er-ra-re hu-ma-num est

mino & taehyun — pricked

winner — different

— Очнитесь, вы меня слышите? Прийдите в себя, пациент, — женщина обеспокоенно пытается достучаться до сознания молодого человека, легкими движениями похлопывая по лицу. К сожалению, безрезультатно. — Что будем делать? — глаза теперь направлены на заведующего отделом — мистера Кима. Он лишь натянуто вздыхает и почесывает затылок. — Да уж, весёлую смену сегодня обещают, — небо вспыхивает новой вспышкой грома, заставляя подпрыгнуть на месте. Ким закрывает окно. — Никогда не любил дождь. Сделаешь кофе с двумя ложками сахара, пожалуйста? — утверждение, но никак не вопрос. Вот только никак не ответ на поставленный ранее вопрос, стоящий кому-то жизни. Проходит где-то вечность или одна допитая чашка крепкого кофе: — Ты листала его телефонную книгу или быть может звонила? — медсестра демонстративно закатывает глаза на это. Неужто ли она такая глупая, чтобы не позвонить, в самом деле. Она беззвучно кивает головой в ответ и устанавливает зрительный контакт с Кимом правда ненадолго. Всё проходит в такой тишине, что кажется, что ничего и вовсе не случалось, только рядом на койке парень, чью жизнь подтверждает мерзкий звук больничного аппарата и медленно вздымающаяся грудь. Так и с ума сойти можно, даже от банальной капельницы, которая капелька за капелькой разгоняет «лечебный» раствор по венам. — Наён, можешь идти домой, твоя смена уже давно закончилась, — Ким снимает очки и трёт переносницу, не сводя взгляда с того самого странного парня. Они ведь даже имени его не знают — дела плохи. — Ты ведь устала? — Вы точно, — на полуслове перебивают. — Да, точно. Я посижу с ним, а ты иди, — уставшая улыбка и мешки под глазами не убеждают, но домой хочется всем. С пару секунд Наён мнётся на месте, решая какие-то головоломки в своей голове. — Тогда, я пойду. Вы тоже долго не задерживайтесь, скоро и ваша смена закончится, — она сжимает кулак, поднимает в воздух в знаке особой поддержки и едва губами шепчет «файтин». Милая и наивная Ли Наён — обычная медсестра городской больницы. Ким — врач со стажем более 30 лет, о чём явно свидетельствуют его седина волос. Нет, наверное, среди персонала человека, который бы никогда не слышал легендарную историю доктора Ким Сонюля. «Помню, пришёл сюда с такими красивыми шоколадными волосами, а превратился в мумию, с которой только пыль и сыпется», — со смехом шутил он. Все были в восторге от его чувства юмора, но никто никогда не знал как сильно он ненавидел свою работу и чужие жизни, которые не удавалось спасти. Первую смерть он запивал дешёвым коньяком и клялся больше никогда и близко не быть врачом. Прошло уже 30 лет, теперь смерть воспринимается лишь как-то, что случается с каждым, а вечера всё также заканчиваются коньяком. Ничего всё-таки не меняется. — Подожди, Наён, — в последнюю секунду Ким выплывает из потока своих воспоминаний. — Оставь мне его телефон, я что-то придумаю. Его слова всегда внушали доверие. Телефон лежит в руках, а смелости почему-то нет никакой: просто взять, снять блокировку и позвонить первому попавшемуся номеру. Как-то беспокойно и едва волнительно. А что, если никто просто не хочет его знать? Что, если этот парень просто никому не нужен. Что делать Киму тогда? Парень жив, дышит, сердцебиение в норме, черепномозговая и перелом нескольких ребер. «Человека сломали, смяли как бумажный листок и выбросили в мусорку». Хочется как 30 лет назад: выпить обжигающую жидкость и подписать заявление об увольнении — парня жалко. Прошло 30 лет, а Ким всё ещё чувствует что-то, глядя на таких. А каких? Поломанных, избитых и лишенных полной жизнедеятельности на