Карусель

/и битва тебе не будет веселым аттракционом, ты просто гниешь постепенно в вонючей своей конуре. геройство — не броситься в пену, и даже не бой с драконом, а драка с ужасным монстром, живущим в твоем нутре. ©/

      Дима никогда не забудет эту картину. Плачущая Аня в разорванной одежде въелась в его воспоминания так крепко, что он видел ее каждый раз, стоило только прикрыть глаза. И каждый раз при одном только воспоминании об этом в груди разгорался пожар — яростный, совершенно дикий, неконтролируемый. А вместе с ним просыпались и звери, ранее дремавшие. Натягивали и звенели своими цепями, будто не раздирать его изнутри собирались, а ее защищать. Тогда Дима окончательно признал, что эта хрупкая девушка имеет над ним слишком большую власть. Вот только сопротивляться этому было уже бесполезно. Аня незаметно для него стала огромной частью его жизни — большей ее частью.       И в тот вечер его и без того хрупкий мир дал трещину. Дима понял, что убьет ради нее. Он и раньше это делал, вот только старался на этом не зацикливаться, а в ту ночь перестал себя обманывать. Он действительно убьет ради нее. За нее. Выпустит ту ярость, что томилась в груди годами, даст волю тому зверью, что сидело внутри и год за годом, день за днем драло его изнутри.       И он сделал это. Мразям — могила. И кровь опять заливала руки, а в голове набатом: «за нее, за нее, за нее». Он повторял это бесчисленное количество раз — не оправдывая себя, а скорее вновь доказывая самому себе, что сделает ради нее все, что угодно. Он за нее убивал, убивает и убьет еще раз, если это понадобится.       А под закрытыми веками опять Аня — разбитая и избитая, с кровью на губах, с синяками на прекрасном белоснежном лице. Случилось то, чего Дима боялся больше всего — та чернота, в которой он жил, коснулась ее. Такой светлой, лучистой и солнечной Ани. И постепенно от нее начал оставаться только облик той девушки, которую он полюбил. Закончились улыбки, закончился звонкий смех, солнце внутри нее, что грело и светило только для Димы, постепенно начало угасать. Сама Аня увядала на глазах, превращаясь в тихое и запуганное существо. Ее робость и смущение сменилось настоящим животным страхом, практически паникой. Дима видел эту панику в ее глазах день за днем, стоило ей только утром открыть глаза. Видел, как она, просыпаясь, пугалась даже их собственной постели. Спустя несколько минут, видимо, понимая, что она дома — в безопасности, паника отступала, но Аня не расслаблялась. Оставалась напряженной, плечи ее сгорбленными, а голова опущенной. И не помогала ни Катя, которая приезжала через день, ни Дима, который следил за ее состоянием без перерыва, отказываясь от дел и поездок, не помогал даже Риччи, который не отходил от нее ни на шаг.       И Дима знал, что это его упущение. Нет, не просто упущение, а это в корне его вина. И это чувство грызло и драло душу ему изнутри, беззвучно ломало кости, скручивало нутро, заставляя просыпаться среди ночи в холодном поту. Аня с окровавленными пальцами ему уже не снилась. Теперь он раз за разом переживал то самое мгновение — ее появление. И каждую ночь его накрывала паника и такая дикая злость, что после пробуждения тряслись руки. Приходилось вновь считать — уже не до десяти, уже до двадцати — чтобы успокоиться. Но спокойствие не наступало — ни ночью, ни утром, ни днем, ни вечером. Потому что пока Аня боялась, Дима злился. Конечно же не на нее, конечно же на себя. И то, что он за нее отомстил, ситуацию не меняло. Потому что случившееся — случилось. И этого он себе простить не мог. Знал, что это будет преследовать его всю оставшуюся жизнь, но все это меркло по сравнению с тем, что в тот момент переживала сама Аня. А переживала ли вообще — это еще большой вопрос.       Аня перестала посещать университет. Во-первых, потому что не могла появиться на людях с синяками на лице и запястьях, а во-вторых, потому что боялась выходить на улицу. Дима звал Аню с собой на прогулку с Риччи, но она всегда отказывалась. Оставалась либо в спальне под одеялом, либо в гостиной на диване, бездумно уставившись в телевизор. Аня не ходила на работу — по тем же самым причинам. Вот только в этот раз своей начальнице уже не звонила — безэмоционально махнула рукой на предложение Димы самому к ней съездить и все объяснить. И в этот момент Дима понял, что его Ани больше нет. И это, опять же, исключительно его вина. Дима знал, что рано или поздно это случится. Знал, что образ его жизни отразится и на ней тоже — это было ожидаемо, вот только он и подумать не мог, что и Аню поглотит эта темнота. И если ее тело справлялось с нападением и нанесенными увечьями, то душа — нет. И Дима молча злился — на себя. О это лютое чувство бессилия — он даже не сразу распознал, что это именно оно скрывалось за яростью.       