Катарина Андервуд, которая просто взяла и сказала во сне, съежившись на моем диване, четыре слова, которые что-то во мне перевернули и изменили раз и навсегда. «Мари подошла бы лучше». Я, в общем-то, был согласен. Ровно один поцелуй и болезненная до жути Метка понадобились мне для того, чтобы понять кое-что простое и понятное. Нет, не подошла бы. Никто бы лучше не подошел, пускай даже ты, Рина, меня и ненавидишь, пускай я тоже к тебе не испытываю — неожиданно — особой нежности. Любовь, она ведь не так ощущается, так что это точно чья-то ошибка. Наверное. — Алло, Питер, отгони мою машину с парковки у центральной больницы, — произношу я в трубку, вздыхая, — мне надо прогуляться. — Да, мистер Данталиан. Никаких вопросов — оно и к лучшему. Я и сам себе сейчас на вопросы ответить не смог бы, даже не самый простой — что теперь делать? Возможно, стоит ей сказать? — Эй, Рина, ты меня, конечно же, ненавидишь, но тут такое дело, у меня на плече твоя Метка, и она чертовски болит. Поэтому скажи, пожалуйста, у тебя ничего нового в последнее время? — тихо выдыхаю я, пряча телефон в карман, — Дожил, разговариваю сам с собой. Чертова Катарина Андервуд. Мы не общаемся уже два дня — а она даже не предпринимает попыток связаться. Она, если подумать, никогда первая не пишет и не звонит — да и должна ли? Я постоянно куда-то её забираю, к чему-то принуждаю. Она просто улыбается слабо и деревянно, просто делает, что велено. Отвечает на поцелуй, потому что я так сказал. Засыпает на диване у меня на работе, потому что у меня много дел, и, извини уж, но с театром не сложилось. Засыпает на диване у меня дома, потому что я привез её, не спросив. Вроде бы не против, но и не за. Рина, чего ты хочешь? Рина, ты меня ненавидишь? Тебе все равно? Тебе есть вообще дело до этого? Рина… Я запутался. Запутался дальше некуда. Пора бы признать. Телефон звонит, отрывая меня от раздумий. На несколько секунд я почти верю в то, что там — её номер, подписанный ни к чему не обязывающим «Рина». Ну, по крайней мере, с фамилией угадал. Вас вызывает Маринетт Андервуд. За три года помолвки Мари она в памяти моего телефона так и не стала, о чем я вдруг думаю с неожиданным смирением. Зачем мне звонит Маринетт в начало двенадцатого, я даже думать не хочу. — Алло, Кай? — голос Маринетт немного испуганный, — Ты… я даже не знаю, как бы это сказать… Я недоуменно щурюсь. Мне только Андервуд-старшей и её любви к долгим разговорам сейчас не хватало, и так душу кто-то словно бы выкручивает. — Говори, как есть, Маринетт, я немного занят. — Дело в Рине, — выдыхает Маринетт, и мне кажется, что внутри что-то нехорошо как-то дергается. — Что случилось? — я очень надеюсь на то, что еще не растерял способность придавать голосу безразличия, когда это необходимо, потому что сейчас не получается. Маринетт молчит невыносимо долго, а потом произносит: — Я беспокоюсь за неё. В последнее время… после того, как она съехала из дома и стала жить одна… В общем, она завалила себя работой и учебой, ночные смены через день, — Маринетт звучит обеспокоенно и серьезно чуть ли не впервые за время нашего знакомства, и я не могу и не хочу это игнорировать. Сжимаю трубку пальцами, — она меня не слушает, даже не думает о выходных или… — Я понял, — прикрываю глаза, садясь на скамейку, — ты хочешь, чтобы я прочел твоей сестре лекцию? — Нет, просто… я хочу, чтобы она услышала, что так нельзя, не только от меня, — тихо произносит Маринетт. Я криво улыбаюсь. — А почему её вообще должно волновать то, что я ей говорю? Маринетт молчит, и я хочу уже фыркнуть и попрощаться, когда она вдруг говорит: — С того, что она слишком рьяно доказывала мне обратное. Позвони ей, пожалуйста, и спроси, все ли хорошо. — Хорошо, — эхом откликаюсь я и ошарашенно слушаю гудки. Хорошо.