некий промежуток времени, а возможно и навсегда — вот именно таких. Записная книга, всего лишь 2 контакта, гудки. — Здравствуйте, извините за поздний звонок, — Сонюль от волнения чешет колено сквозь больничный халат. — Я звоню из больницы, не могли бы вы приехать? — Нет, не бросайте трубку, пожалуйста, — что ж, вполне предсказуемо. — Скажите, вы, знаете человека с чьего номера я вам сейчас звоню? — в ответ удушливая тишина, а Ким всё также ждёт, надеясь, естественно, на худшее. — Вы. — Его зовут Им Чангюн, — шепотом звучат слова на том конце провода. — Не звоните сюда больше, - и гудки. Снова убийственные гудки. Последний и теперь уже единственный контакт, не внушаюший абсолютно никакой надежды. Может потому что для многих людей это просто мираж? Хотя врачи, как роботы, заученными репликами убеждают, что надо продолжать верить и надеяться, что «всё будет хорошо». Сонюль думает, что жизнь это «повезёт- не повезёт», ничего больше. Нет никакой надежды, есть только жизнь, которая лишь питается чужой болью и страданиями. А вера это так — за всё надо платить. Не существует её, не усложняйте. Кажется, этому самому Им Чангюну тотально не повезло, и Киму за все его 30 лет стажа жаль его больше всех. Этот парень обязан надеяться, когда очнётся, даже если никому не нужен, всеми силами он должен выдержать эту грёбанную боль, упавшую ему на голову. Кто-то там с высока решил, что очень вкусно кушать страдания, боль в любом её проявлении и депрессию на каждый приём пищи. Сонюль осуждает вот таких трусов, которые сбили Чангюна и жестоко бросили в грязном переулке, осуждает этого самого Чжухона, который первый в контактах и значится как «важный». Да какой он важный, это сердечко рядом с контактом теперь уже ничего не значит, Ким сам убедился. Сонюль, на самом деле, и правда устал бороться за справедливость, спасать чужие жизни, а его самого только ждёт пустая и одинокая квартира в центре города, и теперь уже дорогой коньяк. А кто спасёт его самого? Оказывается, вот как устроен этот мир: ты помогаешь другим, потому что это правильно, так надо, а тебе не вернётся ничего, потому что люди — эгоистичные твари, которые заживо съедают других вместе с костями. Только не увольняется Ким, только потому что пробует, вот уже 30 лет пробует надеяться. — Алло, — чей-то заспанный хриплый ото сна голос, — я слушаю. Напряженная тишина и банальное молчание. — Что ты от меня хочешь так поздно? И снова неудача. Сонюлю хочется даже рассмеяться, потому что всё по расписанному заранее сценарию. Только смешок так и не вызывается из его уст. — Здравствуйте, я звоню вам из больницы, — Ким говорит взахлёб, чтобы потом не жалеть, — и проблема в том, что у данного парня всего лишь два человека в записной книге. Ты, — пауза, — второй, и как ты понял — последний. Знаешь, что сказал первый? — он замолкает всего лишь на секунду, чтоб сглотнуть ком в горле и продолжить. — Это неважно, потому что сейчас я говорю с тобой и, честно говоря, уже ни на что не надеюсь. Он в городской, ты приедешь или в графе родственники/близкие/друзья, я запишу «никого»? — как ультиматум. — Подождите, — внимательно, пытаясь вникнуть в поток полученной информации, произносит тот самой второй. — Он хотя бы жив, скажите, — молчание, — пожалуйста, ведь жив? Ким молчит намеренно и улыбается, сея маленькое зёрнышко надежды у себя под сердцем. Может не зря? Теперь не гудки-гудки, а чужое молчание и взбудораженное дыхание. Тихое «извините, скажите мне, прошу» и незамедленный ответ «просто приезжай». Гудки, гудки, гудки. Дождь закончился, а коньяк ждёт дома, но ничего так не согреет в данный момент как то, что Сонюль ждал целых 30 лет.

