Эхо Арлатана

      Первым, что Лавеллан сделала по возвращении, даже не поговорив с оставшимися без её внимания сопартийцами, были попытки освободить загремевшего в темницу Фенриса. Она взяла на себя труд энергично капать на мозги Кассандре, приводя то логичные доводы необходимости Фенриса в их пестрой команде, то откровенно давя на жалость, что бедолаге — де — холодно спать тощей задницей на голом камне. Искательница оставалась невыносимо глуха к любого рода аргументам и неизменно посылала Инквизитора восвояси, спасать мир, тренироваться и укреплять политические позиции их славного предприятия, про себя думая, как обернуть сложившуюся ситуацию себе на руку. Ну, то есть, не себе, а всей Инквизиции, — поправляла себя она. Единственное, чего она не учла, был длинный язык Варрика, который замолвил пару словечек за своего друга, где это было нужно, и скоро весь Скайхолд знал, что Кассандра Пентагаст насильно удерживает в подземелье эльфа, пришедшего в город совершенно свободным и совершившим единственную ошибку — повернулся задницей не к тому магу. Эльфов, естественно, это возмутило. Даже обычно нейтральную ко всему Сэру ситуация заставила нервно дергать ушами, хотя бы потому, что Фенрис был любимым героем варриковых книжонок, которые она иногда почитывала. Бык тоже активно ратовал за освобождение эльфа, нашедшего спасение на Сегероне, и даже Дориан, с которого началась вся заварушка, уже успел сменить гнев на милость, но Кассандра была непреклонна. Она считала, что эльф опасен, и не зря. Единственное, что запирать его в каменном мешке было плохо идеей. Эльф, проведший большую часть жизни рабом, умел ждать.              Трисса чувствовала себя виноватой. Она вспоминала выражение лица эльфа, когда его убеждали поехать с ними в Скайхолд, и теперь гадала, как он взглянет на неё после всех этих неловких неурядиц. В душе эльфийки прочно обосновалась мысль, что теперь Фенрис точно её ненавидит, и впервые в жизни ей было не всё равно. Не то, чтобы её в принципе не беспокоило чужое мнение, она знала, что далеко не подарок в плане характера и поведения, вон, даже Кассандра намекала на это вполне прямым текстом, но никогда прежде это осознание не причиняло Триссе столько страданий. Первую ночь в Скайхолде она, несмотря на усталость, провертелась в постели без сна. Потом попыталась повлиять на Кассандру напрямую, потом через Варрика и компанию. Потом решила попробовать воздействовать через Соласа, хотя это доставляло ей не больше удовольствия, чем купание в ледяной ванне. Она не верила в успех своей затеи, но попытаться стоило хотя бы из принципа.              Третий день после возвращения, насмешливо погожий, навевавший мысли о легкости и прелести бытия примерно также, как лучившееся светом первой любви лицо командора Каллена. Трисса через очень сильное «не хочу» вошла в башню Соласа вместе с первыми утренними птицами, и обнаружила консультанта по тени в компании своей благодарной ассистентки. Они мило ворковали на общем языке с вкраплениями эльфийского о сути демонов и духов. При виде Триссе, небывалый случай, Солас улыбнулся, отложил какой-то манускрипт и, сверкая от радости лысиной, сказал:              — А, Инквизитор Лавеллан! Замечательная погода, не правда ли?              — Правда, — буркнула Трисса. — Вот уж от кого не ожидала такой высокой оценки чему бы то ни было.              — Как Якорь? Не доставляет неудобств? — поинтересовался консультант по Тени.              — Вроде нет, но начинает проситься в дело, - пожала плечами Лавеллан. — Мы давно не закрывали... ммм... разрывы там всякие. И Брешь эту несчастную. Что будет, когда я закрою её, кстати? Эта штука просто — бам — и исчезнет.              — Боюсь, что нет, — подала голос Мерриль. — Мы как раз занимаемся этим моментом и пока не очень пониманием ни то, почему Якорь попал именно к Вам в руки, ни как мы его снимем. Если получится возродить хотя бы события, которые привели к тому, что Вы стали одним целым, то, возможно, получится и свести его.              — Есть какие-то мысли по этому поводу? Ну, как возродить мои воспоминания.              — Трансы, медитации, чтение мыслей, — перечислил Солас.              — А это разве не магия крови? — на всякий случай уточнила Лавеллан, прекрасно зная ответ заранее. Мерриль невинно шевельнула ушами.              — Она не должна навредить.              — А в нашем случае цель оправдывает средства, — поддержал Солас. — Нужно повнимательнее изучить этот инструмент, я пока ищу упоминания о нём в сохранившихся текстах и тех, что мне удаётся вытащить из Тени, — и, сократив расстояние между ним и Триссой до полушага, осторожно и невесомо взял её за запястье. — Якорь выглядит как вещь относительно новая, он грубоват, в нём не чувствуется старой техники.              — Ты хочешь сказать, что Корифей сам взял и изобрёл его? — вскинула бровь Трисса.              — Это не исключено, — поддакнула Мерриль, и несмотря на весь её милейший тон и невинную детскую улыбку, Трисса испытывала неистовое желание цыкнуть на неё, как на шкодливую мелкоту. В ту же секунду киркволльская эльфийка скрылась за стеллажом, чтобы вернуться с чайным набором на троих. Триссу нельзя было подкупить сладким, если только это не были мятные печенья с розмарином, от одного их запаха она теряла волю — так случилось и в этот раз. Корифей, Брешь и всё остальное перестали существовать, как только Мерриль принесла блюдо с грандиозной горкой печенек.              — Солас, я не думала, что скажу это, но всё это время тебе не хватало такой ассистентки, — практически простонала Лавеллан, уставшая от еды чемпионов, которой пичкала её Кассандра, обеспокоенная рационом Инквизитора.              — Всем встречам своё время, Инквизитор, — произнёс маг, протягивая руку за чайником.              — Ты даже подобрел, — отметила Трисса. Она отказалась от чая, зато -печенья нагребла целую охапку и распихала по карманам, чем вызвала умиленную улыбку Мерриль. Соласа это попытка комплимента заставила смутиться и натянуть на лицо серьезную мину.              — Так или иначе, я разработал новые составы для Якоря, чтоб не давать ему расти. К сожалению, сейчас мы не можем позволить себе полностью избавиться от него, но и дать ему слишком увеличиться — опасно. Надо будет провести эксперимент, боюсь, придётся делать это на живую, — произнёс он так, словно ему было жаль. Но в глубине его голоса Лавеллан, она готова была поклясться, слышала маньячное удовольствие.              — Да ладно, тебе нравится ставить на мне опыты. Что будешь делать? Сначала мазать метку усиливателем, потом нейтрализовать?              — Мой интерес сугубо научный, я прекрасно понимаю свою ответственность за Вашу жизнь, Инквизитор. От этого зависим мы все, — несколько оскорбленно произнёс Солас. Трисса недоверчиво взглянула на него; какое-то время назад они с Сэрой ( не без немого потворствовавшие Варрика) придумали целый стихотворный цикл шуток про соласову маму, пытаясь догадаться, кем же она была. Даже по меркам непробиваемой Сэры вышло очень обидно, а Солас тогда даже ухом не повёл. А тут на тебе, она пошутила про саму себя, и эльф умудрился обидеться. Трисса даже ушам не поверила.              — Эм, ладно, — пожала плечами она, уверяя, что зуд в области совести вызван излишним количеством взятого про запас печенья. — Я не хотела мешать твоим научным изысканиям. Ну, то есть вашим... ты-вы наверняка всё делаете правильно и так далее, я могу вам только доверять. Вообще, я хотела спросить, не мог ли ты как-то повлиять на освобождение того покрытого лириумом эльфа из подземелий.              — Фенриса, — поправила Мерриль, не отрываясь от наведения порядка. По её тону прекрасно читалось, что она знала — Трисса Лавеллан намеренно «забыла» имя нового знакомца. Неприязнь к эльфийка вспыхнула у Инквизитора с новой силой.              — Н-да, он самый, — кивнула Лавеллан, чувствуя, что сейчас язвить в сторону Соласа или его напарницы было так себе идеей. — Я знаю, что безопасностью и-тэ-дэ занимается Кассандра, но она явно не догоняет, что эльфы своих не бросают! — она попыталась придать голосу заправского оптимизма на последней ноте. Получилось, по её меркам, очень вдохновляюще. Солас, зная, что Лавеллан может часами капать на мозги по поводу Фенриса, как она проделывала это с Кассандрой, решил отделаться малой кровью.              — Я понимаю, что удерживать его неправильно, свободному эльфу не место в каменном мешке. Я пообщаюсь с Кассандрой на эту тему и приложу все усилия ...              Продолжать тему усилий он не стал, просто демонстративно погрузился в свои записи. Лавеллан осталась стоять у него над душой, но через пять минут Солас, не оборачиваясь, передал ей пару мазей для Якоря и зелье от кошмарных снов и пожелал хорошего дня.              