Контракт

— Да, алло, — Мари говорит быстро и четко, — извини, что отвлекаю сразу же после приезда, но мне нужен номер твоего личного помощника. Я устало щурюсь — перелет из Парижа в США был утомительным и долгим, и сейчас бы поспать и закинуться обезболивающими, потому что плечо немного болит. Что там опять с Риной, господи-боже, снова во что-то влипла. — Что произошло? — устало тяну я. — Небольшие изменения с костюмом на свадьбу, — Мари фыркает, — это все Рина. Захотела поменять платье за неделю до свадьбы, это значит, что с костюмом твоим тоже надо поработать. — Не похоже на нее, — хмурюсь, — а что не так с прошлым вариантом? — Ей вдруг захотелось с рукавом, — хмыкает Мари, — прошлый век, но она настояла, сегодня уже привезли новое платье. Она вообще нервничает в последнее время сильно — жрет обезболивающие всю неделю, говорит, голова болит. Я только поджимаю губы. Так резко менять планы только для того, чтобы добавить рукав — странно. Предсвадебный мандраж? Было бы из-за чего… — Пресса пишет, что у вас с Риной теперь — общий стиль, — щебечет Мари в трубку, — эти длинные рукава и закрытые плечи — пиар-ход какой-то? Ладно, побегу договариваться с Питером, сбрось номер сообщением, как будет удобно. Эти длинные рукава… Мари кладет трубку. …и закрытые плечи. «У вас с Риной теперь — общий стиль?» Моя рука дрожит, когда я возвращаю телефон в карман, и телефон падает мимо. «Жрет обезболивающие всю неделю». Нет, Мари, у меня Метка, а не стиль. И Метка, когда появляется, очень болит — тебе ли не знать? Ох, черт. Ох, черт. Я хватаю куртку. Прежде, чем успеваю подумать, сажусь в машину. Ты же знал, что так будет. Знал, знал, знал — надолго она одна не останется. Ей девятнадцать, она отменно целуется и отвратительно готовит. Кем бы ни был её загадочный избранник, он слишком долго ждал.

***

Новое платье, в принципе, нормальное — нигде не жмет, ничего не свисает. Девушка, которая его привезла, делает некоторые пометки в блокноте. — Мисс Андервуд, придется немного ушить, — поворачивается она к Мари, — в талии и бедрах болтается. — Погодите, — Мари отмахивается и поворачивается ко мне, — Рина, ты точно уверена? Старая модель с обнаженными ключицами была гораздо лучше. — Точно уверена, — бурчу я, — мне так лучше. «Точнее, удобнее — светить огромной Меткой на плече не особо хочется». — Отлично-отлично. Я перезвонила Каю, чтобы взять номер его портного, но Кай, очевидно, занят более важными вещами, потому что уже почти сорок минут не отвечает, — Мари закатывает глаза, — пойду, перезвоню еще раз. — Валяй, — я с наслаждением вздыхаю, когда швея расстегивает корсет, — я здесь сама справлюсь. — Сами платье снимете или помочь? — девушка улыбается. — Сама-сама, — поспешно киваю я, — спасибо. Зайдите через пару минут, хорошо? Мари со швеей выходят, оживленно что-то обсуждая. Я осторожно снимаю платье и вешаю его на спинку стула. Черт, и в этом балахоне мне надо будет ходить целый день… Фиктивная свадьба же, зачем платье? Плечо болит уже меньше, и это замечательно, потому что всю эту неделю оно просто разрывалось — замучила Мари просьбами сгонять в аптеку за обезболивающим. Наверное, все дело в том, что Кай далеко. Наверное, эта соулмейт-связь не так проста, как кажется. Я встаю перед зеркалом. Пока я слышу голос Мари далеко в коридоре, можно расслабиться. Поворачиваюсь боком и разглядываю татуировку на плече. В последнее время мне кажется, что эти хаотичные линии-полумесяцы вовсе не хаотичны — формируют все же какой-то узор, сходятся к центру как-то, что ли… В коридоре звонит чей-то телефон — ровно несколько секунд, а затем прекращает. Не Мари и не мой — может, девушки-швеи?.. Странно, рингтон знакомый. Дверь в комнату тихо скрипит. Кай молча смотрит на меня, закрывая дверь. И, судя по его лицу, он пришел не принести телефон портного лично.

