Контракт

— Я люблю свою девушку, и я хочу, чтобы Рина официально стала моей как можно скорее, — улыбается Кай камерам, сжимая мою руку, — поэтому мы перенесли свадьбу на конец октября. Да, это неожиданно, но… — Вы хотели сказать — невесту? — подсказывает кто-то из толпы журналистов. — Простите? — Кай фокусирует взгляд на говорящем. — Любите свою невесту, — девушка с микрофоном улыбается. — Да, невесту, — Кай бросает на меня странный какой-то взгляд, — свою невесту. Я киваю-киваю-киваю, как китайский болванчик, как заведенная — Кай еще раз сжимает мою руку, возвращая к реальности, и я понимаю, что настала моя очередь говорить свою реплику. — Ну как тут откажешь, — лучезарно улыбаюсь я. Действительно, никак. Внутри все как-то гадко — я смотрю краем глаза на Кая, который что-то говорит журналистам, и не могу понять, как мы докатились до жизни такой. У меня — его Метка на плече вот уже вторую неделю, а он — ни сном, ни духом. Дата свадьбы — канун Дня Всех Святых. Бог знает, что там отцу в голову взбрело, но они с Каем перебросились несколькими фразами, покивали друг другу и согласились на том, что сыграть свадьбу раньше — очень даже выгодное изменение графика. Я думала, что у нас больше времени. Кай признается мне в любви на камеру, кривя губы и отводя взгляд до жути холодных серых глаз в сторону, и я не могу не думать о том, как сильно бы мне хотелось, чтобы он сделал это, когда камер рядом не будет, глядя мне в глаза, а не в объектив. Когда никого рядом не будет. «Я люблю свою девушку» — вроде бы ничего не значащая оговорка, но на самом-то деле… Я его невеста, но девушкой его мне быть как-то не довелось — и не особо хотелось. Я его люблю до отвратительной пустоты внутри, но он мне совершенно не нравится. Вот такие пироги.

***

На первом объявлении о переносе свадьбы я зачем-то целую Кая. Он просто говорит заранее заготовленные слова о том, как сильно меня любит, а я смотрю в его абсолютно безразличные глаза и почти его ненавижу за это. Раньше мне было все равно, а теперь как-то не очень — и, как только наступает мой черед петь дифирамбы великому и светлому, я просто наклоняюсь и целую Кая. Отчаянно, резко. Чтобы он наконец-то замолчал. Чтобы прекратил говорить все это лживое и ненастоящее. Губы Кая на вкус, как кофе. Я отстраняюсь слишком быстро и не смотрю на него. — Хороший ход, — шепчет мне Кай на ухо, когда мы выходим, и прикасается к плечу, от чего по телу ток проходит, — но лучше бы приберегла его для завтрашнего интервью. Мне очень гадко. Очень-очень. — Думаю, дважды использовать не стоит, — слабо улыбаюсь я. — Не стоит, — легко соглашается Кай.

***

Выходя с очередного интервью, я думаю, что где-то в моей генетике произошел сбой, или кто-то сверху очень круто посмеялся, потому что какой-то журналист с сальной ухмылкой ловит меня за руку, и мне от боли вдруг на стенку лезть хочется. Я вскрикиваю. Кай хмурится. — Споткнулась, — слабо улыбаюсь я. Кай кивает и отворачивается. Дистанция невыносима, и я схожу с ума прямо натурально — от боли в Метке, когда кто-то прикасается, от тока, который проходит по телу, когда прикасается Кай. От одиночества, от дикого желания написать ему как-то глубокой ночью, или позвонить и заорать в трубку «Я тебя люблю, чертов ты бесчувственный чурбан, как так получилось?». Как так получилось? Действительно, как? — Тебя отвезти? — Кай отлепляется от стенки у черного входа, когда я выхожу из съемочного павильона. Да, да, пожалуйста, отвези меня куда угодно, но подальше — хочется сказать мне, но я держусь и слабо улыбаюсь. — Нет, я на работу. — Ты в порядке? — спрашивает вдруг Кай. — Что? — сначала мне кажется, что я ослышалась. — Рина, — Кай смотрит в своей обыкновенной манере — глубоко и спокойно, — ты в порядке? — Да, — я не улыбаюсь. Я не в порядке. — Мне кажется, ты врешь.