***

Решаюсь на звонок я спустя полчаса — и честно собираюсь позвать Рину завтра на ничего не значащий легкий обед, чтобы все рассказать. В конце концов, я — взрослый мужчина, и у меня нет времени мучиться сомнениями. Метка — не диагноз и не приговор, и я вполне смогу прожить и так. Гудки заканчиваются, и в трубку кто-то сразу же выпаливает — кто-то, чей голос мне знаком вот уже месяц как: — Алло, телефон Рины Андервуд, извините, она сейчас не… Несколько невыносимых мгновений я просто думаю о том, какого черта глубокой ночью по телефону моей невесты со мной говорит тот самый Робби. Потом я вспоминаю, что он — её коллега. Потом почему-то мне кажется, что это — не оправдание. — Дайте трубку Рине, — тихо произношу я. — Она не может подойти к телефону, — голос Робби напряжен. Я раздраженно фыркаю. — Она оставила свой телефон и ушла куда-то? — цежу я, зажигая сигарету. — Не совсем. Слушайте, я не… — Я хочу поговорить с Риной, а не с вами, — я выдыхаю в воздух сигаретный дым, — вы тратите мое время. — Я понимаю, но… — драматичная пауза, и я уже было набираю в легкие воздух, чтобы начать говорить серьезно и жестко, но Робби продолжает, и я чувствую, как скамейка куда-то уходит, — она упала в обморок… В обморок. Она упала в обморок. И он говорит об этом только сейчас? Я не помню, что говорю этому парню, не помню, чем угрожаю и сколько раз чертыхаюсь, но когда Рина выдыхает в трубку короткое «Это я, все в порядке», мне кажется, что я готов прямо сейчас взорваться от напряжения. — Говори адрес больницы, я тебя заберу, — произношу после невыносимой паузы. — Нет необходимости. Холодный нервный тон, дрожащий голос. Она сидит там с этим Робби, она упала в обморок и измучила себя работой и учебой, и, тем не менее… Нет необходимости. Это невероятно злит, до крика, до пальцев, впивающихся в ткань штанов в безотчетном жесте гнева. — Адрес, иначе я позвоню твоему отцу, чтобы спросить у него. Спустя миг я понимаю, что, скорее всего, переборщил. Спустя два слышу её короткий всхлип во внезапно воцарившейся тишине. Рина никогда не плакала при мне. Никогда — даже в больнице у Маринетт она просто сидела, бесконечно усталая и бледная, а после мучительных встреч и обидных слов, после часов натянутых улыбок она просто тяжело вздыхала и разводила руками. А сейчас она плачет. Тяжело дышит в трубку. От этого почему-то почти физически больно. — Рина, — как можно мягче произношу я, — Рина, пожалуйста, успокойся. Всхлип. Еще один. Шуршание в трубке, и голос Робби дважды повторяет адрес. Я бегу к дороге — Питер уже отогнал машину, быстрее будет поймать попутку. Начинается дождь. — Дай трубку Рине, — требую у Робби зачем-то. Тот подчиняется. Я молчу несколько секунд, ожидая, пока шуршание затихнет. — Это ты? — Кай? — голос Рины бесконечно усталый и тихий. — Дождись меня, пожалуйста, и не плачь, пока я не приеду, — тихо говорю я и бросаю трубку. Дождь лупит немилосердно. Не плачь, пока я не приеду, потому что я не хочу, чтобы тебя утешал кто-то еще. Потому что у меня на плече огнем горит твоя Метка, а это обязывает, знаешь ли. Потому что ты не имеешь права быть слабой, пока рядом нет меня.