Синяки, что расцветали на ее лице, постепенно блекли. Фиолетово-лиловые отметины постепенно сменялись желтыми, чуть заметными, губы заживали. На то, чтобы физически восстановиться, ей хватило полторы недели, но морально, как казалось Диме, она никогда не сможет это пережить. Аня все больше молчала, еще меньше ела и теперь практически не спала. Она тихо лежала в постели, свернувшись в клубок, и смотрела в стену, иногда переворачивалась на спину — смотрела в потолок. Но к Диме лицом — никогда. Аня вообще старалась на него не смотреть. И каждый раз, когда она, вместо того, чтобы ответить на его взгляд, опускала голову, в мыслях появлялось ее же тихое: «спасибо». Будто это «спасибо» было за поход в магазин или переданную за столом соль, а не за зверское убийство двух мужчин. Ее «спасибо» день изо дня эхом отдавалась у Димы в подсознании. И он думал, что так будет продолжаться еще очень долго, хотел уже предложить ей посетить психолога, но в один из вечеров все кардинально изменилось. Будто нажали на паузу, мир застыл и кто-то прочистил Ане голову.       В тот вечер они сидели в гостиной на диване перед телевизором. Это случилось почти через десять дней после нападения. За все это время Дима практически не выходил из дома — только на прогулки с Риччи, а Аня не покидала квартиру вообще ни разу. Чувствовала она себя уже намного лучше — физически, но, конечно же, не морально.       Она сидела, поджав под себя ноги, и бездумно переключала каналы. Кажется, даже не слышала звука и не замечала действий на экране — тыкала кнопку раз за разом, уставившись стеклянным взглядом куда-то за телевизор — в стену. И тут остановилась на одном из каналов — там был какой-то концерт. Дима и сам не понял, почему Аня не переключила дальше. Он чуть скосил на нее взгляд, но заинтересованной она не выглядела.

Я смотрю в темноту, я вижу огни, Это значит, где-то здесь скрывается зверь. Он, я знаю, не спит, слишком сильная боль, Все горит, все кипит, пылает огонь.

      И тут Дима заметил движение слева — Аня чуть повела плечами и нахмурилась. Проморгалась, потрясла головой, будто просыпаясь. И сипло произнесла:       — Мне нравится.

Я даже знаю, как болит у зверя в груди, Он идет, он хрипит, мне знаком этот крик. Я кружу в темноте, там, где слышится смех, Это значит, что теперь зверю конец.

      И от ее охрипшего и тихого голоса дернулся кадык. Голова пошла немного кругом, но Дима быстро взял себя в руки. Повернул на нее голову, вглядываясь в такой знакомый профиль с прямым носом и острым подбородком. Почему-то Диме казалось, что Аня изменилась. И дело было не в заострившихся скулах, не в кругах под глазами, не во впалых щеках, из-за чего последнюю неделю она напоминала живой труп, а в чем-то совсем другом — Диме не понятном, но зрительно слишком явном. Он никогда не был эмоционально силен, никогда не мог правильно описать свои чувства и догадки. Эмоциональный калека, не способный сопереживать, никогда не проявляющий чуткости и отзывчивости. Но все изменилось. Для Димы — слишком быстро.       — Твоя мама умерла.       А от ее безразличия, что плескалось в глазах, кажется, и следа не осталось. Она заинтересованно смотрела ему куда-то в область груди — именно туда, где под черной майкой скрывался неглубокий порез.       — Умерла, — кивнул Дима, сглатывая образовавшийся в горле ком — горький и вязкий сгусток.       — И похороны были, — даже не вопрос. Констатация факта. Того, от которого подогнулись бы колени, если бы Дима не сидел на диване.       Что он мог на это сказать? Звуки застряли где-то в гортани, вызывая лишь першение и неприятную тяжесть. Дима прикрыл глаза, глубоко вздохнул и прошептал:       — Были.       После нападения на Аню остальные мысли, кроме воспоминаний о случившемся, из головы вытеснились. Диме казалось, что он рассыпается. Превращается в старое дерево и сыпется, как труха. Коснись, чуть надави, и от него ничего, кроме песка, не останется. Потому что внутри — пустота. Такая черная, всепоглощающая, словно космическая дыра. И заполнить эту болезненную пустоту было нечем, кроме лютой, страшной злости. И чувства вины — гадкого, скользкого, окутывающего изнутри органы будто щупальцами. Дима знал, что Аня его никогда за это не простит, но все равно сказал:       — Прости меня.       А она лишь покачала головой, поджимая губы. Будто «все в порядке». А может быть и «не проси меня об этом». Видит Бог, Дима не знал, как загладить свою вину, но готов был на все. Но проблема была в том, что Аня ни о чем не просила. И это грызущее изнутри чувство бессилия злило еще сильнее.       — Я так подумала, — сказала вдруг Аня задумчиво, — ведь все в этом мире не случайно.       И даже не повернула на него голову — продолжала взглядом прожигать дырку в экране телевизора, но за самим там действием не следила.       — Вдруг это знак?       Бах. Дима резко повернулся на нее, вновь вглядываясь в знакомый профиль. Сердце застучало быстрее и громче, а шум собственной крови в ушах заглушал все остальные звуки, кроме ее голоса.       — Знак чего, Ань? — напряженно произнес Дима. Казалось, прокричал, а на деле — шепот.       И она наконец-то повернула на него голову. Под ее пронзительным взглядом сердце Димы ухнуло вниз. Не от восторга и далеко не от радости. А от чего-то такого черного, страшного и тяжелого, что в мгновение заполнило грудину.       — Это наказание тебе, — произнесла она так тихо, но твердо, будто это было очевидно. И повторила вкрадчиво: — Это наказание тебе.       У Димы дернулся кадык. И воздух из легких куда-то мгновенно исчез. А комната начала давить, сужаться. Сужаться до ее расширенных зрачков, наполненных страхом с примесью чего-то совершенно дикого и необузданного.       А Дима смотрел на нее и понять не мог, что она имеет в виду. И вдруг как вспышка света в голове — ослепляющая, обездвиживающая, и ошеломляющее осознание — Аня права. Вот только все не так, как она думает.       Это ему наказание за нее — за его счастье с ней, за ее любовь, за ее преданность. Он сам повторял, что мразям — могила, а у самого получилось мразям — счастье. Убийцам — жизнь.       И он вдруг рассмеялся — громко и хрипло, пугая Аню, пугая даже себя. И грудь его затряслась, а легкие с каждым глотком воздуха обжигало. Кровь продолжала пульсировать в висках, заставляя жмуриться, и грудину опять жгло. В воздухе — запах гари и собственного горелого мяса.       А следом так опасливо и настороженно:       — Дима?       И он невесело хмыкнул, прикрывая глаза и покачивая головой. А воздух потрескивал от накала, комната казалось душной и давящей камерой. Будто его бросили в самое пекло.       — Ты права, Аня, — сказал он серьезно.       И в следующую секунду опустился перед ней на колени, приподнимая лицо за острый подбородок и заглядывая глаза.       — Скажи, что мне сделать, — практически рев, но ласковый. На границе отчаяния. — Скажи, что мне сделать.       А в глазах у нее такая боль и такой дикий страх, что у Димы практически свело позвоночник. И, не спрашивая разрешения, он притянул ее к себе. Накрыл ее губы своими, чувствуя, как маленькие ладошки уперлись ему куда-то в плечи. Дима не понимал, хотела ли она его оттолкнуть или притянуть ближе, но губы свои дрожащие чуть приоткрыла. Сквозь поцелуй он чувствовал, что она пыталась что-то сказать — слишком тихо, слишком неразборчиво. Знал, что должен ее выслушать, но оторваться не мог — он очень давно не чувствовал вкуса этих губ, будто целую вечность. Но все же, спустя несколько мгновений, отстранился. Глубоко и шумно задышал, пытаясь прийти в себя. И лишь только ее голос смог вернуть его в настоящее.       — Я не знаю, Дима, что тебе сделать… я не знаю, — прошептала Аня тихо, чуть приподнимая голову. Так разбито, так горько и так тоскливо. А в следующее мгновение: — Просто не оставляй меня, ладно? Никогда.       — Никогда, малая. Я обещаю тебе, — он вновь взял ее лицо в ладони, чувствуя под пальцами влажные от слез щеки. — Я тебе обещаю, что никогда тебя не оставлю.       Слишком громкие слова, слишком громкие обещания для человека без души и без сердца. И для кого? Для практически мертвой девочки. Вот они — ходячие мертвецы — рука об руку, плечом к плечу, бок о бок. Переживая боль, страх и неизвестность вместе. Диме вдруг на мгновение представилась жизнь без Ани. Как бы она сложилась? Они прожили вместе всего ничего — всего девять месяцев, а казалось, что всю жизнь. И что самое главное — с ее появлением все кардинально изменилось. Изменились цели и мечты, вот только для того, чтобы их осуществить, Дима ничего не мог сделать. Чувство бессилия, которое одолевало его последнее время, в то мгновение почти достигло апогея. И оставаться на плаву ему помогала только Аня. Пусть она больше не светилась, пусть, но только ее прикосновения заставляли его жить дальше, заставляли его открывать глаза по утрам. Аня, сама того не ведая, постепенно становилась смыслом его до того никчемной, дрянной жизни. Что было бы у него без нее, если у него даже жизни как таковой не было? Бог свидетель, он не знал. Не имел ни малейшего понятия.       А на следующее утро он проснулся от еле слышного шороха на кухне. Поначалу даже не разобрал — подумал, что приснилось. Но нет, на кухне определенно кто-то гремел посудой. Дима резко сел на постели, оглядываясь. Ани рядом не было, как не было у входа в спальню Риччи. Часы на тумбочке показывали начало восьмого утра. Дима вскочил с постели, но прежде, чем выйти в коридор, застыл в дверном проеме, прислушиваясь. Ему определенно не послышалось — до его уха доносился тихий голос Ани.       —… вот и хорошо, — сказала она. — А теперь покушай. Видишь? Я тоже кушаю.       Диме показалось, что он все еще спит. Последние полторы недели она практически не вставала с постели. Принимала только душ, но даже ела — редко — и то в постели. А теперь вот мало того, что встала раньше него, так и готовила что-то. Дима не мог ошибиться — этот запах корицы он бы ни с чем никогда не спутал. А все потому, что так пахло именно от Ани. А теперь этот запах плыл во всей квартире, заставляя его на мгновение прикрыть глаза и глубоко вздохнуть. Будто вернулся на полгода назад, когда он впервые проснулся от того, что она готовила на кухне. Дима медленно двинулся на звук ее голоса. Она продолжала о чем-то шептать Риччи. Сомнений не осталось — говорила она именно с ним. Но слов разобрать уже не мог — Аня тихо бормотала себе под нос. А когда он остановился в дверном проеме, привалившись плечом к косяку, то застал ее сидящей на стуле. Аня подобрала под себя колени и медленно водила ложкой с тарелке с овсяной кашей.       — Пахнет корицей, — улыбнулся он ей вместо приветствия.       Аня подняла на него голову и несмело улыбнулась пересохшими губами, вот только глаза ее продолжали оставаться пустыми. Дима осознавал, что воцарившееся вдруг умиротворение еще слишком шаткое, а потому не подходил ближе, боясь вновь ее напугать.       — Я добавила ее в кофе, — тихо отозвалась Аня, чуть ведя плечами, но взгляда не отвела — пусть и смотрела еще неуверенно. И тихо продолжила, будто ища его одобрения: — Я решила поехать сегодня в университет. Я слишком много пропустила.       Нет, это было определенно не то, что он хотел услышать. Совсем не то. Но, несмотря на это, был заметен прогресс. И Дима практически заставил себя улыбнуться. Не был уверен, что улыбка получилась убедительная, но Аня, кажется, поверила.       — Я заберу тебя после учебы, — ответил он через мгновение, все обдумав. И, опять же, даже ее не спросив.       Но Аня приняла его условие. И, кажется, даже была не очень против.       Он прошелся взглядом по кухне, на мгновение задержался на Риччи, устроившимся перед полупустой миской, а затем налил себе кофе в чашку и медленно опустился на стул рядом с Аней. Она лишь на мгновение покосилась в его сторону, но даже не дрогнула. Уставилась на свои тонкие пальцы, огибающие кружку.       — Держи телефон при себе, хорошо? — на всякий случай попросил Дима. — Я подъеду к окончанию занятий. Если надо будет, чтобы я забрал тебя пораньше, только позвони.       Аня несколько раз кивнула. Дима видел, что она что-то сосредоточенно обдумывала, но мысли свои за утро так и не озвучила. Лишь только на прощание, уже на выходе из квартиры, она затормозила. Взялась за дверную ручку и застыла как вкопанная. Дима наблюдал за этим со смешанными чувствами, но на помощь не шел. Знал, что Аня должна сама преодолеть этот страх.       И она смогла. Встряхнула головой, будто отметая прочь все сомнения, вытянулась, как струна, вскинула подбородок и вышла за пределы квартиры. Дима прикрыл глаза и задержал дыхание. Услышал, как хлопнула входная дверь, и попытался выдохнуть.       Кому из них в тот момент было страшнее — так и осталось для него загадкой.       А у Димы был расписан практически весь день и вся ночь. До выезда из дома он успел принять душ и немного охладиться, надеясь, что всякие тревоги за Аню покинут его и без того чумную голову, но ни холодная вода, ни несколько чашек крепкого кофе не спасли. В итоге на встречу с нотариусом Дима ехал все же взвинченный и каждые пять минут проверял свой телефон — все ждал, когда позвонит Аня, но она не звонила. И он сам не понимал, что в этом случае было бы лучше — чтобы она все же позвонила, или наоборот. Ведь пока она не на связи, воображение услужливо продолжало рисовать всякие ужасы в голове. Ему было бы намного проще и спокойнее, если бы она осталась дома. Но просить ее об этом было бы степенью крайнего эгоизма — Аня должна была вернуться к своей прежней жизни. Хотя, учитывая произошедшее, понимал, как тяжело это будет сделать.       Нотариусом, с которым Дима должен был встретиться еще несколько месяцев назад, оказался пожилой мужчина лет шестидесяти. Встретил он Диму еще в приемной — приветливо улыбнулся и, пожав руку, пригласил к себе в кабинет. От предложенного коньяка Дима отказался, сославшись на дальнейшие дела и машину, оставленную около входа, а вот очередная порция кофе оказалась не лишней. Миловидная секретарша принесла кофе через десять минут и быстро ретировалась обратно в приемную.       