Гроза

Каждый любит смотреть правде в глаза, но не все — в открытые. Леонид.С.Сухоруков

На противоположной стороне черепичной крыши замерла молодая женщина, неотрывно наблюдая за выжившими участниками шоу. Даже сквозь мутно-мрачную пелену летней ночи было видно, как насмешливо она смотрит на тех, кто стал пешками в ее блестящей кровавой партии, как торжествующе поблескивают ее темные глаза, лаская появившихся обманчиво-равнодушным взглядом… Царапая острыми когтями дорогую черепицу, с крыши сорвался черный ворон — редкость в здешних краях — и, уверенно хлопая сильными крыльями, слился в танце ночных теней, будто его вовсе не интересовали дела вторгшихся на его территорию людишек. Его время еще придет, и тогда ворон вернется на свой насест, чтобы полакомиться теми, кто в этой игре обмана и жестокости потерял самого себя. Впечатление тягучей зыбкости усиливал легкий ветерок, пускающий по окружавшему особняк газону настоящие травяные волны. В пронзительном взгляде женщины не было страха, как не было и прощения, словно еще одна дикая птица, она балансировала в опасной близости от края крыши и удерживала одной ногой свою бесчувственную жертву, светлые локоны которой когда-то сводили с ума мужскую половину Тибидохса. С самого детства, больше похожего на ад, истинной хозяйке сегодняшнего вечера приходилось заигрывать со смертью. И, по непостижимому стечению обстоятельств, ей всегда удавалось выходить победителем. А, как говорит народная мудрость, вчерашняя случайность часто становится закономерностью. Пришла пора в очередной раз это проверить.       — Жанна! ТЫ?! — в ужасе выдавила Таня и прижала к побелевшим губам дрожащую руку, почувствовав, что ее вот-вот вывернет наизнанку. — Прошу, отпусти её, не делай глупостей! — экс-драконболистка едва ли осознавала, что говорит, а потому голос Гроттер звучал совсем незнакомо — хрипло, слабо и беспомощно. Хотелось зажмуриться изо всех сил и не открывать глаза до тех пор, пока из вида не исчезнет безвольно обмякшее, бессознательное тело Лотковой, угрожающе нависшее над кромкой крыши. Стоило Аббатиковой убрать босую ногу, которой она небрежно и будто даже брезгливо прижимала Катю к крыше, как та тут же соскользнет в ночную пустоту. Заметив оцепенение во взгляде Гроттер, некромагиня ядовито ухмыльнулась и на мгновение приподнялась на носки, позволив телу Лотковой еще ближе подкатиться к обрыву. Троица, явившаяся с чердака, неосознанно дернулась было на помощь блондинке, но Жанна столь же резким движением подтолкнула молодую красавицу обратно на крышу. Теперь их разделяло метров десять. Опешившие и растерянные, скованные собственным недоумением и едва-едва подступающей к сердцу паникой, выпускники Тибидохса глядели на хрупкую фигурку, ничуть не вписывающуюся в грубый пейзаж разразившейся ночной бури. Каждый делал лихорадочные выводы, строил догадки и пытался что-то предположить, но одно они знали точно — живыми с этой крыши спустятся не все.       — Ну и как это понимать? — максимально нейтральным, ровным тоном поинтересовался Бейбарсов, хотя даже у него нервы были натянуты, словно канаты. Правда, грозило это тем, что они могут в любую секунду лопнуть с громким треском, и вот тогда уже нужно будет думать, кому от этого станет хуже.       — Смотря, что ты хочешь понять, — совершенно непринужденно отозвалась Аббатикова, но Ванька заметил, как по её телу пробежала странная дрожь раздражения, а спустя несколько секунд женщина разразилась жутким насмешливым хохотом.       — Достаточно представлений, Жанна, — процедил Глеб, вдохнув влажный ночной воздух, и чуть поморщился, точно разговаривал с капризным ребёнком, а не с хладнокровной убийцей-маньяком. — Просто скажи, зачем ты это сделала.       — Пять человек! Как ты могла?! — резко выпалила Таня, заставив мужчин невольно вздрогнуть — ситуация становилась по-настоящему экстремальной, и делать смелые выпады сейчас было сродни добровольному нажатию на курок револьвера, приставленного к собственной голове. Ноги у Гроттер будто налились свинцом и приросли к земле, но она непроизвольно двинулась вперед, словно повинуясь притяжению неумолимого магнита. Аббатикова взглянула на рыжеволосую с живым интересом практикующего натуралиста и вновь изобразила на лице эту странную, полудикую усмешку, столь болезненно напоминающую о чем-то… Глаза ее были темны, как беззвездное небо. Но на теряющемся в тени призрачном теле они единственные казались живыми. И еще — её завораживающий голос.       — Пять человек? Вот уж преступление века, прямо не ожидала от себя такой жестокости. Удивила некромага разложенцем, — и Жанна вновь расхохоталась — порывисто, коротко. Жутко.       — Что ты хочешь? Что тебе от нас нужно? — подал голос Ванька. Резко перестав смеяться, Аббатикова на миг вновь стала серьезной и смерила Валялкина сосредоточенным оценивающим взором.       — Страдания, — совершенно серьезно и отчетливо проговорила непрошеная гостья, вновь погружая собравшихся в кошмар, который закрыл за их спинами двери реальности.       — Жанна, мы стоим на крыше моего дома под проливным дождём. Во-первых, не лучшее место для выяснения отношений. Во-вторых, на этажах раскидано пять наших мёртвых сокурсников. И, в-третьих, мне, Чума подери, холодно. Какие к черту страдания? Что ты вообще несёшь? — возмущенно выдал Бейбарсов, чьему широкому полету мысли в сторону от трупов к собственным удобствам никто не удивился.       — Прошло столько времени, а ты до сих пор не научился меня понимать… — с почти искренним сожалением протянула Аббатикова, печально покачав головой и встряхнувшись, как вымокшая под дождем кошка. — А ведь я так хотела достучаться до тебя! Вырезанные картины…неужели ты забыл, как сильно я их ненавидела? Гном-торговец, тот самый, что захаживал к нашей старухе. Я даже пригласила Свеколт! Но ты, как всегда, становишься слепым, стоит этой рыжей твари появиться поблизости, — чуть ли не досадливо бросила Жанна, одаривая Гроттер полным отвращения взглядом.       — Где она? Где Лена? — неожиданно спохватился Глеб, не сумев скрыть минутного беспокойства о бывшей сестре по дару, что Аббатиковой, конечно же, не понравилось. Когда на мгновение их взгляды встретились, между некромагами возникло поле такого напряжения, что и без того тяжелый от влажности воздух словно наполнился липким туманом гнева.       — В подвалах. Как всегда, расквасилась и мотает сопли на кулак, оплакивая своего жалкого муженька, — презрительно фыркнула молодая женщина, угрожающе прищурив глаза и скривившись под изумленный вздох Тани.       — Ты чудовище… — выдавила Гроттер, давясь подкатывающим к горлу комом вперемешку со слезами. Вопреки опасениям мужчин, Жанну последнее заявление весьма позабавило и ничуть не оскорбило.       — Неужели? — Аббатикова театрально вскинула брови, будто готовилась к выступлению перед жаждущей хлеба и зрелищ публикой. Когда она вновь заговорила, ее обычно бесстрастное лицо исказила язвительная гримаса, а в голосе ясно слышались торжественные нотки. — Странное дело получается. Вот она, я — не скрываюсь и не напяливаю на голову прокуренный нимб. А вот ваши вывернутые наизнанку душонки оказались на проверку погнилее яблок на блошином рынке. Звезда магического мира, несравненная Татьяна Гроттер и её жалкая кучка прихлебателей! Вы все так любите потыкать пальцем, пообсуждать то, что неподвластно вашим пустым моральным ценностям, покричать возмущенно… «Ах, убийца, ах, тварь, чудовище, извращенец!» А сами судорожно прячете в грязном белье свою совесть, уникальные яды, тайных любовников, последнюю дозу и кожаные плётки? Вы прикрываете свое дерьмо веточками и свято верите, что все вокруг пройдут мимо, восторженно аплодируя вашей добродетели! А сами строите судьбы вокруг этой навозной ямы, делая вид, что не чувствуете смрада собственных грехов. Но вы дышите ими, каждую секунду. И с каждым шагом утопаете все глубже, пропитывая ими свою жизнь. И кому, как не вам, знать, что однажды вы все-таки провалитесь в эту яму с концами. Считайте, что я сделала вам одолжение, искупав публично в собственном дерьме! Таня хотела что-нибудь сказать. Хотела