***

Все мои призрачные надежды на то, что у Рины Метка тоже появилась, сгорают в адском пламени, потому что этот самый Робби — а кем еще может быть парень, сидящий рядом с девушкой и что-то ей тихо втолковывающий? — обнимает мою невесту совершенно не по-дружески, а ей абсолютно все равно. — Рина, — тихо произношу я. Девушка поднимает глаза. Абсолютно болезненный взгляд — я едва узнаю Рину в этой усталой, испуганной, заплаканной девушке. Тени под покрасневшими глазами, следы от слез на бледных щеках, чуть дрожащие руки… — Не стоило тебе… — тихо произносит девушка, фокусируя на мне взгляд, и мне хочется закричать на неё от глупого страха внутри. — Что произошло? — я подхожу к девушке и сажусь напротив. Она смотрит на меня долго, качает головой, прикрывает глаза на секунду. Её руки дрожат как-то слишком уж страшно, крупно, и на это жутко смотреть, и именно поэтому я скорее инстинктивно сжимаю её пальцы, будучи почти уверенным в том, что она сейчас выдернет руки. Она этого не делает, а только чуть прикрывает глаза. Насколько же ей хреново, раз даже нет сил сопротивляться? — Упала в обморок, у нас тут произошел инцидент с пациенткой… — подает голос Робби. Я не у тебя спрашивал, иди по своим делам, хочется сказать мне, и я почти говорю, но Рина резко прерывает разговор: — Она умерла. Это был не инцидент и не происшествие, а смерть. Давайте называть вещи своими именами. Девушка снова замолкает, как и все вокруг. Я безотчетно как-то сжимаю её руки чуть крепче. Медсестра пускается в путанные объяснения причин и следствий обморока Рины. Та выглядит совсем уж разбитой, слушая все это, и я не хочу видеть её такой, поэтому прошу медсестру замолчать, поймав недовольный взгляд Робби. Вот, значит, как. Ночные смены, нервы, недосып и недоедание. Ты же медик, хочется сказать мне, так почему довела себя до такого, зачем? В глазах Рины ответа я не нахожу — только плохо скрываемую усталость и боль. Тем не менее, домой она не хочет, и к Мари не хочет тоже — и я размышляю о том, стоит ли вообще предлагать свое общество как вариант, если ей сейчас даже родная сестра не нужна. Пока я размышляю, Робби действует. — Рина, ты можешь остаться здесь, я присмотрю. Черта с два ты за ней присмотришь, думаю я и поворачиваюсь к парню: — Никто нигде не останется. Я забираю свою невесту к себе домой. — Она что, вещь, чтобы её забирать? Тем более, здесь ей помогут, если снова станет плохо, — фыркает Робби, и мне хочется его ударить, хочется закричать на него и послать его куда подальше, потому что больше всего мне страшно, что Рина сейчас согласится. Нет, она не вещь, но я имею право, хочется сказать мне, а потом я вдруг задумываюсь — имею ли? — Кай, — резко произносит Рина. Я смотрю на нее, а затем вдруг понимаю, что все еще сжимаю её руки — и сжимаю так, что даже мне больно. Сейчас она мне об этом скажет. Сейчас Робби возьмет её за руку и отведет куда-то, и у меня не будет права и сил что-то сделать. — Ты разрешишь мне сегодня переночевать у тебя? — слабо улыбается Рина. В этот момент все встает на свои места. Метка перестает болеть, и начинает пощипывать мягким теплом. Рина слегка сжимает мои пальцы, мягко ослабляя мою сумасшедшую хватку. Я ошалело думаю о том, что я, похоже, действительно влип, раз никак не могу отпустить её руку. — Конечно.