Сама встреча с Давыдовым Евгением Петровичем продлилась недолго, и уже через полтора часа Дима направился в «Барсу». Несмотря на то, что Барыжин его в этот день не ждал, о прошедшей встрече требовалось рассказать Михаилу. Купленные Димой и Костей еще несколько лет назад квартиры принадлежали их охранной компании, а значит, после смерти Чернышева Дима остался единственным владельцем предприятия. Но, помимо квартир и самого агенства, Диме еще отошел загородный дом Кости, в котором они так любили собираться. Что делать со всем этим имуществом, Медведев не представлял. И, откровенно говоря, даже думать не хотел, что ждет его впереди.       Леночка в приемной сразу же улыбнулась Диме, как только он зашел в здание, и кивком дала понять, что Михаил свободен. Уже спустя семь минут перед ним появился кофе, печенье и стакан с водой, а Михаил, как ни странно, встречей с нотариусом был не очень заинтересован — намного больше его интересовало поведение Андрея.       — Слышал о том, что с твоей мамой случилось, — изрек через полчаса Михаил, откидываясь на спинку кожаного кресла. — Мне очень жаль.       — Благодарю, — сухо отозвался Дима, стараясь не смотреть своему боссу в глаза. Уж слишком уязвимым Медведев чувствовал себя в тот момент, ведь мысли его все еще занимала Аня.       — Ты узнал, кто…       — Случай, — тут же перебил он Барыжина. — Дядя с сигаретой уснул, а там дом деревянный. Сам понимаешь, загорелось все в считанные секунды, а на тераске еще газ стоял… Так что, — отмахнулся Дима, стараясь не углубляться в рассказ. — Я их в понедельник утром сразу же и похоронил. Точнее не их даже, а то, что от тел осталось…       В голове всплыли воспоминания, заставившие его содрогнуться, — о простом деревянном гробе, деревенском кладбище и вырытой могиле. Никаких речей, никаких поминок. У Димы просто не хватало моральных сил — даже на слова. Вот ведь парадокс — при ее жизни практически не общались, и даже после смерти он так и не нашел правильных слов. Лишь только извинился, бросив горсть сырой земли, что с глухим стуком плюхнулась на крышку гроба, и выпил рюмку водки.       Андрей, что поехал с Димой, за два дня обмолвился лишь несколькими предложениями. И что удивительно — Дима его практически не замечал. Спиной чувствовал его присутствие везде и всегда, но Андрей на глаза практически не попадался. Но, несмотря на это, без препирательств выполнял все поручения. И за эти несколько дней уже зарекомендовал себя с хорошей стороны, о чем Дима и сообщил Барыжину, чтобы уйти от разговора о смерти родственников.       — Слушай, а что там за история с «крестовыми» Чупы?.. — уже перед уходом Димы спросил Михаил.       А Дима так и замер сидя — не от страха или опасности, а от того, что при упоминании этой падали внутри все заклокотало от ненависти.       — До меня слухи дошли… Учитывая, что сказали по телевизору, месть была личной.       — Личной, — кивнул уверенно Дима, поднимая яростный, горящий огнем взгляд на Барыжина. — И каждого, кто только прикоснется к Ане, ожидает тоже самое.       — Так значит, за дело, — кивнул Миша, понимая. — Она как? В порядке?       — Нет, она далеко не в порядке, — Дима устало потер переносицу. Аня из его головы так и не уходила. От волнения за нее начало медленно сводить позвоночник. — Но я работаю над этим.       — И последнее — поставка.       Видимо, Барыжин заметил, в каком состоянии находился Дима, а потому сразу перешел к делу.       — Все по плану, — глухо отчитался Медведев.       О том, что план этот не совсем совпадает с ранее продуманным, он решил тактично умолчать. Дима никогда не спрашивал разрешения что-то сделать. Он просто делал, а потом объяснял свою точку зрения и причины поступка. В этот раз сделать собирался точно так же. А еще он был уверен, что его в эту ночь точно ничего не остановит. Никаких мук совести, никакого раскаяния и никаких сожалений. Медведев знал, что сделает этой ночью. Знал, что это еще один шаг в пропасть, но не сделать его не мог.       На то, чтобы после «Барсы» заехать домой, времени уже не было. Часы показывали начало третьего, когда Дима вышел на крыльцо офиса и закурил. Осень никогда не была его любимым временем года. Вот и сегодня, видя, как низко осели свинцовые тучи, скрывая солнце, Дима невольно нахмурился. За грудиной сердце продолжало беспокойно отстукивать чечетку по ребрам. Волнение, что он испытывал, постепенно перерастало в самую настоящую тревогу. Дима чувствовал себя настоящим параноиком, тронутым на всю голову. И осознавал, что это ненормально. Его истинным, потаенным желанием было держать Аню рядом с собой, постоянно наблюдать за ней просто для того, чтобы знать, что с ней все в порядке. Так не должно было быть — нормальные, психически здоровые люди не должны испытывать таких желаний. Но потребность в том, чтобы Аня всегда находилась рядом, была сильнее здравого смысла. И в тот момент в голове что-то окончательно переклинило.       