Запретный плод

      «Мориарти. Я пытался узнать о нём хоть что-то, но жалкие крупицы общедоступных фактов не дали ровным счётом ничего. До последнего я даже не знал, как он выглядит, а когда увидел, был приятно удивлён.       Джим как чертова энциклопедия — знает всё обо всём. И что ужасно, мне важны его похвала и одобрение. Почему для меня это ТАК важно?       Шерлок тяжело вздыхает, потирая переносицу, после чего продолжает выводить размашистым почерком, вкладывая все свои эмоции и всю свою чувствительность в эти строчки:       «Иногда мне кажется, что он видит меня насквозь. Чувствует каждый взгляд, слышит мысли. Джим восхищает и раздражает одновременно. Он раздражает меня тем, что слишком уж хорош. Есть ли что-то, чего Мориарти не умеет? Сколько языков он знает? Пять? Шесть? Не привык ощущать себя рядом с кем-то глупым. Но на его фоне я неказистый, угловатый, местами туповат, а иногда и вовсе не к месту. Я хочу его впечатлить. Я ХОЧУ ЕГО ВПЕЧАТЛИТЬ!       Мне интересно, какие мужчины нравятся Джиму. Я мог бы представить рядом с ним кого-нибудь уверенного, сильного и совершенно точно взрослого, да. Думаю, он никогда бы не взглянул на такого, как я. Слишком молод для него. Наверное, в глазах Мориарти я неказистый ребёнок.       Только вот я давно уже не ребёнок, Джим».       Шерлок поджимает губы и скрипит зубами, чувствуя иррациональную злость на себя самого. Он снова хватает ручку и большими буквами агрессивно практически рвёт бумагу своим напором.       «Я НЕ РЕБЁНОК».       Шерлок швыряет дневник на стол и, подбирая ноги, обнимает колени. Его мама — нежная, готовая на всё ради семьи женщина, не замечающая тёмного огня во взгляде Мориарти. У неё семнадцатилетний проблемный сын и многочисленные неудачные отношения. Как бы это горько не звучало, но Холмс понимает, что мама объективно не вписывается и не подходит Джиму, из чего следует море вопросов, на которые пока что нет ни одного ответа. Только одно воспоминание о том, как Мориарти разговаривал с бывшим любовником... Холмс хоть и плохо разбирается в отношениях, но очевидное понятно и ему.       Сейчас Шерлок ощущает себя таким незначительным и ненужным… Таким маленьким, ничего не понимающим рядом с этим человеком. Однако вместе с этими чувствами растёт и неожиданная злость — неизвестность и скрытность Джима задевают самолюбие. Внутри Шерлока всё более настойчиво просыпается азарт, доселе незнакомый, но крайне настойчивый.       Мориарти неотвратимо притягивает — «… Всё в нем идеально — от взгляда до жеста. Я не понимаю, что со мной», — и пробуждает в Шерлоке самые откровенные фантазии.       Но разве идеальные люди бывают?       «Иногда я представляю, как бы он зашёл в мою комнату, запер дверь, молча опрокинул на постель... Он может даже ничего не говорить! Я просто хочу почувствовать Джима во всех существующих смыслах, прикоснуться, узнать его настоящего. Хочу целоваться с ним, а потом долго говорить обо всём на свете».       Холмс с тяжёлым вздохом убирает дневник в тумбу и, опустив взгляд вниз, ложится на постель, запуская ладонь под резинку трусов.       Мягко погладив ладонью вставший член и прикусив губу, Шерлок сдерживает свой первый тихий стон, который готов вот-вот вырваться из его рта и раствориться в комнате. Он сильнее сжимает ствол у основания и удовлетворённо вздыхает. Пока Шерлок лишь дразнит своё тело, но он знает, что этого мало.       