***

Рина не в порядке. У Рины снова чертов испуг в глазах, и я не знаю, в моих ли силах его оттуда вытравить, и нужно ли мне это делать. У Рины шершавые, теплые и сухие губы, которыми она меня целует как-то раз, скрывая этот страх за дрожащими ресницами. Я говорю «хороший ход», но на самом деле ход отвратительный, потому что целует она меня совершенно не так, как тогда, в торговом центре, и мне бы так хотелось, чтобы она перед этим улыбнулась. Я не знаю, зачем она это делает — и знать причину мне не особо хочется, потому что «разве журналистам не понравится?» — недостаточно хорошее оправдание для меня. Для меня все вокруг недостаточно хорошо — потому что Метка сильно болит по вечерам, потому что по вечерам рядом со мной нет Рины. И мне не хочется, чтобы она была рядом, потому что это все усложняет, потому что она снова будет разгуливать по моей квартире в моей рубашке и улыбаться как-то потерянно, будто бы я её выгоняю. Если бы не этот чертов брачный контракт с Мари, этого бы не было. Это — факт. Я влюблен в Рину — и у меня на плече её чертова Метка. Это — факт. Рина не в порядке. Это — факт. Я схожу с ума, и это, блять, факт. — Я люблю свою девушку, — говорю я, и только после несмелого замечания очередной журналистки понимаю, как ошибся. Рина мне кто угодно, но не девушка. Я поворачиваюсь к ней — девушка бледно улыбается, рассеянно сжимая мою руку. Когда я был даже младше, чем она сейчас, уже понимал — нежное и уютное мне ни с кем и никогда не светит. Ну не подхожу я для этого, не умел так и учиться отчаянно не хотел. Нет во мне этого. Рина устало сжимает мою руку и говорит: — Ну как тут откажешь. И мне отвратительно и гадко, потому что отказаться она действительно не может. С ней что-то серьезно не так, и я почти уверен — из-за того, что свадьбу передвинули, она не особо радуется. И мне не стоит? Я жду Рину у выхода из помещения и даже не вздрагиваю, когда она появляется — какая-то усталая, истощенная, достающая наушники из кармана. Когда Рина смотрит на меня убитым взглядом и говорит, что она в порядке, я не могу сдержаться. — Мне кажется, что ты врешь. Рина вскидывает на меня усталый взгляд и слабо улыбается: — Мы с тобой в последнее время только этим и занимаемся. Нет, нет, нет — хочется сказать мне. — Да, — киваю я. Воцаряется тишина. — Я не жалуюсь тебе ни на что только из-за того, что сама тебе все это предложила, — вдруг тихо говорит Рина, и этот обреченный голос выбивает воздух из легких. — И сейчас об этом жалеешь, — косо усмехаюсь я. Рина вскидывает брови. Рина улыбается. — Не жалею. Если бы не этот чертов брачный контракт с Мари, этого бы не было. Это — факт. — Можно, я кое-что сделаю? — Рина делает в мою сторону неуверенный шаг. — Зависит от того, что ты… — я не успеваю закончить. Рина шагает еще и еще — а затем легко, слабо, едва ощутимо меня обнимает. И я честно в недоумении, но автоматически прижимаю её к себе в ответ. Сначала мне кажется, что это — её реакция на журналиста, которого я не заметил вовремя. Руки Рины сжимаются на моей спине. Это не учения, я повторяю, это не учения. Это Рина Андервуд меня обнимает. Сама. Просто так. — Ты не в порядке, — тихо говорю я, вдыхая запах её волос — аромат лекарств даже дорогие духи не перебивают полностью. Маленькая, усталая, хрупкая Катарина Андервуд. — Не в порядке, — отвечает Рина, — все сложно. Спасибо, что беспокоишься. — Можешь не верить, но я знаю, как бывает, когда все сложно, — сжимаю плечи Рины, и она как-то резко-доверчиво вскидывает лицо ко мне, — Рина, я… Глаза Рины напоминают о чем-то лесном и древесно-лиственном. О чем-то таком… Теплом. — Пять минут, — вдруг выдает Рина, глядя прямо мне в глаза, — пять минут, которые мы потом не будем обсуждать. Пять минут, о которых ты забудешь. Идет? — Идет, — я почти уверен в том, что улыбаться искренне разучился, но, видимо, это не так, потому что губы криво складываются в улыбку, — говори, я послушаю. — Тогда слушай. Иногда, — Рина сжимает пальцы на моем свитере, говорит задумчиво и размеренно, — я чувствую себя запредельно слабой. Обессиленной. У меня нет друзей. Мои родители — сам знаешь. Мари… ей я могу рассказать не обо всем, потому что многие вещи она правильно истолковать не сможет. — Да, понимаю, — тихо произношу, чтобы не сбить Рину с мысли. Та благодарно кивает, тяжело вдыхает и говорит дальше. — Знаю, что понимаешь. В такие моменты… Кай, я знаю, что мы не друзья. Знаю, что эта ситуация не способствует нормальному… общению. Дура. Дура, господи. — Рина, — я мягко прерываю девушку, сжимая её плечо. Она снова дергается — рвано выдыхает, зрачки расширяются почему-то. — Кай, я благодарна, что ты рядом, — тихо говорит Рина, вскидывая на меня глаза, и мне на секунду становится физически сложно дышать, — даже если тебе это не нравится. Что я могу сказать? Что могу ответить? Я не могу иначе, Рина. Я не хочу, Рина, иначе. — Я никогда этого не говорил, — тихо произношу я. Рина в моих руках — что осиновый лист, подрагивает и устало прижимается, и на секунду мне кажется — или не кажется — что впервые за последние недели все хорошо, — не говорил, что мне это не нравится. — Обратного ты не говорил тоже, — слабо улыбается Рина, — к сожалению. Иногда мне очень хочется это услышать, знаешь ли. — Мне нравится, — тихо говорю я. — Это хорошо, — Рина обнимает меня чуть крепче. Мы молчим. Точнее, вслух мы молчим, а внутри я кричу, тормоша девушку за плечи. Ты что, совсем дурная? Что ты сейчас делаешь? Мне двадцать восемь, Рина, и я устал. Мне чертов четвертый десяток скоро пойдет, а это уже половина жизни — если повезет, конечно, или не повезет, это как посмотреть. Еще пара лет — и привет, кризис среднего возраста, привет, лысина, привет, неожиданное желание вечером выпить просто из-за того, что хреново. Мне двадцать восемь, у меня нет друзей, и постель делить тоже не с кем, потому что Метка на плече отправила меня в вынужденный обет безбрачия длиною в жизнь, ты понимаешь это? Мне двадцать восемь, и я жестоко так потратил свою молодость на работу, благодаря которой теперь есть чем забить пустоту внутри. Мне двадцать восемь, и я никогда в жизни не любил, что самое ужасное — мне было абсолютно нормально никого не любить и очень даже просто. Когда ты родилась, Рина, я уже успел два раза руку сломать, заработать свои первые деньги на продаже пирожков в столовой и увидеть двух папиных любовниц, потому что мой папа — по секрету тебе скажу — без Метки, а у матери отцовская Метка на всю грудь. И я так, Рина, не хочу. Потому что тебе, Рина, скоро двадцать — и это, поверь мне, еще ничего, хотя ты точно считаешь иначе. Ты такая наивно-уверенная, такая вся светлая и сконцентрированная на большом и хорошем будущем, хотя упрямо демонстрируешь всем цинизм и кривую улыбку. И с тебя станется взять и всерьез за меня замуж выскочить ради каких-то высоких идеалов, потому что соулмэйта поди разыщи, а я тут — еще и с твоей Меткой на плече, еще и весь такой усталый и колючий, что только бери и спасай от одиночества, чтобы потом рядом благородно мучиться и целовать так надрывно, как тогда, так болезненно. Нельзя целовать тех, кого не любишь — тебя что, не учили? Рина, а ты меня не любишь. Рина, ради кого ты себя сейчас гробишь? Рина, ты же даже понятия не имеешь, чем жертвуешь. Рина, что будет, если я тебя поцелую? Я сжимаю плечи девушки — последний отчаянный жест, потому что пора бы уже с этим закончить наконец-то, потому что больно до жути — и криво как-то целую Рину в висок, черт подери, просто беру и целую её в висок. Отстраняюсь. Рина разжимает руки удивленно, тут же неловко улыбается. Пять минут, о которых я забуду. О которых постараюсь никогда не забыть.