***

В больнице свет горит только в регистрационной, а так больница ночью — это скопление темноты, страха и чужих спящих жизней. К стойке подлетает какой-то парень и даже выговорить пару реплик не может из-за сбившегося дыхания. И гадать долго не надо, кто перед ним стоит. — Мне, мне, — заикаясь от волнения, произносит он, — позвонили с номера Им Чангюна и сказали, что он находится в этой больнице. Что с ним? — глаза красные и напряженные, а руки сжимаются в карманах пальто. На голове беспорядок, а на ногах домашние тапочки. Ким даже удивляется, но лишь сдержанно посмеивается в руку, наблюдая за дальнейшей действиями ночного гостя. Становится всё интереснее и интереснее. Его просят представиться и сказать, кому он приходится этому самому Им Чангюну. — У нас не зарегистрирован такой пациент, может быть вы ошиблись, извините, — парень обреченно вздыхает и не совсем понимает, что сейчас делает в два ночи в больнице на противоположном конце города от него. Он даже не понимает, что из этого лучше: осознание того, что это тупой развод или понимание, что возможно ошибся с адресом и совершенно другой приговор. Ему внезапно страшно до мурашек по всему телу. «Лишь бы не» в мыслях. — Простите, вы точно уверены? — спина напряжена, а пальцы время от времени подрагивают, что не скрывается от любопытных глаз доктора Кима. — Сора, — в разговор вмешивается некий третий, и этой дождливой ночью, в свете этой едва работающей лампы, это слегка настораживает. — Зарегистрируй этого самого Им Чангюна, а другие сведения мы сейчас узнаем у этого молодого человека, и я сразу же передам их тебе, договорились? Парень смотрит на Сонюля, закусывая губу от волнения, и не знает куда деться от переполняющих эмоций. — Ну что ж, пошли, первую проверку ты таки прошёл, даже удивительно, — направляясь быстро по коридору, вторит его спина. — Хосок, да? — Да именно, можете сказать что с Чангюном наконец! — повышает голос он. Ожидание буквально убивает. «Как и люди», — убежден Сонюль. — Волнуешься? — подействовать на нервы — неизменная и тошнотворная привычка. Хосок вскипает, как чайник. — Если вы сейчас же не скажете мне, — его голос затихает, а шаги замедляются— Господи, я так устал. — Хосок дальше не идёт. Ким искоса наблюдает за ним и сам чувствует часть его чувств. Хосок трёт свои и так красные глаза и зарывается пальцами в свои жёсткие, осветлёные волосы. Киму жалости на всех не хватит, но контакт «ненавижу» прошёл испытания, даже не дойдя до конечной точки — двери, за которой Чангюн без сознания. «Брошенный ребёнок на произвол судьбы». — Он пока не приходит в себя, его сбила машина и шансы, что он будет что-то помнить десять процентов из ста, ты готов? Хосок смотрит на врача с одной застывшей эмоцией на лице и растерянностью в глазах. «Испуг». Да он не готов, заметно неворуженным взглядом, но Хосок трёт глаза в последний раз: — Я хочу его увидеть, можно? — настойчиво однако. — Ну попробуй, — и дверь в палату с назойливых скрипом открывается. Сердцебиение Хосока слышит даже Сонюль.

***

— Он очнулся, приезжай сейчас, если сможешь. Всего лишь полчаса, а у Хосока четыре часа сна от волнения и пакет любимых апельсинов Има в правой руке. А ещё маленький кактус в горшочке и серьёзное выражение лица. В холле его ждёт Сонюль, время от времени напряженно поглядывая на часы. Они сухо приветствуют друг друга и идут по коридору, как и этой ночью — в полной тишине. Кажется, будто посетителей в этой больнице и вовсе нет, а этот Им Чангюн вообще ненастоящий — выдумка. Хосок вляпался в чью-ту аферу, и всё бы ничего, но вчерашний Им абсолютно точно реален. Ошибки быть не может. У него родника на левом ухе и маленький шрам на большом пальце правой руки. Чангюн упал с горки тогда, а Хосоку как хёну пришлось дуть на ранку, чтоб прошло. Тогда «не болит», а что спросить сейчас? Руки потеют, а страх захлёбывает, переворачивая внутренности. — Доктор Ким, а он меня узнает? — как-то не стыкуется, контакт «ненавижу» странный. — Обычно негативные воспоминания сильны, даже если есть хорошие, плохие их запросто вытесняют. Вот такая история, странно, как устроен