***

— Ты мне не сказала, — тянет Кай, подходя ко мне, и от его голоса мурашки по коже. — Что? — мой голос звучит совершенно не так устрашающе — наоборот, скорее. Я шумно сглатываю. Отступаю на шаг. Подтягиваю рукав рубашки, — Кай, я здесь, вообще-то, в нижнем белье, так что не мог бы ты… — Катарина, — о, нет, только не полное имя, только не снова по полному имени, — у тебя на плече Метка. О, черт. О, черт, о, черт… Как он узнал? Когда он увидел? Мари ему сказала? И почему он выглядит таким… Расстроенным? Разочарованным? Грустным?.. — Откуда ты… — отрицать смысла нет — я все равно ничего не смогу подтвердить и опровергнуть. — Догадался, — рычит Кай. Рычит. Вот этого я и боялась. Вот именно этого. Он вообще не рад. Вот вообще. — Ты собиралась скрыть это? — Кай хмурит брови и — о боже — тянется к рукаву моей рубашки, — Ты серьезно? — Я… я думала, что так будет лучше, — шепчу я, отступая назад. Еще и еще — дальше некуда, только зеркало, стоящее у стены, в которое я упираюсь лопатками. Кай издает звук — не смешок даже, а болезненный выдох какой-то, резкий, страшный. Тянет руку и в последний момент останавливается. — Покажи, — цедит Кай, и я думаю — вот так он, оказывается, умеет тоже. — Кай, я… — я вцепляюсь в рубашку, как в последний оплот своей защиты, — давай поговорим спокойно чуть позже? — Спокойно, — Кай резко смеется, и мне почти страшно от этого неживого, пустого абсолютно смеха, — ты хочешь поговорить спокойно и чуть позже. Браво. Это такой свадебный подарок? Хорошо, что додумалась кислоту на руку не лить, как твоя сестра. Я поднимаю на мужчину непонимающий взгляд. Кислоту?.. Но Мари же… Ох, черт. — Рина, тот, кого ты пытаешься защитить… — тихо шепчет Кай, и я вдруг понимаю, что он не знает, — он и правда стоит таких жертв? Он, черт подери, не знает. Даже не думает, что это может быть он. Это не смешно. Даже не подозревает. — Он стоит гораздо большего, — выдыхаю я. Кай замирает. Кай смотрит на меня так, будто бы сейчас впервые за все время нашего знакомства на меня закричит, — большего, чем это. Кай, Кай, Кай. Такой умный, но такой, черт подери, глупец. — Очень рад, — цедит мужчина. — Кай, — поспешно говорю я, а потом вдруг понимаю, что сказать-то мне нечего. И просто снимаю рубашку. Мне абсолютно все равно, что из одежды на мне только бежевое белье — вообще-то, сейчас не до этого. Меня не волнует, что ему, вообще-то, двадцать восемь, а мне, вообще-то, девятнадцать. Кай удивленно вскидывает брови. Несколько секунд упорно смотрит прямо мне в глаза — а затем все же опускает взгляд. Метка на плече пульсирует — мягко, ровно и тепло. Я ежусь. Вот. Смотри своими безэмоционально-пустыми глазами, я перед тобой обнаженная в прямом и в переносном смысле, потому что так надо. Смотри. Это — то, чего ты заслуживаешь. Кай выглядит даже не удивленным — пораженным, ошарашенным, изумленным, нужное подчеркнуть. Резко вдыхает. Кай шагает вперед, тянет руку и снова замирает, снова тянется вперед. Касается Метки кончиками пальцев, и я испуганно как-то прикусываю губу, потому что Хьюстон, у нас проблемы, Кай проводит пальцами по моей коже. Я ежусь. Снова. — Больно? — Кай поднимает на меня глаза. Качаю головой. — Покалывает, — шепчу я. Кай снова касается Метки — поглаживает тыльной стороной ладони, и в этом что-то такое интимное и легкое, такое простое и… — Рина, — Кай выдыхает. Кай улыбается? На секунду мне кажется, что да. Кай осторожно снимает пиджак и накидывает его мне на плечи. Сжимает руки поверх пиджака на моей коже. — Рина, я… — Кай поднимает глаза и смотрит на меня. Смотрит, смотрит. Я думаю, что еще несколько секунд вот такого вот взгляда — и я с ума сойду прямо вот натуральнейше. — Рина! Рина, ты сняла платье? Его нужно забрать, — Мари бурчит где-то в коридоре, и я решительно не знаю, что делать. Не хочу, чтобы Мари прерывала нас еще и сейчас. Хочу разобраться, и «воу, ребят, а что происходит?» от Мари сейчас будет очень лишним. Все, что мне приходит в голову — схватить Кая за руку и прошипеть: — В кладовку!