***

Плечо снова болит, и я от этого, если честно, уже устал, но говорить об этом у меня права совсем нет, потому что у Рины, похоже, истерика. Она тяжело дышит и говорит-говорит-говорит, не в силах остановиться, и с каждым словом припечатывает меня к земле все сильнее и сильнее. Она рассказывает, как сначала все было хорошо, а потом хорошо быть перестало — и я думаю, что это до поразительного точно повторяет мою ситуацию. — Боже, извини пожалуйста, — шепчет Рина, поднимая на меня глаза, полные слез, — ты… ты в порядке? И я несколько секунд просто дар речи теряю. В порядке ли я? Вот же идиотка. Я делаю то, что должен был сделать уже давно, как хороший жених — я подхожу к Рине и обнимаю её. Обнимаю так, как умею — резко, грубовато немного — и устало кладу подбородок ей на макушку. От волос Рины пахнет больницей. Я говорю ей что-то, стараясь звучать уверенно и спокойно, стою, прижимая её к себе, а сам вдруг замечаю странное — плечо перестает болеть. Вообще перестает, будто бы Метки там и вовсе нет. Рина плачет, тихо вздрагивая. Я никогда в жизни никого не утешал, но сегодня можно, потому что все и так летит в тартарары, так почему бы и не обнять её, и не погладить по спине, и не закрыть глаза? Я вздыхаю. Что я делаю вообще? Взрослый человек, скоро двадцать девять лет — ловлю машину под дождем в полночь, только потому что, видите ли, Катарина Андервуд плачет. Будто бы почувствовав что-то, Рина отстраняется и слабо улыбается. Думаю некстати — если бы она была фарфоровой куклой, то сегодня на ней появилась бы первая трещина. Плечо мгновенно начинает болеть снова.

***

Рина выходит из душа, и у неё на лице гораздо больше эмоций, чем раньше — не может не радовать. Я собираюсь простоять под горячими струями как минимум час, потому что не помню, когда в последний раз так замерзал, когда в последний раз бегал по городу в мокром свитере и когда в последний раз так волновался — чертова связь соулмейтов творит что-то непонятное с моими эмоциями. К тому же, плечо болит невыносимо. К тому же, я очень устал. К тому же, на часах почти два. К тому же… Рина слабо улыбается, и я не могу сдержаться. Опускаю взгляд на её лодыжку и застываю, как вкопанный. Я ожидал этого, я знал это, но, тем не менее, вот вам приговор — на щиколотке у Рины такая же метка, как у меня на плече, точнее, наоборот. Тонкая, легкая, обычный треугольник и несколько линий, которые его перечеркивают. Могу повторить рисунок с закрытыми глазами. — Она странная, — говорит Рина и слабо улыбается, — слишком незаметная, появится — не увидишь, как. Ты издеваешься сейчас, хочется заорать мне. Ты, черт подери, издеваешься надо мной, потому что я уже третий день мучаюсь от того, насколько незаметно на мне проступает твоя метка. Я фыркаю и ухожу в душ. Знала бы ты.