И в итоге Холмс сдаётся — он впервые мастурбирует на Джима, перед этим окончательно сняв джинсы и отыскав смазку. Шерлоку кажется, что это чувственные руки Мориарти творят с ним нечто безумное, до дрожи желанное, на самом деле он всё интенсивнее двигает рукой, выгибается в пояснице и, сдерживая звуки, рвущиеся наружу, зажмуривается, мысленно отвечая на поцелуи, которые ему так сильно нужны.       Которые ему необходимы.       — Тебе хорошо? — где-то над ухом шепчет воображаемый Джим. Он уже не просто оглаживает руками тело Холмса, он его трахает.       — О, да!       Шерлок всё сильнее цепляется за Мориарти, отвечает на его пылкие, горячие, такие долгие поцелуи. Очерчивает своими ладонями грудь Мориарти, запоминает каждый изгиб. Он плотнее прижимается к нему, а в реальности хватается одной рукой за покрывало, с силой сжимая его в ладони, а другой старательно дрочит.       Шерлок настолько сильно погружён в процесс самоудовлетворения и наивных грёз, что голос реального Джима Мориарти раздаётся бурей в его мозгу.       — Шерлок? — спрашивает Джим, постучав в дверь, и Холмс, широко распахнув глаза, затыкает рот ладонью и изливается в свой кулак, чувствуя, как его куда-то стремительно уносит из-за приятного тембра, который становится сладким эпилогом сего безрассудства.       Шерлок практически не может шевелиться после бурного оргазма, волнение постепенно угасает, дыхание становится более спокойным, а стук собственного сердца больше не ощущается чем-то тяжёлым. Его дверь заперта, так что никакой экстравагантной ситуации произойти просто не может.       — Сходи за молоком и печеньем, — между тем с той стороны раздаётся голос Джима.       — Ладно.       Шерлок быстро садится и, услышав удаляющиеся шаги Мориарти, окончательно приходит в себя. Он поспешно вытирается, чувствуя после короткого, но бурного самоудовлетворения мерзкое ощущение, знакомое всем в первые секунды после оргазма. Липкая мысль о собственной животной сути настойчиво лезет в голову, но Холмс не решается пообещать себе больше таким не заниматься, потому что знает, что обязательно будет. Он натягивает спортивные штаны, надевает через плечо чехол с фотоаппаратом и бодро, излучая лёгкость, направляется вон из дома.       В какой-то момент ему даже кажется, что этой пятиминутной слабости и вовсе не было, а через несколько минут Шерлок увлекается чем-то намного более интересным:       — Вот ещё, — на губах Холмса появляется кривая ухмылка. В этот миг его глаза горят неведомым ранее огнём. — Магазин подождёт!       Шерлок выходит во двор дома, подходит к старому дереву, растущему прямо напротив и ловко взбирается на него с фотоаппаратом на шее, хватаясь пальцами за кору и широкие ветви. Проходит около минуты, и Шерлок уже сидит, взгромоздившись на дереве точно напротив необходимого окна. Он настраивает фокус на спальню родителей и, взволнованно облизав губы, немного дико и даже в какой-то степени слегка одержимо следит за происходящим.       Джим сейчас прямо там — около пяти минут он разговаривает по телефону с крайне серьёзным видом, затем вдруг начинает раздражённо взмахивать руками, закатывать глаза, а в итоге, закончив звонок, кладёт трубку на стол и начинает неторопливо и даже немного устало раздеваться. Всё бы ничего, но Мориарти делает это будто нарочито медленно, по крайней мере, так кажется Холмсу, и, когда дело доходит до белья, Шерлок суетливо, словно в какой-то панике или истерике, настраивает зум. Мориарти стягивает с себя боксеры, лезет в комод, пальцы Холмса подрагивают, и он, подавшись вперёд, теряет равновесие и со вскриком падает вниз, попутно ударяясь о ветки.       