наш организм, согласись, — Хосок соглашается, но молча, и медленно тонет в своих мыслях, думает как зайдёт в палату, что скажет, как отреагирует сам Им, но абсолютно ничего не приходит в голову. Ни — че — го. — ты мне надоел, может прекратишь уже лезть со своей заботой, кому она блять нужна? Ты думаешь мне? — хён, — в глазах младшего непонимание и мир на осколки. Страх. — тобой просто будут пользоваться, а потом как ненужную игрушку вышвырнут куда подальше. Ты это осознаешь? Чангюн, очнись, мы разные, ты всё никак не вырастешь, а я не твоя мамочка. Давай закончим и просто разойдёмся. И не пиши мне больше, прошу. «Ложь» Им просто молчит, прикусывая губу до крови, а потом срывается с места, убегая, куда несут ноги. Только подальше, подальше от Шин Хосока и бешенного бьющегося сердца. Чангюну 15, Хосоку — 19. Номер Им так и не удалил.— Шин тысячу раз задумывается, а стоит вообще и что делать дальше, но улавливает одну правильную мысль — он эгоист, который всё проебал, разрушил своими руками. Сначала он сломал Чангюну ребра, вонзая кости в сердце, а сейчас кто-то воплотил это и в физическом плане. Это Хосок? Он просто надеется на своё «поздно», которое имеет право на жизнь или на прощение. Шин Хосок ни на секунду не сомневается в правильности своего решения, когда поворачивает дверную ручку и делает шаг вперёд, но не назад, как привык делать до этого. Он готов бороться, чего бы ему это не стоило. Чангюн сидит на кровати с перевязанной головой и грудной клеткой. Выглядит уставшим, испуганным и измученным. Хосок виноват, и ощущение, что это всё благодаря ему, не покидает. Он просит Кима оставить их одних. Он медленно проходит к кровати и смотрит-смотрит, пытаясь вспомнить того резвого и неугомонного Има, который бегал по улице и лучше всех играл в прятки. — эй, чангюн-а, где ты прячешься выходи, хён переживает. Хватит играть, всё, конец игры, пошли ко мне на чай. В ответ тишина. Липкий страх сковывает движения. хосок бежит на голос. — хён, я здесь помоги, я упал, не могу встать. — давай руку. Руку он поклялся так и не отпускать, ни при каких условиях, а дорогу обратно чангюн спал на спине у своего хёна. «тебя всегда придётся вытаскивать из неприятностей, но я готов».  Хосок трясет за плечо донсена, пока парень напротив не утыкается в него взглядом. В его глаза так много боли не только душевной, а физической, что накрывает как цунами. Шин хочет утонуть. Чангюн — маленький потерянный ребёнок, у него лёгкая амнезия и два сломанных ребра, что режут и снаружи и изнутри. Им пустой, не моргает и не двигается, заставляя усомниться Шина в его работоспособности. Глаза в глаза, Хосок летально проигрывает. Чангюн не плачет, у него скопление слёз в глазах, а сил, кажется, даже на заплакать нет. — Не плачь, пожалуйста, — даже умоляет, а не просит Хосок. Он садится на край койки, боясь сломать и её, вместе с Чангюном, не понимая, что Има он сломал уже давно. Он берёт его лицо в руки, и большими пальцами поочередно стирает дорожки слёз то на правой, то на левой щеках. В итоге, Чангюн впадает в истерику, он не кричит, не зовет на помощь (а странно, от таких как Шин надо бежать подальше), он всхлипывает и бьёт по плечам своего некогда любимого хёна. Хосок понимает, он даже осознает, что так и надо, но чувствует облегчение, когда голова Чангюна оказывается на его крепком плече. Иму нельзя нервничать, потом голова болеть будет, но если они сейчас не расставят все точки над «и», потом будет поздно. Хосок опять чувствует себя последней скотиной (что в принципе так и есть), но клятвенно обещает себе, что «в последний раз». Никто из них не доверяет. — Ты помнишь, меня? — Ты чёртов предатель, не хочу тебя видеть, — шепчет Чангюн, но вопреки сказанным словам, цепляется за больничный, наскозь пропахший медикаментами, халат на спине Шина. Противоречие — всегда было свойственно Иму, без него он бы не был собой. Чангюн — ребёнок, которого надо любить на максимум, потому что ну кто ещё на каждом шагу падает, а потом хнычет в свои семь. Кто полезет защищать своего хёна на парней с ножом, а потом просто позвонит Хосоку и расплачется, как