***

В кладовке темно и тесно. Я упираюсь спиной в какие-то старые журналы, Кай в попытке устроиться поудобнее вообще опрокидывает что-то — то ли скотч, то ли изоленту. Я молюсь о том, чтобы Мари ничего не услышала. Пиджак Кая цепляется за какой-то гвоздь и падает с плеч мне под ноги. Отлично, я в кладовке, я практически голая, и рядом со мной стоит мой жених. Только что я показала ему свою Метку. Его Метку. — Рина! Рина, где ты? Блин, оставила платье и даже не сложила, — бормочет Мари за тонкой дверью кладовки. В абсолютной темноте я теряюсь. Порывисто вздыхаю. Кай берет меня за руку чуть выше локтя, и я замираю. — Давно? — резко шепчет Кай, и я сглатываю. — Тише. Поговорим позже, — бормочу я. — Нет, поговорим сейчас, — едва слышно произносит мужчина. В голосе Кая — настойчивость, необходимость. Я вздыхаю. — Мари уже ушла? — шепчу я, пытаясь встать на носочки и посмотреть в щель между дверцами. Не выходит. Кай вздыхает и наклоняется — слишком близко, слишком, слишком близко к моему лицу — чтобы рассмотреть что-то. — Сидит на диване, — Кай поворачивается ко мне, обжигая губы своим дыханием, и я таю, умираю, отшатываюсь и ощущаю, что ноги меня совсем не держат. — Эй, — Кай удерживает меня на месте — пальцы скользят по обнаженной талии, — стой ровно, иначе тут все рухнет. Я сама сейчас рухну. Кай не убирает руки. Увереннее сжимает пальцы на талии, и я рвано выдыхаю в воздух между нами его имя. Мы замираем. Синхронно. Я сейчас упаду — во всех смыслах. Кай притягивает меня к себе. Наклоняется — еще бы, с ростом в два метра в нашей крохотной кладовке не распрямишься. Неловко утыкается носом в щеку. Осторожно, мягко отстраняется — кладет подбородок на мою голову, осторожно убирая волосы. Что ты делаешь. Что ты, черт подери, делаешь — думаю я, вцепляясь пальцами ему в рубашку и замирая. — Давно? — шепчет он, скользя пальцами по моим ребрам и выше. В абсолютной темноте находит Метку на плече — поразительно точно обводит контур большим пальцем. Точно, он же знает, как она выглядит, он же видит её ежедневно. Я умираю. Будто бы кожа стала в один момент гиперчувствительной к прикосновениям — его прикосновениям. Кусаю губы, как сумасшедшая. — С тех пор, — запинаюсь, когда Кай сжимает мои плечи теплыми руками, — как ты забрал меня тогда с работы. — Давно, — говорит Кай. Я соглашаюсь, вдыхая запах его парфюма и закрывая глаза, — но у меня появилась раньше. Мари в комнате очень некстати встает и начинает ходить туда-сюда, что-то то ли собирая, то ли раскладывая. Мы оба замираем, и я все же едва способна на полупридушенное: — Что? — Твоя Метка, — шепчет Кай мне на ухо, сжимая мои плечи безапеляционно, — появилась в день, когда я впервые тебя поцеловал. На два дня раньше, чем твоя. Как только до меня доходит, что именно он только что сказал, мир вокруг будто бы с собственной оси сходит. «Твоя Метка». Моя Метка?.. — Невозможно, — шепчу я. Кай тихо, низко смеется, и его спина едва заметно дрожит. Кай перехватывает мою руку, кладет себе на грудь и тихо говорит: — Расстегни. И я расстегиваю, радуясь тому, что в темноте не видно, насколько сильно я покраснела. Опускаюсь ниже и ниже. Когда остается всего несколько пуговиц, Кай бормочет: — Достаточно. Правое плечо. Я понимаю, что он имеет в виду. Скольжу по коже кончиками пальцев — чувствую, как Кай подбирается, дышит более тяжело, более… рвано. Касаюсь плеча. Кожа под пальцами горячая и мягкая. — Здесь? — шепчу, очерчивая примерные контуры собственной Метки на коже мужчины. От Кая пахнет сигаретами и парфюмом. Кай рвано выдыхает. Кай кладет ладонь на мою руку. Легко поглаживает большим пальцем. — Да, здесь, — шепчет Кай. Мы молчим. Оглушительно молчим. Большой палец Кая скользит по тыльной стороне моей ладони. Туда-обратно. Так мягко и легко. Почему ты молчал? Почему не делал ничего? Это ведь значит, что ты, дурак, меня любишь. Ты, двадцативосьмилетний придурок, так умело прячущий себя под маской бесчувственности, меня любишь точно так же, как я тебя. От понимания этого хочется кричать, плакать, смеяться. Мари выходит — я слышу, как хлопает дверь. Хрупкая тишина разбивается. Я не знаю, что делать, как поступить, куда смотреть. — Думаю, пора выходить, — шепчет Кай, и я не знаю, зачем он шепчет — Мари за стеной уже нет. — Думаю, да, — говорю я. Мы не двигаемся с места. Мы все еще стоим в чертовой кладовке. Это неловко. Это гипернеловко, это страшно неловко. Свет сильно бьет по