Шерлок открывает глаза тогда, когда над ним, смотря с тревогой, нависает Джим. Всё тело ощущается чем-то ватным, тяжёлым, но Холмс храбрится и стоически сносит неприятные ощущения. Пока Мориарти помогает ему встать, пришедшая вместе с ним мама обнимает его, притягивая к себе и рассматривая на предмет повреждений. У неё испуганный голос, но постепенно Молли успокаивается, когда Шерлок едва заметно кивает.       — Ну ты как? — Джим хмурится и помогает передвигаться, в то время как Холмс мысленно рассуждает о собственной ловкости и удачливости. — Зачем полез на дерево?       — Ох, Шерлок... Ты нас так напугал! Где-нибудь болит? — сочувствующий голос мамы мелькает где-то далеко-далеко, и Шерлок, сжав челюсти, вдруг раздражается. Её голос, как помеха.       Она сама по себе — помеха.       Эта внезапная мысль пугает Шерлока, и он, в панике уставившись на маму, лихорадочно размышляет о том, что с ним происходит. Никогда прежде он не думал о ней так жестоко и странно, всегда защищая и желая лишь добра. Холмсу кажется, что Мориарти что-то говорит ей, но он словно покидает реальность под гнётом собственных дум. Они с мамой не особо близки и не очень похожи, но безусловная любовь всегда была тем, что Шерлок испытывал по отношению к ней. Так откуда в нём эти страшные, ужасные мысли?       — Да уж, Шерли, руки тебя совсем не держат, — будто подбадривая, немного язвительно замечает Мориарти, пока Молли бежит к дому, чтобы как можно скорее найти аптечку для оказания первой медицинской помощи.       — Шерлок, — поправляет Джима Холмс, хотя в действительности ему очень нравится, как Мориарти называет его сейчас. Как звучит его имя, произнесённое им: немного ласково, но в это же время не настолько приторно, чтобы захотелось блевать.       Взгляд Джима вдруг останавливается на камере в руках Шерлока, когда они заходят в дом.       — Шерли, — не соглашается в свою очередь тот и, оглядев Холмса ещё раз, легко забирает у него фотоаппарат, намереваясь всего лишь отнести его к ближайшей полке. Вот только Шерлок, охваченный эмоциями, едва ли не кричит:       — Нет!       Из-за громкого звука Мориарти не удаётся скрыть удивление, которые быстро сменяется недоумением. Он моргает, берёт себя в руки и вскидывает брови:       — Мм?       — Отдай, — напряжённо просит Шерлок.       — Волшебное слово? — хмыкает Джим, как-то издевательски улыбаясь, и тут же, под тяжёлым взглядом серых глаз, сдается, фыркая. — На, забирай свою бандуру.       Холмс аккуратно, даже практически любовно засовывает фотоаппарат в чехол. Он рад, что ему не придётся объяснять наличие весьма пикантных снимков. И хотя у мамы и Джима нет привычки трогать его вещи, любопытство весьма характерно им обоим. Шерлок встаёт и, прихрамывая, идёт в сторону лестницы на второй этаж. Вот только Молли, уже передавшая Мориарти аптечку, взволнованно выискивает номер знакомого врача — иногда она перебарщивает с гиперопекой. Для неё нет разницы падения с дерева и аварии, ведь Молли, как любящая мать, всегда неустанно волнуется за сына.       — Шерлок, ты садись скорее. Я на всякий случай вызову врача, — она ласково улыбается и вновь пропадает на кухне.       — Мне не нужен врач, я просто упал, мама! — агрессивно рявкает Шерлок, а в это время по его телу идут электрические волны раздражаения. Он стремительно преодолевает расстояние от входа к лестнице и, шагнув на ступеньку, чувствуя, как в глазах предательски темнеет и кровь отливает от лица куда-то глубоко внутрь, падает на пол и теряет сознание.       