До здания ее университета он практически летел — стрелка спидометра то и дело переваливала за 140 км/ч. Посчитал, что уж лучше подождет ее в машине полчаса, чем приедет поздно. Но ждать долго не пришлось. Дима только успел притормозить около главного входа и закурить, как дверь на крыльцо открылась, и на улицу вышла целая толпа галдящих и смеющихся студентов. Правда, Ани среди них не было. Дима попытался спокойно выдохнуть, практически заставляя себя сидеть на месте. И она наконец-то появилась.       Когда толпа рассеялась, на крыльцо вышла одинокая тоненькая маленькая фигурка, прижимающая к груди большую сумку. Волосы у Ани растрепались, практически закрывая лицо, а плечи казались сгорбленными. Дима мгновенно затушил сигарету и только хотел выйти из машины, как дверь вновь открылась и выпустила под козырек знакомого молодого человека. Медведев видел его дважды и первый раз — на дне рождении у Ани, в том кафе. Тогда, как ему помнилось, он еле сдержался, чтобы не приложить его физиономией об стол. В принципе, с того момента желания не изменились. Этот молодой человек, а Дима знал, что он ухаживал за Аней, вызывал в нем далеко не приятные чувства. Дима не отметал того факта, что он ревнует, но помимо ревности он испытывал еще ярое чувство недоверия к этому парню.       И не зря. Потому что не прошло и нескольких секунд, как этот самый парень — Витя — ухватил Аню за локоть. Со стороны казалось, что хватка была не сильная, но и этого хватило, чтобы Дима окончательно потерял контроль. Именно это прикосновение — далеко не дружеское — стало катализатором. Глаза в мгновение застлало мутной пеленой, и он уже не отдавал себе отчета в том, что делал. Не прошло и пяти секунд, как Дима в прямом смысле оттолкнул Витю от Ани. Та от приложенной силы отступила назад, впечатавшись спиной в железную дверь, но Дима перевел свой затуманенный яростью взгляд на парня. У него, казалось, в это мгновение пропал дар речи. Он только выставил ладони вперед в защитном жесте, но и это Медведева не остановило. А люди, застывшие около входа, вмиг замолчали. Казалось, даже птицы замолкли. Все понимали, что здесь творится что-то странное, страшное, но никто не осмелился подойди.       А Медведев тем временем, ухватив парня за шкирку, спустил его с лестницы следом за собой. Витя оступался, пропуская ступеньки, цепляясь за них носками собственных туфель, но продолжал и продолжал что-то тихо бормотать. Дима даже не замечал слов, не слышал его голоса. В ушах — шум собственной крови и опять, опять ее плач. Такой скулящий, молящий, режущий, слишком глубоко проникающий, чтобы на него не реагировать. А этот парень, казалось, вообще не весил ни грамма. Он не сопротивлялся, позволяя тащить себя к джипу, лишь только впивался когтями в руки Димы, оставляя длинные красные полосы. Но ему было плевать — он себя практически не контролировал. Не слышал и не видел ничего перед собой.       И, сам не понимая зачем, в следующее мгновение он опрокинул Витю лицом на капот, сильно прижимая его лицо к мокрому от недавнего дождя металлу. Послышался хруст, но Дима даже ухом не повел. Чувствуя, как в груди клокочет дикая, ярая злость, он еле сдержался, чтобы не сжать пальцы на его шее. О, Дима знал, какое удовольствие получит, чувствуя под пальцами бьющуюся жилку, слыша предсмертные хрипы и видя, как наливаются кровью глаза. Медведев чувствовал, как звери, что раздирали его грудину изнутри, зазвенели цепями, оскалились, заверещали, полностью оглушая хозяина. А губы Вити двигались — он продолжал что-то говорить, прижатый лицом к капоту. И Дима наклонился вперед, практически касаясь губами его уха, и вкрадчиво, сдерживая рев, произнес:       — Еще раз увижу тебя рядом с ней — мозги вышибу, — а в голосе у него такая сталь, такая дикая, неконтролируемая злость, граничащая разве что с безумием.       И именно в тот момент, когда вторая рука потянулась к шее паренька, его окликнули. Точнее, прошептали, еле слышно, его имя.       — Дима…       А казалось, что крик на ухо. До самого нутра. И звери, требующие расплаты, замолчали, застыли каменными изваяниями, позволяя расслышать что-то еще, кроме этого набатного грохота в ушах. И в голосе у Ани столько боли, столько тоски, что Дима не мог обернуться, не мог посмотреть ей в глаза.       И еще раз:       — Дима… — и осторожное, еле ощутимое прикосновение к плечу.       Не останавливающее, не предостерегающее, а прикосновение, вырывающее из круговорота мыслей и ярости, останавливающее эту сумасшедшую карусель в голове. И шума в ушах больше нет, только ее шепот.       — Не надо, прошу тебя… — так тихо и так ласково, будто он — все еще он. Будто он — не зверь. Будто он — не палач. До покалывания на кончиках пальцев.       А в голове опять набатом: «Убийца! Убийца! Убийца!»       И опять:       — Дима, не надо, пожалуйста… — так тихо-тихо, так горько-горько.       