***

Я схожу с ума, потому что обнимаю Кая, потому что говорю ему все эти глупые вещи, потому что думаю — если бы только мне хватило мужества сейчас ему все рассказать. Если бы хватило мужества его сейчас поцеловать и этим все решить. Я тебя люблю, чертов ты идиот. В такие моменты, когда ты так смотришь, когда бесстрастная маска сменяется удивлением, усталой улыбкой — в такие моменты я очень пытаюсь оставаться спокойной, но не могу. Я так тебя люблю, что даже страшно. — Я не говорил, что мне не нравится, — спокойно отвечает Кай, и мне почти обидно. Я стою, зарывшись лицом ему в грудь, ухватившись за его свитер, и мне почти обидно, что раньше я так не делала. «Мне нравится». Вот так просто, спокойно, тихо он это говорит, а меня прямо-таки разрывает. Ему нравится — спасибо за своевременную информацию, я тут с ума схожу. Мне не хватает смелости что-либо сделать. Кай скользит губами по моему виску — случайно или специально. Меня пробивает насквозь, прошибает навылет, что только что произошло, помогите, я умираю, Кай, что ты творишь и зачем? Мы прощаемся. На следующий день Кай улетает в командировку на неделю, и Метка сводит меня с ума от того, насколько резко вдруг начинает реагировать на прикосновения всех вокруг — даже, блин, Мари. Я схожу с ума и молю богов о том, чтобы это все поскорее закончилось. И оно заканчивается в день, когда Мари приносит эти чертовы свадебные платья на примерку.