Крепкие мужские руки вовремя подхватывают уже бесчувственное тело. Прежде, чем провалиться в небытие, Холмс запоминает мягкое прикосновение тёплых ладоней, вот только сейчас но он не способен осознать всю глубину происходящего. Только через некоторое время, когда Шерлок будет писать очередную запись в дневнике, Холмс поделится с бумагой о том, что если бы он тогда был в сознании, то обязательно бы почувствовал потрясающий запах чужого тела.       Шерлок приходит в себя в спальне родителей. Он медленно открывает глаза и, щурясь, смотрит вниз, где Мориарти, склонившись над ним, обрабатывает ссадину на боку. Это напоминает Холмсу о том, как недавно Джим делал для него нечто подобное — падение будто задевает старые раны, из-за чего он не может не вспомнить о случившемся.       — Мы решили не вызывать врача, всё не так уж плохо, — едва слышно говорит Джим. Шерлок уверен, что это он убедил маму отказаться от бессмысленной затеи.— И замолчи.       — Ммм… — Шерлок болезненно морщится и только-только открывает рот, как слышит:       — Тшш! — Джим строго шикает и продолжает обрабатывать ссадину и мелкие царапины. — Повезло, что ничего не сломано, — Мориарти лукаво улыбается и, выдержав паузу, вдруг спрашивает: — И все-таки, что ты делал на том дереве? — он щурится и с едва заметной ухмылкой сверлит Шерлока взглядом, а внутри его глазах будто пляшут черти.       — Фотографировал птиц, — невозмутимо лжёт Холмс.       — Действительно птиц?       И тут до Шерлока доходит, что пока он был в отключке, Мориарти вполне мог проверить содержимое фотоаппарата и полюбоваться дивными кадрами, коих за всё время собралось порядка тридцати.       Джим продолжает улыбаться, а Шерлок упорно игнорирует его вопрос.       — Можешь сам спустить штаны? Надо полностью осмотреть тебя, — в итоге непринуждённо спрашивает Мориарти, благосклонно меняя тему. — Я бы, разумеется, мог помочь, но не хочу смущать тебя. Ты же у нас немного стеснительный, — Джим беззвучно смеётся и в ожидании поднимает бровь.       Шерлок фыркает — едва ли это на самом деле так. Или ему так только кажется? Наедине с собой все раскрепощённые и уверенные.       — Мне встать? — он спускает штаны и встаёт перед сидящим на диване Джимом. Шерлок выглядит невозмутимым и неуловимо раздражённым, но внутри у него всё сжимается от того, что Джим находится так близко. Холмс вдруг думает, что вряд ли на Мориарти можно произвести впечатление при помощи тела, но едва ли это изменит желания быть идеальным и впечатляющим во всём.       — Лучше садись, у тебя может всё ещё кружится голова, — отмечает Джим. Он хмурится и осторожно проводит пальцем по внутренней стороне бедра Холмса. — Синяк скверный.       Мориарти встаёт, но вдруг вновь опускается к ногам Шерлока и слегка надавливает на его кожу.       — Сильно болит?       Шерлок судорожно, как будто испуганно слегка отшатывается и, сглотнув, тихо отвечает:       — Да. Ещё выше болит, — отчего-то шепчет он, а сам молит всех богов о том, чтобы Мориарти не отстранился, вот только боги его не слышат или просто игнорируют — Джим поднимается и говорит:       — У меня есть хорошая мазь.       Интимность момента растворяется в воздухе внезапно, как будто её и вовсе не было. Шерлок чувствует иррациональную обиду.       — Выше? Где именно? — между тем, будто ничего не случается, интересуется Мориарти.       — Нигде! — грубо отзывается Шерлок и, резко встав, начинает одеваться и быстрo выбегает из комнаты, слегка шатаясь.       Ему больно оттого, что самоконтроль в присутствии Мориарти исчезает. Ему скверно оттого, что он недостаточно интересен и умён, что рядом с ним из интеллектуального и гениального он превращается в сгусток эмоций. Ему плохо оттого, что он слишком молод и никогда не будет достоин Джима — такого умного, такого красивого.       Безупречного.