И он его отпустил. Разжал пальцы, отходя на шаг и делая глубокий вздох. И свежий воздух начал пьянить, потому что Аня, пахнущая корицей, оказалась совсем рядом. До головокружения, до потери ориентации, до полного ощущения краха. Это был конец. Дима чувствовал, что окончательно потерял контроль. И та тонкая грань между необходимой жестокостью и удовольствием окончательно стерлась. А зверье, крича «Мое! Мое!», тянулось к Ане, буквально протягивало лапы — не чтобы разодрать в клочья, а чтобы защитить, укрыть собой от остального жестокого мира.       Почему Дима думал, что Аня примет в нем монстра? Почему был уверен, что она примет вместе со всеми его демонами? Почему он был уверен, что даже если она рядом с ним, то она не уйдет, увидев его настоящего?       И ощущая непонятное чувство в груди — темное и жгучее, он обернулся на нее, вглядываясь в черты знакомого лица. Вот только ужаса в ее глазах не было, не было страха, осуждения и отчуждения. В них — любовь. В них — поддержка. В них — преданность. В них — вся его чертова жизнь.       — Поехали домой, — прошептала она, делая шаг вперед — к нему. — Поехали…       И первой села в машину. Пристегнулась, глядя на него, застывшего на улице, через лобовое стекло. А Дима не мог двинуться с места. Остальной мир прекратил существовать, рушился, небо падало, а земля уходила из-под ног, и Дима летел — на самое дно. Летел и тащил ее за собой. А Аня ждала — покорно сидела в машине и сверлила его нечитаемым взглядом.       Ему показалось, что прошла целая вечность, прежде чем он сделал шаг к машине. Медленно сел за руль, захлопнул дверь с глухим стуком, но мотор не завел — так и смотрел перед собой на серый мокрый асфальт.       — Аня, я… — и сам же запнулся. Сам не знал, что хотел сказать. Извинения, что в последнее время так и сыпались из его горла, казалось, совсем потеряли смысл.       А она кивнула. Он видел краем глаза, как Аня повернулась на него вполоборота. И еще раз кивнула — почему-то благодарно.       — Я испугалась, — призналась она через мгновение. Совсем тихо.       И сердце у Димы дрогнуло. Конечно, конечно она испугалась! Он потерял контроль у всех на виду, испугал ее, практически опозорил, но…       — Он так схватил меня, Дима… Спасибо тебе…       Он этого не ожидал. Так и обернулся на нее, пораженный. Казалось, что она шутит, но взгляд ее все подтверждал — каждое сказанное слово. Потому что иначе она бы не смотрела на него с такой благодарностью.       И Дима наконец завел мотор. Автомобиль тихо заурчал и двинулся с места. Аня продолжала смотреть на Диму, не стесняясь. А он… Он успокаивался лишь от того, что она была рядом. Буря в груди утихала, шторм заканчивался, даруя непонятное чувство безмятежности и умиротворения.       Аня творила с ним что-то непонятное, выходящее за рамки понимания нормальных людей, превращала его в безумца, помешанного, практически психа, и сама же не подозревала об этом. И Дима сдавался — ей в плен. В плен этих чувств, потому что обратно дороги не было. Потому что он за свои почти тридцать лет впервые ощущал, что делает что-то не напрасно. Лишь только с ней он ощущал себя живым. Пусть и не человеком — зверем, но живым.       Уже дома, стоило им только приехать, Аня заняла ванную комнату на час. Дима слышал, как журчала вода, но к ней не стучался. Давал и себе, и Ане привести свои чувства и мысли в порядок. А когда она вышла из ванны, обернувшись в толстое махровое полотенце, Дима уже одевался на прогулку с Риччи. Аня проводила их каким-то печальным и отстраненным взглядом, и лишь на мгновение ее губы дрогнули в еле заметной улыбке.       На улице Дима провел не меньше двух часов. Не то, чтобы его не тянуло домой, но пока он был уверен, что с Аней все в порядке, мысли вились вокруг сегодняшнего вечера. Андрей должен был заехать вначале за Сергеем, а потом за Димой, и отвезти их на ту же товарную станцию на окраине Петербурга. То, как пройдет вечер, не хотелось даже загадывать.       Прежде чем уехать, Дима успел перекусить приготовленным Аней омлетом, а затем переодеться. Аня сидела на середине постели, не сводя с него взгляда. Откровенно говоря, в этот день он довольно часто замечал особенный взгляд — не мог дать ему какого-то определения. Было в нем что-то такое, что настораживало и пугало одновременно — будто она давно о чем-то хотела сказать, но никак не могла подобрать слов. И это что-то было настолько важным для нее и серьезным, что ни одни другие слова она произнести не могла. На прощание Аня на удивление Димы притянула его в объятия — долгие и теплые. Дима знал — она опять прощалась. Аня делала это каждый раз, видимо, нутром чувствуя опасность. А Дима вот не прощался. Говорил:       — Я же вернусь, — самонадеянно, уверенно и надменно — совсем не так, как он чувствовал себя на самом деле.       