Когда Трисса вышла, Мерриль, точно прочитав его мысли, сказала:              — Им пока опасно находиться рядом. Они становятся как обоюдоострый меч, демоны чувствуют их.              — Завеса очень истончается рядом с ними, это правда, — кивнул Солас. — Но когда они закрывали мелкие разрывы, они словно ткали Завесу заново. Возможно, это именно то, что нам нужно.              — Великое созидание идёт под руку с великим разрушением, — почти пропела эльфийка. — Наш род знает об этом, как никто.              — А что, если они и есть наша надежда? — подумал Солас.              — Обоюдоострый меч, — пропела Мерриль, будто заворожённая звучанием.              Она ведала больше, чем говорила. Такого понимания ждёшь от давнего друга, а не от найденной в эльфинаже ассистентки-любительницы, притащившей с собой элювиан, вручную грубовато очищенный от скверны. Но именно это и нравилось Соласу в Мерриль. Она была далека от реального мира, и это позволяло ей видеть суть вещей, правильно ставить цели и достигать их. Она прекрасно понимала, кто друг, а кто враг, руководствуясь почти детскими взглядами на вещи. Иногда её слова, больше напоминавшие напев, становились пророческими — Варрик предложил ей вместе с Коулом составить книгу предсказаний. Он даже готов был предоставить им средства на первый тираж, но Мерриль отказалась, а Коул просто не понял, что гном имел в виду.              Солас же мысленно ощущал себя на распутье и, как мудрый эльф своего возраста, решил просто довериться судьбе. Просьбу Инквизитора относительно освобождения Фенриса он решил отложить на потом, будучи абсолютно уверенным, что Лавеллан не хватит терпения дождаться, когда кто-то сделает всё за неё.              Относительно Триссы он не ошибался. Она покинула башню магов и направилась прямиком в подземелье, предварительно перехватив на кухне целую тарелку запеченного мяса и флягу неплохого вина. Слугам, видевших её, перепало по серебряной монете и тихому приказу ни в коем случае не говорить Кассандре, даже если она спросит. Прислуга кивнула и ушла заниматься своими делами, куда больше интересуясь пущенной по рукам туникой из гардероба Дориана. Маг выкинул её из-за незначительного пятна кофе, и теперь в коридорах судачили, кому же достанется пунцовая бархатная шмотка с золотой вышивкой и за сколько её можно будет продать.              

***

      Фенрис придерживался мнения, что считать время в заточении — это обесценивать его. Он провёл достаточно времени в рабстве, чтоб понять его. Складывание дней в лучшем случае позволяет не забыть арифметику, но не более. Для него в заточении время останавливалось, он становился сам себе хозяином, пускай во владении у него было не так много — укрепленная рунами решетка, три каменные стены, пол, потолок, да воздух, которым Фенрис дышал. А, и ещё лириум, загнанный в его кожу. В молчании каменного мешка лириум чувствовался как никогда ярко. Его извечное, не останавливающееся покалывание, его тихий напев, который Фенрис слышал не ушами, а как будто всем телом, как разлившуюся в воздухе дрожь после раската грома. В Скайхолде это ощущение усиливалось, лириум в коже как будто начал впиваться глубже, не в плоть, а прямо в душу, и если раньше он усиливал удары Фенриса, то теперь он обострил все его чувства. Однажды ночью эльф проснулся от того, что Кассандра вместе с Лелианой шепотом обсуждали планы относительно расширения влияния Инквизиции в Орлее. Они говорили тихо, но Фенрису казалось, что они развернули игру в стратегию прямо в углу его камеры.              Это продолжалось и дальше. Фенрис мог сидеть, закрыв глаза, и слышать, как порхают в саду бабочки, и чувствовать трепет их крыльев, а ещё он слышал и видел Триссу Лавеллан. Он ощущал её. И одно воспоминание о ней вызывало в его душе бурю гнева, так что лириумные клейма разгорались до вполне физической боли. В душе он поклялся отомстить ей, и мысль о мести металась в его голове день и ночь, но к тому моменту, как он услышал шаги Триссы рядом со своей камерой, он так и не смог придумать ничего стоящего кроме скучной кровавой расправы. Поэтому, когда госпожа Инквизитор оказалась вплотную к решетке, Фенрис сделал над собой усилие не поддаться соблазну и не прекратить земной путь Триссы простым вырыванием сердца, он просто повернулся к ней спиной и уставился в стену.              — Я принесла поесть, — невинным тоном произнесла эльфийка.              — Меня тут, вообще-то, кормят. У вас можно отожраться, как на дрожжах, — равнодушно произнес Фенрис. Он думал, что этого будет достаточно; она оставит тарелку и уйдет, как всегда делают простые девчонки вроде неё, наглые, но не лишенные жалости.              Позади послышался шорох ткани, а потом чавканье, такое жадное и громкое, что Фенрис дернулся.              — Отлично, — шмыгнула носом Инквизитор. — Потому что все дружно решили следить за моим рационом, а я уже не могу питаться петрушкой и вареной морковью. О, картошечка! — радостно пропела она.              Фенрис решил, что повернуться сейчас уже не будет преступлением против своих принципов.              — Что ты делаешь? — спросил он в самом глобальном смысле.              — Ем.              Трисса сидела на голых камнях, поставила на скрещенные ноги тарелку с мясом и ела руками, по локти измазанная мясным соком. «Недоразумение» — вот, что она напоминала. Фенрис не очень интересовался делами Инквизиции, но тут был солидарен с Лелианой, окрестившей их героиню именно этим словом.              — А что? — спросила эльфийка. — Хочешь.? — и протянула Фенрису пузатую флягу прежде, чем он успел отвернуться обратно к стене.              Эльф подобрался и сел поближе к решетке. Камера у него была просторная, он мог позволить себе в ней даже прогуляться, лечь, как ему было угодно, вытянуть ноги. Но сейчас он сел вплотную между стеной и решеткой, сжался, как пружина, как готовый броситься зверь. Ему только нужно было, чтоб решетка чуть приоткрылась. Да даже сейчас она вряд ли бы его остановила, ему просто было любопытно, что ещё выкинет это ушастое недоразумение.              Истосковавшийся по вину организм благодарно принял живительную влагу.              — Слушай, мне жаль, что так вышло, — сказала Лавеллан, указывая взглядом на решетку.              — О, правда? — едко скривился Фенрис.              — Поверь мне, мой путь в Инквизиции начинался аналогично, я знаю, как это неприятно. Одна лишь разница — тебя все хотят освободить, а в меня кидались камнями и дерьмом, — усмехнулась она.              — Местные явно не умеют приветствовать.              — И ещё мне что-то будут говорить про манеры, — усмехнулась Трисса и Фенрис неловко ухмыльнулся ей в ответ. Это было добрым знаком, и эльфийка продолжила болтать, капля за каплей завтавляя эльфа отвечать, язвить и продолжать давить ухмылку в ответ на её хохмы. Она спрашивала про те моменты его биографии, которые Варрик описывал в своих книгах, и Фенрис вдруг — неожиданно для самого себя — принялся рассказывать ей свою подноготную, слишком поздно понимая, что дал волю своему языку.              Эльф уставился на торжествующую улыбку Инквизитора и в гневе отбросил уже опустевшую флягу.              — Ты опоила меня!              — Что? — не поняла Трисса, но вскочила на ноги, чувствуя, как в ладони зреет фаербол.              — Что ты хотела узнать? Хотела подчинить или завербовать меня в свою сеть?              — Ты головой ударился? — спросила она с изяществом профессионального дипломата. — Совсем крыша того?              — Ты своей магией вытянула из меня...              — Воспоминания о лучших днях твоей жизни? — с запалом бойца из таверны бросила эльфийка. — Дорогуша, называй это как хочешь, но будет тебе известно, это просто мой талант — мертвого уговорить. Вот и все. Я просто хотела с тобой поболтать, а может и выпустить. Но теперь...              — О, давай, подразни меня свободой! — эльф грозно бросился на решетку и впился в неё обеими руками. — Я клянусь тебе, мне она не помеха. Равно как и твои кости не защитят от меня твоё маленькое испуганное сердце.              — Кого ты испуганным назвал? — ухмыльнулась Трисса, мгновенно сбросив с себя простоту и дурашливость. А в следующую секунду решетка раскалилась докрасна и заставила Фенриса отскочить назад. Он взвыл от боли, а в следующую секунду его взрывом разума припечатало к задней стене.              Трисса смотрела на него, дрожа от гнева. Она никогда не была так зла и... ей нравилось. Она понимала, что перед ней опасный воин, который может выдрать сердце, касание которого будоражит Якорь, и она хотела помериться с ним силами. Проверить, равно ли силён их гнев. И она взмахом руки открыла решетку.