глазам, когда мы выходим спустя пару секунд молчания. Я забываю пиджак, и возвращаться за ним снова не хочу — просто выхожу вслед за Каем, который краем глаза следит за мной и ничего не говорит. Я краснею. У выхода из кладовки он оборачивается. Блестящие глаза, удивление и еще что-то темно-опасное на дне серых-серых омутов, рубашка мною расстегнута и болтается на плечах. Я пытаюсь в глаза не смотреть. Я подхожу. Замираю, так и не прикоснувшись к нему. — Можно? — шепчу я. — Можно, — отвечает Кай. Я осторожно стягиваю рукав с его плеча, и, черт подери, вижу там именно то, чего так боюсь и чего так жду — треугольник и несколько линий, перечеркивающих его. Провожу по контуру пальцем, и Кай едва слышно вздыхает. — Больно? — шепчу я, подходя ближе. Кай качает головой. — Покалывает, — выдыхает он, и я поднимаю глаза на него — удивленного и ошарашенного, и совершенно не безразличного, а растерянного по-настоящему. Настоящий Кай несмело улыбается — ломано и криво. А я встаю на носочки и едва касаюсь губами его плеча — и горящей татуировки на коже. Кай сверху практически стонет, и моя собственная татуировка отзывается-откликается очень приятным теплом. Так вот оно как. Настоящий Кай рывком притягивает меня ближе. У него глаза живого человека — растерянные и обнадеженно-светлые. Настоящий Кай наклоняется, приподнимает мой подбородок и целует меня наконец-то — осторожно, будто бы ожидая, что я отстранюсь. Я не отстраняюсь. Настоящий Кай скользит по моей спине руками, настоящий Кай крепко обнимает меня в очень трогательной попытке согреть, потому что я все еще, черт подери, голая, и, судя по всему, его это все же смущает больше, чем меня. Я целую Кая везде, куда могу дотянуться. Не могу успокоиться. Настоящий Кай тянет меня к дивану, толкает меня, чуть придерживая за талию, нависает сверху и покрывает сухими поцелуями мое плечо. Мне кажется, что крышу мне уже снесло, но это не так, потому что Кай чуть прикусывает кожу, и я почти кричу в голос. — Больно? — шепчет Кай, пока я дрожащими руками расстегиваю его рубашку, а перед глазами плавают белые круги от непонятной неги, разрывающей изнутри. — Покалывает, — бормочу я, очень надеясь на то, что Мари ничего здесь не забыла. Ремень Кая расстегивается просто и легко. Я даже уже не сомневаюсь. — Я не умею нежно, — предупреждает Кай, когда я невесомо целую его ключицу, и его штаны тоже куда-то улетают вслед за рубашкой, и моя совесть куда-то улетает, и вообще я сама улетаю куда-то очень целенаправленно, — понимаешь? — Постарайся один раз, — шепчу, ощущая, как бюстгальтер исчезает куда-то в сторону. — Хорошо, — Кай скользит пальцами по голой коже, касается груди, спускается ниже и нарочито медленно снимает последний предмет одежды, который на мне вообще остался, проникая под резинку пальцами, — не бойся. Я не боюсь, мне, вообще-то, лучше, чем когда-либо, потому что Кай точно знает, что делает — это немного успокаивает. Я целую Кая несмело в уголок колючего подбородка. — Давай, — шепчу я. Он прижимает мои запястья к неудобному, вообще-то, дивану. Я вскрикиваю, потому что это действительно больно и действительно неприятно. Кай наклоняется и целует меня — в уголок губ, в шею, в плечо. Выцеловывает контур Метки. Двигается несмело как-то, осторожно, и это, черт подери, подкупает. Я закрываю глаза. Меня будто бы кто-то швырнул прямо в какую-то странную центрифугу и сказал — давай, делай с этим что-то, принимай работу. Меня мотает, тащит, несет куда-то, с губ срываются стоны, всхлипы, шепот — и так до самого конца.

***

Волосы Рины пахнут лекарствами — едва-едва ощутимо. Я задумчиво вдыхаю их запах, поглаживая обнаженное плечо девушки и думая. Думать не выходит — мысли разбегаются, как коты под дождем. Лежать на диване неудобно. Рина вздыхает чуть слышно и сползает чуть ниже, скользя волосами по моей коже. Я не смотрю, но знаю — если чуть убрать локон с шеи девушки, там будет огромный, багровый почти засос. А внизу еще один и еще один — рядом с Меткой. Моей Меткой. Нежным быть не получилось, хотя я очень сильно старался. Ну, у Рины на плече моя Метка, и это значит, что ради неё постараться стоит. Я лениво поглаживаю её плечо и думаю — как хорошо, что она уже выходит за меня замуж, и не успеет передумать. Как хорошо, что не нужно говорить вслух то, что и так уже каленым железом на коже отпечатано. Рина сопит устало, несмело, и касается губами моей ключицы. Я улыбаюсь. Мы молчим.