закричать, чтобы Жанна заткнулась и перестала выливать на них… правду. Хотела вцепиться ей в волосы и скинуть с крыши… Хотела признать, что та во всем права, и что теперь ей хочется самой утопиться в собственной «яме». Хотела оправдываться и обвинять. Хотела рвать и метать, сжаться в комок, подтянуть к себе колени и спрятаться от всего мира…Но, как она ни старалась, ей не удалось выдавить из себя ничего, кроме еле слышного «нет», которого и стоявший совсем близко Глеб-то, наверное, не расслышал. А потом Таня поняла, что это все бесполезно. Жанна Аббатикова пришла сюда и устроила целое кровавое представление, чтобы их растоптать, и ничто ее не остановит.       — Хватит корчить из себя сестру милосердия, Жанна! Говори, что ты хочешь получить, и выметайся из моего дома! — властный голос Глеба так резко вырвал ее из мертвого оцепенения, что Таня невольно вздрогнула. На секунду Гроттер показалось, что даже Жанна скривилась от его жесткого равнодушия, но снова ошиблась: лицо рыжеволосой убийцы вдруг расплылось в одобрительной, ностальгической улыбке, будто она долго искала в забытых на чердаке вещах любимое платье своей юности и, наконец, нашла — пыльное, потрепанное, но неизменное.       — Фу, как грубо! — притворно возмутившись, воскликнула Аббатикова, но в глубине её глаз ясно виделось скрытое возбуждение и предвкушение развязки. — Раз уж тебе так захотелось поиграть в ролевые игры, — тут Жанна кинула быстрый ядовитый взгляд на бледного, как мел супруга Гроттер, подмигнула ему, будто они делили общую тайну (с нынешнего вечера известную, впрочем, всем собравшимся) и продолжила, — то прояви фантазию, Глеб! В конце концов, я организовала все это шоу в основном ради тебя! Знаменитое на весь магический мир самообладание Бейбарсова дало трещину под тяжестью того потока безумия, что обрушился на его голову в эту безлунную ночь, и он уже начал быстрыми шагами сокращать разделявшее их расстояние, намереваясь не иначе как самолично покончить с бывшей сестрой по дару прямо здесь и сейчас, но был остановлен паническим вскриком Тани. Обернувшись и увидев, что Гроттер, хоть и находится на грани истерики, но жива и невредима, он вновь обжег яростным взглядом Жанну и только сейчас заметил, что та позволила Лотковой свеситься с крыши чуть ли не наполовину. Мимолетное удивление от того, что миниатюрная Аббатикова с поразительной легкостью одной ногой удерживает подвластное гравитации тело, быстро сменилось ощущением еще большего гнева, ведь сам он вот уже больше десятка лет не имеет той могущественной силы, что живет внутри каждого некромага, питаясь эмоциями и человечностью простых людей. Таких, как он — не наделённых ничем, кроме униженного самолюбия.       — Не впутывай меня в это, — с ненавистью процедил Глеб, но с места больше не сдвинулся. — Убирайся к мёртвым и устраивай им свои чертовы спектакли! От его слов молодая женщина, казалось, развеселилась еще больше. С наслаждением прикрыв глаза и втянув носом воздух, она покачала головой:       — Тут и так достаточно мёртвых. Даже больше, чем достаточно, я чувствую их запах даже здесь, на крыше, — Жанна замолчала и откинула голову назад, словно вбирала в себя невидимые силы. — И ты снова ничего не понял! Она, — Аббатикова указала на Таню, а потом неопределенно махнула рукой, — …и ее сброд, вроде вшивого ветеринара и безмозглого комментатора, втянули тебя в это с первого нашего появления в долбанном рассаднике малолетних ничтожеств с зачатками магии. Ты знаешь, о чем я говорю! Она унизила тебя, а вместе с тобой и всех нас! Растоптала, словно пыль под ногами, и отправила к лопухоидам! А ты продолжаешь стелиться перед ней, как ни в чем не бывало! — голос Жанны сорвался на визг, напоминающий крик смертельно раненой птицы. Едва дыша от потрясения, Таня встретилась взглядом со своим мужем, безропотно принимая упрек в васильковых глазах. Лицо у Ваньки побелело пуще прежнего, на лбу выступила испарина, а весь вид явно свидетельствовал о том, что внутри него идёт яростная борьба. Только вот бывшая драконболистка никак не могла определить, с кем и за что. «Он не может знать, он не может, не может», — словно молитву, повторяла про себя Гроттер, слишком близко подступая, как выразилась Жанна, к собственному смраду.       — Ты прекрасно знаешь, что Глеб сам заварил эту кашу! — выпалила Таня первое, что пришло в голову, лишь бы увести разговор подальше от опасной темы. — Я не виновата в том, что он заигрался в ваши чокнутые кровавые игры и потерял свою некромагию. И Ваня не виноват, и Ягун с Шурасиком были не виноваты. А ты убила их всех! Голос Тани был громким, но таким же бесцветным, как лицо Валялкина. Для неё эта история уже давно стала былью, уколом вины и сожаления, отдававшимся в сердце. Она чувствовала, что ведет себя отвратительно, говоря о Глебе так, будто его здесь нет, будто он не стоит всего в нескольких шагах от нее, а она сама не прижималась к нему совсем недавно так горячо, страстно и мучительно сладко. Но выбора не было — Татьяна Гроттер защищала, и отнюдь не себя.       — Они поплатились за судьбу Глеба! — лицо Жанны ожесточилось, и с него исчезли малейшие признаки недавнего веселья. Она смотрела на Таню с такой злобой, что, будь Аббатикова сильным интуитивным магом, от малютки Гроттер в тот же миг осталась бы лишь кучка пепла с легким запахом горелого свитера. — Что значат ваши жалкие человеческие жизни против утерянного бессмертия?! Ты хоть понимаешь, что ты натворила, Гроттер? Он мог бы жить сотни лет, оставаясь молодым и полным сил, пока не придет время передать наш дар, но ты лишила его всего! Сначала покоя, потом сердца, а затем и бессмертия! И кто из нас теперь чудовище?! Таня вновь оцепенела, безвольной мишенью застыв перед разъяренной, безжалостно мстящей и — да, теперь она это понимала! — отчаянно страдающей Жанной, каждое сказанное слово которой огненной стрелой попадало ей прямо в сердце, заставляя чувствовать отвращение к самой себе. «Если бы не я, мои друзья и сокурсники были бы живы», — ворвавшись непрошеным гостем, эта горькая мысль поселилась у Гроттер глубоко в душе, и экс-драконболистка знала, что теперь она вечно будет причинять ей невыносимую боль.       — Не смей рассуждать о моей жизни, находясь в моем доме и раскидывая трупы на каждом шагу, — сквозь зубы проговорил Бейбарсов, не глядя ни на одну из рыжих колдуний. Но затем вновь одел привычную маску безразличия, как опытный актер перед давно надоевшим спектаклем, и, холодно усмехнувшись, добавил: — Если ты закончила изливать душу, то отпусти Лоткову и проваливай уже, наконец. Подчищать оставленное лично тобой дерьмо придется, как всегда, мне.       — Отпустить Лоткову? — с неожиданным интересом переспросила Жанна, склонив голову вбок. — Ну, как скажешь. Прежде, чем кто-либо, осознав план Аббатиковой, кинулся ей наперерез, Жанна сделала непринужденный выпад ногой, словно намереваясь изящно пнуть футбольный надувной мячик, но никак не живого человека. Однако хватило и этого. Катя, как тряпичная кукла, буквально спорхнула с крыши — настолько неправдоподобно и неестественно, что первые несколько секунд никто даже не мог поверить в то, что произошло.       — Ничего, души в ней уже не было, так что ничего страшного, — лениво проговорила хладнокровная убийца и стремительным жестом подняла что-то лежащее сзади нее на крыше. В лунном свете блеснул металл, и послышался неприятный скрежещущий звук. Звук, заставивший Таню вздрогнуть и буквально вцепиться взглядом в предмет, которым теперь поигрывала некромагиня.       — О, гляжу, узнаёшь… — проследив ее взор, одобрительно кивнула Жанна. — Жезл «Похититель душ», — словно товар на аукционе, представила она предмет замершим на своих местах мужчинам и, рисуясь, ловко перебросила тот из одной руки в другую. — Уникальный экземпляр, побывавший в руках множества серьезных колдунов… Одна из жемчужин коллекции гоблинов-контрабандистов… О, мне пришлось так долго уговаривать его явиться в поместье и принести столь изысканный товар без предоплаты прямо мне в руки…       — Подожди, но… он сказал… фиолетовые волосы… Гробыня! — пораженная догадкой, выкрикнула Таня и подняла на некромагиню изумленный взгляд. — ТАК ЭТО БЫЛА ТЫ?! Жанна не стала утруждать себя ответом и только сотрясла воздух очередным приступом смеха.       — И Лоткова… — простонала Гроттер, хватаясь за голову и отступая на шаг назад. — Когда она спустилась вниз и застукала тебя, ты переселилась из тела Гробыни в тело Кати и убила Склепову! Ты толкнула Ягуна на лестнице! Ты закрыла проход в подвал и убила Шурасика! — еле сдерживая подкатывающие к горлу рыдания вперемешку с горьким привкусом тошноты, выпалила Таня. Аббатикова нахмурилась и фасонисто скрестила руки на груди, не забывая при этом держать наконечник жезла на почтительном расстоянии от собственного тела.       — Ну, Ягун, положим, сам навернулся на лестнице… И он, кстати, мог этого избежать, если бы не был настолько обдолбан. А Шурасик сам на меня накинулся, хотел придушить, но — вот незадача! — угодил на торчащий в стене штырь, незаметный в темноте подвалов, как, впрочем, многое, что там запрятано… — злорадно ухмыльнувшись на последней фразе, снисходительно поведала Жанна, покосившись на Бейбарсова, и завершила свою тираду с невероятным весельем: — Так что мне даже не пришлось самолично избавляться от этого вспыльчивого педика. На какое-то мгновение повисла пауза, поскольку никто не был в состоянии подобрать подходящих слов и даже мыслей для того, чтобы выразить свое отношение ко всему, что доселе казалось каким-то абсурдом за гранью понимания.

И в последний раз свободой насладиться Поднималась в небо раненая птица.

Ванька Валялкин Поначалу, все это кажется таким странно-диким, таким неправдоподобно зловещим, что хочется крикнуть кому-то в стороне: «Эй, ребята, выключите камеру, хватит тут жуть нагонять!». И тем страшнее становится от осознания того, что никаких ребят за мониторами нет, никто не устраивает над нашими головами искусственную грозу, и мы сейчас не играем роли для подросткового ужастика. Мы балансируем в ночи на крыше особняка, в котором навеки остались не упокоенными пять наших бывших сокурсников — обличённые и опозоренные, утонувшие в своих грехах вперемешку с кровью. Понимание наступает постепенно, неторопливо, разрастаясь во мне с каждым мерно отпускаемым Жанной словом, складываясь из мозаично рассыпанных догадок в целостную картину — картину боли и мучений, на которой должны быть изображены наши изувеченные оплеванные души. Пока Таня и Глеб ещё пытаются докричаться до Аббатиковой, убедить ее в чем-то, заткнуть поток кристально грязных речей из ее рта, я уже вполне осознанно гляжу на эту ехидную молодую женщину… или, вернее, лису — медно-рыжие локоны, промокшие под грозой, прилипли к ее бледному лицу, и сквозь них в кромешной темноте сверкают безумным огнем два мутно-виридиановых глаза — торжествующе, победно. Она вся лоснится, кичась своим блестящим шоу, своей близкой победой — и тем сильнее, чем больше злятся Глеб и Таня. Она уже знает, что эта партия принадлежит ей, она знает, что сегодня стала королевой бала, и это осознание придает ей еще больше сил и власти над ситуацией. Знает она и то, что уже стало понятно мне — в этой игре есть только один победитель, и единственно возможная награда — жизнь, которую получит она, покончив с нашими. Только обратите внимание, как она смотрит на них — на яростно-бессильную Таню, на показушно невозмутимого и чуть нарочито раздраженного некромага: как на живых мертвецов — и это неосознанно тревожит их еще больше. Распаляет. На радость победителю. Ещё один ход, чтобы доказать своё неоспоримое превосходство — Лоткова, безвольно взболтнув худыми руками, словно пытаясь даже в бессознательном состоянии ухватиться за последние секунды своей жизни, с одного легкого толчка летит вниз — почти беззвучно, будто и не человек вовсе сейчас сорвался с невероятной высоты, а какая-нибудь ветошь, подхваченная порывистым ветром ночной грозы. Глеб озлобленно поджимает губы, Таня не сдерживает еще одного дикого, безнадежного вскрика. Бедная-бедная, моя солнечная Танюша, и ведь угораздило твою звезду