***

Когда я выхожу из душа, чуть было там не уснув, Рина уже засыпает на моей кровати. Шанс поговорить уходит, так и не появившись — да и не время сейчас. Я ложусь на диване. Даже не успеваю уснуть — из комнаты доносится протяжный неприятный стон. Рина, оказывается, не только говорит во сне — она и кричать во сне умеет тоже. Сомневаюсь, стоит ли её будить, ровно до того момента, как с её губ срывается мое имя. — Кай, — стонет Рина в подушку полупридушенно, — нет, не надо, не надо… Кай! — Рина, — я трясу девушку за плечо, и та рывком садится на кровати. В её глазах — испуг, почти что отчаяние, — Рина, ты кричала во сне. — Ты тоже, — выдыхает она, — ты тоже в моем сне кричал. Рина выглядит сейчас почти ребенком. Широко распахнутые ореховые глаза, лихорадочно горящие румянцем щеки. Тени под глазами проступили так четко, что страшно даже. Рыжие волосы растрепались, она тяжело дышит и смотрит на меня так, будто бы я могу что-то сделать в этой ситуации. Рина даже не красивая. Черты лица у неё не такие правильные, не такие точеные, как у сестры. По коже рассыпаны веснушки, нос не правильный и прямой, а чуть вздернутый вверх, с легкой горбинкой. Рина даже не красивая — так, симпатичный потерянный ребенок с таким же детским страхом в глазах, и рядом с ней я чувствую себя почти бесконечно взрослым. Рина даже не красивая, но почему-то взгляд отводить не хочется. — Ты будешь в порядке, если я уйду? — тихо произношу в тяжелый воздух. — Нет, а ты уйдешь? — произносит Рина и тут же испуганно замирает. Я выдыхаю, осторожно присаживаясь на край кровати. Рина тяжело дышит, Рина устала и хочет спать. Я тоже хочу, но боль в плече меня добивает, и, судя по всему, есть только один выход из сложившейся ситуации, который никому не навредит. Я осторожно ложусь на край постели. — Спокойной ночи, — произношу, закрывая глаза и понимая, что вряд ли сегодня усну. — Спокойной, — бормочет Рина и засыпает спустя пару минут. Меня слегка морозит — похоже, заболеваю все же, как не вовремя. Одеяло не спасает, еще и плечо отвратительно ноет. Спустя полчаса я все же проваливаюсь в мутную дрему, и Рина почти уютно сопит где-то с другой стороны. Я не знаю, сколько времени проходит, прежде чем я сквозь сон понимаю, что мне стало как-то гораздо теплее, да и плечо почти не болит. Уютно потягиваюсь сквозь сон. Кое-что мешает. Кое-кто. Рина сопит уже гораздо ближе — она незаметно и уютно умостилась у меня под боком, уткнувшись носом в ключицу. Её пальцы слегка подрагивают, сжимая мою левую руку сквозь сон. Рина не говорит и не стонет, не плачет и не вздыхает. Она наконец-то спокойно спит. Она взяла меня за руку. Впервые за все это время сама взяла меня за руку — и то во сне. Что ты со мной делаешь, чертова Катарина Андервуд, устало думаю я, капитулируя. Дурная связь между соулмейтами, во всем виновата она. Ты ведь не первая девушка, с которой я сплю в одной кровати, и явно первая, с которой я действительно просто сплю. И именно тебя мне почему-то так чертовски страшно разбудить. Я устало обнимаю Рину и мысленно сдаюсь. Все, хватит. Как там она говорила — называть вещи своими именами? Отныне так и будет.

***

Метка вдруг перестает болеть вообще — очень резко, настолько, что я просыпаюсь. Просыпаюсь, открываю глаза и упираюсь взглядом прямо в глаза Рины. Рины, которая проснулась тоже. Рины, которая попыталась, очевидно, немного ослабить мою хватку, и совершенно неосознанно прикоснулась прямо к Метке. Рина смотрит на меня, прищурившись в предрассветных сумерках — немного удивленно, немного сонно, но не испуганно. Она вглядывается в мои глаза, и почему-то не спешит отстраняться. Я руки с её талии убирать тоже не спешу почему-то, и даже наоборот — чуть сжимаю их в подсознательном нежелании девушку куда-то отпускать. Пускай еще несколько секунд будет здесь. Потом подумаю о том, что все это значит, и как все это объяснить. Потом все свалю на эмоциональную нестабильность связи соулмейтов. Мы лежим, неловко как-то обнявшись, еще пару секунд. Рина едва слышно вздыхает, и её дыхание опаляет мои губы. Я опускаю глаза. Вспоминаю, как поцеловал её в торговом центре и как неожиданно осознал, что целоваться она умеет едва ли хуже меня. Мне вдруг хочется проверить правильность собственных воспоминаний. Просто хочется — и все тут. Никакого подтекста. Рина широко распахивает глаза, будто бы только что что-то осознала, до чего-то додумалась, поняла что-то. Мне очень хочется спросить, до чего она там додумалась, но еще сильнее мне хочется сейчас наклониться к её лицу. Пальцы Рины скользят по моему плечу едва ощутимо — она убирает руку. Я совсем не хочу, чтобы моя Метка снова начинала болеть. Совсем не хочу, чтобы рука Рины с моего плеча куда-то девалась. Именно поэтому, не осознавая толком, что делаю, я руку девушки перехватываю. — Извини, — зачем-то выдыхает Рина. — Хватит извиняться, — тихо произношу я, — лежи спокойно. И закрываю глаза.