девочка, потому что «хосок, мне очень больно». Кто, если не Им Чангюн, в свои десять уедет учиться в Канаду, а потом один звонок некого «вонхо» в 5 утра в скайпе и уже не хочется покорять другие страны. Никуда без Хосока не хочется и не можется. А в пятнадцать Чангюн понимает, что какими бы они близкими друзьями не были, он любит сильно и запредельно, даже больно немного, но Хосок ведь рядом практически 23 часа в сутки, и уже не так страшно. А Хосок, а что Хосок? Он в свои 18 понимает ровно столько же, сколько и Им в свои 15. Вот что значит, друзья однажды — друзья навсегда. И своего ребёнка он клянётся охранять всегда, пока они будут вместе. А на девятнадцатиление, мечты не сбываются, свечи на торте не задуты и Чангюна больше нет в его жизни. Шин Хосок просто ловко умудряется проебать. В свои 20 у него есть желание и имя ему «им чангюн». — Прости меня, прошу, я знаю, что виноват, — гладя по пепельно-русым волосам своего любимого «ребёнка», Вонхо просит его простить. Он нежно перебирает крашенные волосы Има на незакрытых участках, от повязки, головы и прижимает голову чуточку ближе, не лишая свои действия осторожности. Он хочет оберегать Чангюна как самый драгоценный бриллиант, потому что Им — это на самом деле удача и везение. Жаль, что раньше Хосок предпочёл игнорировать этот факт. Младший не может дышать от слёз, у него опухают глаза и начинает кружится голова. Это очень плохо, а доктор Ким, узнав об этом, будет вероятно очень зол. Шин отпускает его, быстрыми движениями взбивает подушку, и бережно кладёт его голову. Кровать очень тесна для обоих, но сейчас это кажется таким правильным лечь рядом с Имом. Хосок шепчет, что не оставит и что будет рядом, он целует исхудавшее от стресса лицо Чангюна, не упуская из виду ни одной родинки, спускаясь плавно с уставших глаз до пухлых губ и позволяет себе лишь невинное прикосновение. Чангюн чу-чуть улыбается и с закрытыми глазами ищет руку хёна, чтобы быть уверенным, что он теперь уж точно не уйдёт; а Шин и не собирался. Они не говорят о многом лишь затрагивают тот роковой день, а затем просят друг у друга прощения, понимая какими были идиотами. — Хён, — тянет младший и тычет пальцем в грудь Хосока, — из нас двоих ты всё равно главный дурак. А Шин и не отрицает, лишь прижимает Чангюна ближе, показывая, что теперь не даст в обиду, а Им очень хочет снова доверять. Заглядывая ночью в палату, Сонюль даже не удивляется, видя этих двоих, спящих в обнимку на одной тесной больничной койке. Чангюн утыкается носом в плечо Шина, а тот обнимает его едва ощутимо за поясницу и не спит, а вглядывается в спящее лицо. Он ловит взгляд доктора в проёме дверей и на это только слегка улыбается, чувствуя смущение от того, что кто-то спалил его ночные поглядывания. Они понимают друг друга без слов. Сонюль впервые в жизни чувствует распустившийся внутри него цветок надежды.

***

Звонок в дверь, на часах 10 вечера, Хосок весь в работе и гостей никак не ждёт. Он злится-злится, потому что Чангюн не пойми где, ещё и не предупредил, а Шин тут сидит переживает. Дверь открывается, а там на пороге Чангюн в уютном светло-коричневом растянутом свитере с длинными рукавами и чёрных потертых джинсах. Он хихикает и держит в руке ключи, а Хосок заметно злится ещё сильнее и просто ничего не понимает. — Хён, что мне делать у меня не получается открыть дверь? — он демонстративно выпячивает нижнюю губу, слегка щуря свои слипающиеся глаза. — Ну и где ты был? — в голосе одни сплошные нотки недовольства, спасибо, что хоть вернулся. — В магазине, честно-честно, — пьяно улыбаясь, еле стоит на ногах и смотрит прямо в глаза. «Оправдывается». Вот младшему пить никак нельзя, хотя Шин не будет врать ему нравится самую малость. У донсена розовеют щёки, а взгляд плывёт, как и его координация, движения неумелы, а язык заплетается. Но больше всего Хосоку нравится то, что ведёт он себя очень по- детски и много улыбается, а в жизни — много хмурится и ворчит. В общем, делает вид серьёзного парня, а Вонхо смеётся про себя, потому что «чангюна-а, тебе лишь 17», и это жутко успокаивает. Мой ребёнок, да, Хосок