закатиться столь бесславно и в таких страданиях: видеть, как вокруг тебя одного за другим истребляет беспощадная длань кого-то гораздо более сильного и жестокого, чем подвластно нашему сознанию. Последней деталью в безукоризненной кровавой мозаике Жанны Аббатиковой становится блеснувшая в лунном свете вещь, которую я помню смутно, сквозь пелену подзатёртой после Дубодама памяти. И, пока Глеб с Таней опасливо пятятся прочь от диковинного артефакта, я резко вскидываю голову, встречаясь взглядом с некромагиней. Паззл сложился в моей голове с гулким ударом об ноющие виски. И я не хочу видеть, как эта чудовищная картинка оживет наяву, обрекая нас на принятие неизбежного факта. Два шага назад, пока она цепко держит мой взгляд, и между нашими зрачками, кажется, сейчас можно протянуть идеально прямую линию. Пока она обдумывает и анализирует мои действия, пройдет секунд десять — мои десять секунд, благодаря которым я получаю ход вне очереди. Я никогда не цеплялся за жизнь настолько, чтобы не суметь уйти без сопроводительного пинка и мерзкой усмешки в спину. Десять секунд жизни — это, конечно, тоже жизнь, и за них, может, и стоит хвататься, но я слишком "Валялкин", чтобы позволить кому-либо принять это решение за меня. Сильный порыв ветра, удар влажного ночного воздуха в лицо, и ощущение невероятной свободы, которое не сравнится ни с одним полетом на инструменте… «Так вот что чувствуют птицы», — мелькает неожиданно радостная мысль прежде, чем раскатистый удар грома мешается с исступленным криком Тани — и привычный мне мир затихает навсегда.       — Ну, мне же проще, — зашипела Жанна, хотя нельзя было не заметить, как она взбешена поступком Ваньки, его самоуправством — ведь, едва он переступил порог этого дома, его судьба, равно как и судьбы всех остальных, оказалась в бледных руках некромагини. Глеб соображал лихорадочно. На раздумья времени уже не оставалось, и он только успел прикинуть, что в физическом плане даст довольно хрупкой Жанне фору, выиграв хоть какое-то время для Тани — а там, глядишь, и удастся разобраться с обезумевшей сестрой по дару.       — Ты так и не научилась сдерживать себя, Жанна, — бросил Бейбарсов, дабы обратить на себя внимание рыжевласой убийцы, и, едва женщина открыла рот для очередного ядовитого ответа, бросился на нее, с первого резкого удара выбив из её рук треклятый жезл. Тот с громким стуком покатился по черепице к ногам замершей в немом ужасе Тани.       — Хватай его! Беги! Беги, твою мать! — пытаясь скрутить вырывающуюся Аббатикову, заорал экс-некромаг Тане, чтобы та хотя бы сдвинулась с места. Вопль все же возымел действие даже на парализованную страхом Гроттер — склонившись к давно знакомому предмету, Таня вцепилась в металлический наконечник и, скользя подошвами по мокрой от ливня крыше, кинулась к тому самому люку, откуда они поднялись, совершенно не представляя, как она будет удирать от Жанны, если Глебу не удастся выиграть время. Аббатикова знает этот особняк как свои пять пальцев, коль сумела так искусно расставить для них ловушки, а экс-драконболистка разве что в ванной комнате сумеет спрятаться. С другой стороны, Жанна упоминала, что Лена жива и находится в подвале... можно попросить защиты у нее... Едва нога Тани свесилась в люк, чтобы нащупать железную чердачную лесенку, сильные руки подхватили женщину сзади и дернули назад, крепко прижимая к себе. Секундная дикая мысль вызвала волну радости от победы Глеба и от осознания шанса на спасение, как вдруг прямо над ухом рыжеволосой раздалось шипение.       — Далеко собралась, красавица? Дочь Леопольда вскрикнула — не то от ужаса, не то от досады, не то от дикой неожиданности. Жанна вцепилась в нее такой мертвой хваткой, что даже при наличии сил Гроттер бы не освободилась — не то, что сейчас, когда безвольно атрофировавшиеся от бессилия мышцы отказывались повиноваться и сопротивляться хватке Аббатиковой, лишь из последних сил сжимая в дрожащих пальцах жезл. Глеб растянулся на той стороне крыши, где они боролись с Аббатиковой — непривычно покорный, уткнувшийся носом во влажную черепицу. Неужели она хладнокровно забрала его душу, и теперь все, что осталось от некогда рокового некромага и просто сильного духом мужчины — это обмякшее тело на краю крыши?       — Глеб! — закричала Таня надрывно, с хрипом и каким-то жалобным воем, вырвавшимся из груди. — Гле-е-е-б! Она уже не рассчитывала на то, что он может услышать, скорее, просто позволила последней буре эмоций выйти наружу — здесь был и ужас всего пережитого, и боль от утраты каждого друга, и невыносимая скорбь по Ваньке, и страх поражения, и даже те слова, которые Гроттер так и не решилась произнести вслух за десяток лет. Но он услышал. Выплыл из мутного ила бессознательности, в который его умудрилась погрузить Жанна, бегло дотронулся рукой до кровоточащей головы, вскинул мокрое лицо и чуть прищурился, пытаясь сфокусироваться на источнике звука...       — Не-е-е-ет! Уже никакая свинцовая тяжесть в мышцах и расплывающаяся перед глазами картинка реальности не могли помешать Бейбарсову сорваться с места, немного неуклюже вскакивая на ноги и бросаясь к телу, грузно упавшему на кровлю, груди которого только что коснулся "Похититель душ". Таня жила и не жила одновременно. Она безвольно распласталась, словно после потери сознания — равно, как и Лоткова пятнадцатью минутами ранее на этой же крыше. У нее еще был шанс выжить, и шанс этот находился только в его руках, хотя сперва предстояло вырвать его из тонких аристократичных пальцев Жанны Аббатиковой, которая, словно кошка, ловко отпрыгнула от места происшествия и теперь с безумным видом прижимала к себе жезл.       — Тварь, — коротко и хлестко, словно пощечину, бросил Глеб бывшей сестре, стискивая зубы до скрипа, чтобы не слышать раската ее сумасшедшего смеха.       — Эта жалкая душонка, увы, принадлежит не менее жалкому маечнику, — издеваясь, сквозь хохот и очередной рокот грома выкрикнула Жанна, отползая к кромке крыши. — И как ты этого не понял за десяток лет, наивный?! Ты был для неё простым развлечением! Глебу за все годы приходилось слышать от Жанны много подобных речей. Обе сестры по дару, как могли, отговаривали его от этой маниакальной увлеченности — что у старухи, когда интерес юного некромага мог стать для него роковым; что позже, в Тибидохсе — вплоть до истории с зеркалом Тантала, когда девушки поняли, что не сумели уберечь Глеба от того, что почти окончательно свело его с ума, сорвало последние тормоза — от одержимости. Сколько серьезных разговоров было проведено между ними тремя, сколько истеричных ноток наслушался Бейбарсов, сколько предупреждений и увещеваний пытались донести до него девушки, пока он лишь косо поглядывал на них из-за мольберта, где на грубом холсте всегда проявлялись одни и те же черты. Существовало ли для него что-то, кроме поставленной цели? Нет. Готов ли он был положить сколь угодно судеб и жизней для того, чтобы ее добиться? Да. Исчезло ли это после всего, что пережил Глеб, после Тартара и потери магии? Никто не мог бы сказать наверняка. Но сейчас в безумно сверкающих глазах Жанны, помимо исступленного гнева и напускного торжества, мелькал и затаенный страх — или, быть может, доля растерянности. Она никак не ожидала, что Глеб будет так отчаянно хвататься за эту рыжеволосую — спустя столько лет, пропустив через себя всё, на что она дерзнула его обречь. И с тем усиливалась ее решимость покончить с этой историей раз и навсегда.       — Ты потерял себя за эти годы! — перекрикивая окончательно разразившуюся грозу, заорала Аббатикова, продолжая отползать к краю и сжимая в руке жезл с тем, за что боролись они оба, только каждый для своих целей. — Ты забыл, кем ты был! Забыл, кем были МЫ, что У НАС было! Лена жива. Мы замнем это чертово дело, мы вернем тебе дар некромагии, ты снова станешь тем, кем ДОЛЖЕН быть!       — Я. Никому. Ничего. Не. Должен! — чеканя каждое слово, крикнул ей в ответ Бейбарсов, разворачиваясь и подбираясь все ближе, но избегая слишком резких действий – эта безумная может в любой момент швырнуть жезл с душой Тани незнамо куда — а то и вовсе уничтожить его. — Я не потерял себя за эти годы, а нашел.       — И что? — переходя уже на оглушительный визг, сорвалась некромагиня, опасно свешиваясь с крыши вместе с жезлом.       — И, если бы там было место для тебя — я бы прислал приглашение, — угрожающе тихо произнес Глеб, порождая короткую паузу, в которую уложилась бы целая жизнь в сознании каждого из участников этой сцены. Никто не мог точно сказать, что случилось в следующую секунду. Выдержке некромагов может позавидовать даже бывалый партизан, но Глеб уже давно не был некромагом — по крайней мере, сейчас он был человеком, который сражался за жизнь, и притом даже не столько за свою, сколько за гораздо более дорогую. И потому, в один стремительный миг для него перестало существовать понятие "сестра" — Жанна стала его врагом, его противницей, его билетом в один конец вечного одиночества. Аббатикова была уверена в том, что она все просчитала. Любое действие, любое решение ее маленьких подопытных крысок она видела заранее и умело вырывала ямку прямо под тем местом, куда только-только заносилась нога для шага. Она полагала, что такой свободолюбивый и непокорный, как Ванька, может свести счеты с жизнью по собственному желанию; И она полагала, что Глеб может попытаться ее обезвредить. Но в обоих случаях она не предусмотрела одного — стремительности действий. Изначальным её планом было прыгать самостоятельно — поскольку Жанна не лишалась дара некромагии, она бы выжила — и, уже в укрытии, уничтожить артефакт вместе со следами всех преступлений. Но, не успела женщина перекинуть босую ногу через кромку крыши, как Бейбарсов резким рывком дернул её назад и, не давая опомниться, оглушил ударом по голове. Талисман-вуду, угрожающе поблескивающий на шее женщины, был сорван и отправлен в увлекательное путешествие к мощеным дорожкам особняка. Едва Глеб понял, что Жанна собирается прыгать, он осознал ещё один удручающий факт — настолько простой и примитивный в своей доступности, что это только сильнее озлобило мужчину и придало пущей ярости ударам. А Аббатикова все хохотала. Уже от бессилия, или же от своих мыслей, но улыбалась растрескавшимися губами, с которых дождевая вода смывала потоки её собственной крови.       — Того же, чего ты пожелала всем нам, — процедил Глеб, подтаскивая Жанну к проходу, что извилистыми ступенями спускался в недра подвалов. Некромагиня изобразила на разбитом лице еще одну улыбку, на этот раз какую-то удивительно просветленную, и вскинула на Глеба глаза.       — Надеюсь, я буду последней рыжей, которая останется там, — хрипло усмехнулась женщина без доли ехидства или насмешки, сделала вид, что вздыхает с печалью — и резко дёрнулась, пытаясь ринуться в проход вместе с жезлом. Бейбарсов вцепился в мокрое платье Жанны, отвесил ей ещё один мощный удар и, вырвав из рук жезл, который та отчаянно прижимала к себе, буквально швырнул убийцу в проход, не слушая, как обмякшее тело считает каменные ступени. Глеб с артефактом наперевес кинулся к Тане, молясь, чтобы даже он, лишенный магии, мог заставить жезл совершить привычный ритуал и вернуть заключенную душу в тело. Мерзкая рукоятка неохотно — гораздо более лениво, чем в первый раз — вновь коснулась груди женщины, возвращая позаимствованный дух. Несколько секунд прошли в томительном молчании, а потом Таня резко втянула воздух вместе с каплями дождевой воды и закашлялась, дёрнувшись в крепких объятиях Глеба.       — Всё закончилось, — обнадеживающе произнес он, поднимаясь в полный рост с хрупкой Гроттер на руках и презрительно пиная жезл к краю крыши. Дрожащая Таня, уткнувшаяся в мужское плечо, издала какой-то странный звук — не то всхлип, не то нервный смешок. Она подняла голову, попутно отирая ладонью потоки дождевой воды на бледном лице, не выражающем ни боли, ни шока, ни страха, и заглянула в глаза оцепеневшему от ужаса Глебу, отразив в его бархатных зрачках свои перекошенные ухмылкой губы, по которым стекали остатки капель.       — Нет, Глеб. Всё только начинается, — чужеродным, глухим голосом с хрипотцой отозвалась рыжеволосая.