И Аня верила — по крайней мере, старалась.       Андрей и Сергей ждали Диму около подъезда. Садясь в машину, он коротко поприветствовал мужчин и, захлопнув за собой дверь, молча закурил. Его не покидало ощущение, что чего-то не хватает. Он конечно же знал, кого именно не хватало — Кости. Пусть Костя точно так же молчал, как и Андрей с Сергеем, но была в этом молчании какая-то обоюдная поддержка. Было в этом молчании «Держись, друг, я с тобой». Было «Мы сделаем это вместе».       В итоге я остался один, Костя, думал Дима, один.       Когда автомобиль остановился неподалеку от станции, состав уже подъезжал. Дима выбрался из машины первым, и в нос мгновенно ударил запах металла. Медведева передернуло — он попытался дышать глубже, но это не спасало. В голове опять появился голос лучшего друга:       — Вот и наш «Груз 200» подъехал.       — Все в порядке? — нарушил тишину Сергей, чуть приподнимая брови.       Дима молча кивнул и первым двинулся в сторону открывающегося состава. Оттуда высунулись четверо мужчин кавказкой внешности и в полнейшей тишине протянули бумаги. Дима всегда смотрел в списки, всегда читал их имена и фамилии. Эти «мертвые души» приходили к нему потом во снах. Вот и в этот раз он пробежался взглядом по списку. И когда дошел до последнего имени, в груди вначале кольнуло, а затем неприятно сжалось. Он проморгался, полагая, что в темноте просто неправильно прочитал фамилию, но нет.       — Медведев Дмитрий Александрович, — произнес он сдавленно, сглатывая появившийся в горле ком.       Прочитал еще раз. И еще. И еще. Пока напечатанные буквы, весь этот список, не въелся в его память намертво.       Медведев Дмитрий Александрович.       Медведев Дмитрий Александрович.       А в голове опять набатом, тревожно: «Убийца! Убийца! Убийца!»       И снова: Медведев Дмитрий Александрович.       — Дим… — а голос будто из пузыря. Андрей или Сергей — не разобрать. — Дима?       — Все в порядке, — и голос предательски дрогнул. Ничего не было в порядке. — Давай быстрее закончим.       «Убийца! Убийца! Убийца!»       Медведев так и стоял в стороне, пока разгружали вагоны. Андрей и Сергей следили за вскрытием и расфасовкой, а Дима так и остался стоять неподалеку. Он выкурил три сигареты подряд, ощущая, как внутри все сводит и съеживается, колет позвоночник и обжигает грудину. Раз за разом. Вдох за вдохом. А в воздухе опять металл, песок. Под закрытыми веками — Костя, стоящий рядом, практически бок о бок. Лучший друг, брат, самый близкий в этом мире человек.       — Мне вообще в последнее время кажется, что все идет совсем не так, как должно быть, понимаешь?       — Понимаю, — прошептал Дима в ответ своим мыслям.       И вдруг, издав протяжный гудок, товарник двинулся с места. Оказалось, что простоял он так около часа, и за это время все разгрузили и расфасовали. Водители постепенно начали разъезжаться кто куда — в разные части города для дальнейшей передачи, а Дима так и остался стоять не месте.       — Будто мне жизнь какие-то знаки подает, а я их не замечаю.       Диме хотелось это прекратить. Этот голос в голове, появляющийся в такие моменты, совершенно сбивал с толку. Выводил из колеи, лишал равновесия.       — Мы готовы? — поинтересовался подошедший Сергей, так и сверля Медведева взглядом.       А в груди у него зарождалась новая буря. Медведев чувствовал, как холодеют кончики пальцев, как кровь наполняется жгучим раздражением, а гнев практически кусает загривок, заставляя волосы там подниматься дыбом. Он силился не смотреть на него, но голова повернулась против воли. А взгляд у Сергея кусачий — Дима никогда этого прежде не замечал. Глаза холодные, словно льдины, пустые и злые. Так хотелось спросить: за что? За что ты его убил? За деньги? Достаточно тебе заплатили за смерть друга?       Но вместо этого Дима резко вытащил пистолет из кобуры на пояснице, а в следующую секунду мертвую тишину разорвал звук выстрела. Одного. Точного. Прямо в лоб. А глаза у Сергея по-прежнему холодные и кусачие, вот только предсмертный взгляд, едва уловимый, заставляет содрогнуться, а во взгляде этом — непонимание. Такое ярое, практически тактильно ощутимое, окутывающее, заволакивающее. И вороны, каркающие, разлетающиеся по округе. Громкие, пронзительные вскрики — такие же умирающие, заставляющие ежиться, жмуриться, считать до десяти.       — Я так полагаю, от тела надо избавиться.       И Дима резко раскрыл глаза, порывисто обернулся на закурившего в нескольких шагах Андрея. У того на лице — спокойствие и безмятежность, в глазах — безразличие. Дима знал этот взгляд — он с таким же вернулся из Афганистана. Взгляд, по которому видно, что человеческая жизнь — ничто.       — Это ему за дело.       Потому что мразям — могила. Потому что убийцам — смерть. Потому что Дима и есть смерть.