собственник. Парню хочется поиграть, но он пропускает тот момент, когда Чангюн стремглав бежит в ванную комнату и падает на колени прямо перед унитазом. Шин садится на корточки рядом и гладит вспотевшую, напряженную спину сквозь свитер и вытирает засохшие слёзы в уголках глаз младшего. «Ну что за ребёнок, серьёзно». Волосы мокрые и завитые от влажности на улице, кожа местами отдаёт жирным блеском, а сам Им пахнет рвотой и слегка ощутимо — духами. Хосок мягко поднимает младшего с пола, открывает кран и умывает, даже помогает помыть руки, обязательно с мылом, чтоб было чисто. «Родители же так делают, да?» — Почисть зубы, а я пока разогрею ужин, — целует в нос и подмигивает, поспешно удаляясь из ванной. — Хён, — как обычно тянет Им, — я хочу кушать! — в его голосе столько претензий и требований, что Хосок просто смеётся вслух от представленной картины. Просто Им Чангюн слишком домашний и уютный, когда просит есть и говорит излюбленное Шином «хён». «Родной». Вместо того, чтобы сесть напротив, младший садится рядом и не притрагивается к еде. — Почему не ешь? — логичный вопрос для такой ситуации, но Чангюн ничего не отвечает, а кладёт голову на чужое плечо и искоса поглядывает на хёна. «Как обычно». Им даже не переоделся, но Хосок думает, что у него очень уютный ребёнок, потому что Иму безумно идут растянутые свитера, особенно такого цвета. Сразу атмосфера предрасполагающая и уютная. Может потому что сам Чангюн соткан из уюта и тепла и его 24/7 хочется любить, обнимать и заботиться? Шин Хосок так и поступает. Он кладёт руку на худое колено и поправляет ровный разрез на джинсах. «Моё». В приглушённом свете кухни с работающим компьютером и кипящим чайником, Чангюн, засыпающий на плече Шина, выглядит настолько правильно, что Хосок без зазрения совести фоткает его на свой смартфон. Пусть на фотографии Им пускает слюни на шиновскую домашнюю футболку, но парень совершенно не злится. Просто чувство такой правильности, которое поселяется в груди. «Надолго». — Поцелуй меня, — и Шин целует, нежно и чувственно, без всякого лишнего там. С Чангюном по другому не получается. Одно его «хён» стоит целого мира. — Малыш, все дети уже спят, и ты иди быстро переодевайся и в постель, а у хёна ещё много работы. — Я никакой не малыш, мне целых 17 и я могу, между прочим, за это ударить, — улыбается младший, чтобы затем продолжить. — Если ты не идёшь, то и я не иду, я буду помогать хёну, — складывает руки перед собой. «Да ты уже спишь, какая тут помощь», — думает про себя Хосок. — Какой же ты вредный, вот возьму тебя и не буду любить, ясно? — Может быть ты просто меня возьмешь? — вот так прямо, Хосок даже удивляется. Старший поднимает Чангюна и сажает на стол, протискиваясь между его ног. Им открывает глаза и настороженно смотрит. «Ну вот дошутился» — Может и возьму, но не сегодня, сегодня я всё ещё хочу запомнить тебя милым и невинным ребёнком, который нажрался не пойми чего и облевал мне сортир, — Хосок гладит внутреннюю часть бедра младшего, а потом, поглаживая одной рукой щеку Чангюна, целует ключицы. От него пахнет детством и травяным лосьоном. Хосок делает вдох и выдох. — Просто пошли спать, ладно? Им лишь кивает и берёт руку Шина в свою, сплетая пальцы вместе. «Одно целое» — Хён, — Хосок целует его куда-то между ребёр, — ты меня любишь? Только ответь честно, мне важно. «Он подрастёт когда-нибудь? Пусть не взрослеет». Шин Хосок по- глупому улыбается, он не может быть серьезным, когда Им Чангюн. — Любишь? — обидчиво переспрашивают. — Очень искренне, — в этот раз без капли лжи. «Можно доверять» — Обещаешь? — все не унимается Им. В этот раз Хосок не произносит ни слова, его рука перехватывает хрупкую Чангюна и тянет на себя. Напротив сердца Шин Хосока — сердце самого Им Чангюна и они бьются в унисон друг другу. Это громче всяких «люблю; обещаю», это гораздо больше, чем мы только можем себе представить. «Надеюсь теперь, чангюн, ты понял, что я хотел сказать". Сердце твоего Хосока. «Я почувствовал, хён. И я тебя". Сердце твоего ребёнка, хоть мне и не нравится, когда ты меня так называешь. Чангюну целых 17, а Шин Хосоку — 21.