Мой бог не осудит нас

ДУШевные страдания

      Прошло уже три месяца с тех пор, как я решил помочь Алексу в борьбе с одолевающими его демонами. Три жарких месяца промелькнули как один миг. Что только не произошло за это время. Алекс почти сразу перестал получать тычки, толчки и подножки, может, потому, что я уже не ставил перед собой цель выжить его с нашей базы, а может, и потому, что остальные насмешливо интересовались у тех, кто его задирал, не влюбились ли они. Я же, несмотря на насмешки, продолжал загружать Алекса работой и организовывать его досуг. Дежурства по кухне чередовались с мытьём туалетов и душевых, иногда я вносил разнообразие покраской заборов и уборкой служебных помещений. Алекс, совершенно не понимая, что всё это делается ради его блага, регулярно подстраивал нам разные каверзы и пакости, на которые он был большой мастер. Я уже сбился со счета, сколько раз мы ловили его на том, что он плюёт нам в сок, добавляет соль в чай или кофе во время дежурства по кухне. Ребята в ответ заставляли Алекса бегать, прыгать, подтягиваться на турнике и отжиматься. Порой от одного взгляда на него, ужасно уставшего и вымученного за день, во мне появлялись нотки жалости, которые я тут же давил. Врач же не может отказаться от лечения больного только потому, что тот не хочет. Вот и я не имею права бросать его в пучине греха.       Постепенно всё больше и больше моих приятелей переходили из рядов участников воспитательного процесса в зрители. Они наблюдали за нашим противостоянием, как за забавным цирковым представлением. Я оказался наиболее удобной мишенью для его приколов, так как жил с ним в одной комнате. Алекс постоянно по ночам связывал вместе шнурки моих ботинок или рукава рубашек. Как-то раз он подложил мне кирпич под подушку, а ещё перед учебной тревогой подменил мою форму на другую, на два размера меньше, а потом угорал над моими попытками натянуть её на себя спросонья. Было ещё много чего, всё и не упомнишь.       Меня его пакости невероятно бесили. Какая чёрная неблагодарность, для него же стараюсь! Я кричал, ругался, скрежетал зубами и всё больше увеличивал ему нагрузки.       Последние пару недель, каждый день, после заката, когда начинает спадать жара, мы устраиваем пробежки по периметру базы. Я бегу рядом с Алексом и слежу, чтобы он не сачковал, а также подхватываю за шкирку, чтобы не упал, когда он совсем выдыхается из сил. Вместо того, чтобы поблагодарить, он шипит и огрызается, наверно, ещё злится за то, что я стал поднимать его на час раньше и заставил делать зарядку. Каюсь, это была месть, но мелкий гадёныш достал меня вконец. Я терпел, когда он в субботу включал в комнате свет, а потом уходил до поздней ночи. Мне же религия не позволяет в субботу не только включать и выключать электроприборы, но и просить других даже неверующих евреев сделать это за меня. Я отнёсся спокойно к тому, что, несмотря на запрет смешивать мясное с молочным, Алекс демонстративно ел передо мной сэндвич с курицей и сыром. Меня от этого зрелища передёрнуло от отвращения, но я сдержался и с улыбкой поздравил его с тем, что сыр на такой жаре наверняка испортился, и теперь ему суждено узнать, для чего настоящему мужчине нужна задница. Зато недавно он превзошел сам себя, когда засунул свои грязные вонючие носки в карманы моей последней чистой рубашки, приготовленной для субботы. Что ж, раннее пробуждение для такого любителя поспать — это достойное наказание. Кстати, я узнал много новых русских слов, по всей видимости, не самого приличного содержания.       Всё-таки я считаю, что мой метод работает, ведь единственное желание, которое я теперь вызываю в Алексе, если верить его словам, это желание зверски убить меня и закопать мой расчленённый труп в пустыне.       Сегодня я дежурю на дальней вышке. Стоит адское пекло, что, впрочем, обычная погода для конца августа. Знойное марево колеблется в воздухе, ни малейшего дуновения ветерка, температура в тени плюс сорок пять — хамсин. Хуже этого только шарав — та же жара, только раскалённый ветер несёт с пустыни тучи песка. Даже я, привыкший к местному климату, с трудом выдерживаю. Выливаю остатки тёплой воды из фляги себе на голову, всё равно через несколько минут высохнет. Наполняю флягу заново из канистры. Пару часов назад ребята закинули туда пакет льда, теперь там прохладная водичка. Осматриваюсь по сторонам: с одной стороны видна лишь пустыня и пыльная дорога, с другой наша база. Прямо под вышкой душевые. Хотел бы я там сейчас оказаться, но до конца моей смены ещё почти час. Снова вздыхаю, привычно погружаясь в размышления.       Боже, какая скука, даже поболтать не с кем. В такую погоду ни один нормальный человек на улицу по своей воле не высунется. Снова выглядываю с вышки и смотрю вниз. О, а вот и Алекс собственной персоной, только о нём вспоминал. С ведром и тряпками — идёт убирать душевые. Кстати говоря, это я его туда и послал. Как никогда завидую ему.       Спустя полчаса вновь замечаю движение снизу. Алекс закончил с уборкой... Алекс. В одном полотенце на бёдрах. Эй, что он делает?! Почему он идёт к домикам полуголый?! Он же белый, как сметана, сразу сгорит на солнце. Что за идиот, забыл, где находится?! Это же армия, а не курорт! Со злости ору на него, срывая голос, но в ответ этот мелкий засранец показывает на пальцах неприличный жест. Значит, вот как?! Ну всё, я отучу тебя бегать в таком виде по базе раз и навсегда!       Вскоре меня сменил Эди. Он заметил, что меня просто потряхивает от злости. Я рассказал про Алекса и про то, что так просто ему это не сойдёт. Эди тоже русский, но терпеть не может Алекса, называет его «пидор». Раньше я почему-то думал, что это русское мужское имя, но Эди сказал, что это означает гей. Эди сходу придумал с десяток планов, как проучить Алекса. Остановились на том, что стащим его одежду и полотенце, пока он будет мыться в душе один. Этот гордец ещё будет просить, нет, умолять нас вернуть ему вещи, если не захочет идти голым через всю базу.       Сказано — сделано. Уже через пару дней ребята задержали Алекса после вечерней пробежки, и ему пришлось идти в душ самому последнему. Как только Алекс залез под воду, Эди тихонько проник в душевую и забрал все вещи. Остальные, засев в кустах, стали дожидаться, когда пропажа обнаружится. И вот послышался долгожданный крик, в ответ на который раздался взрыв смеха. Признаться, того, что произошло дальше, я не ожидал. Алекс даже не стал просить нас вернуть ему вещи, а попытался прошмыгнуть к домикам. Ребята, сидевшие в засаде, закричали и заулюлюкали, а дежуривший на вышке освещал Алекса прожектором всю дорогу до домиков. Господи, я же не этого хотел! Правда! Сам не могу понять, почему застыл столбом и не мог отвести взгляд от тонкой фигурки, освещенной прожектором, от капелек воды, сверкающими брильянтами стекавших с мокрых волос по узкой спине до самой... Нет, нет, туда я не смотрел. Ох, мне надо принять душ. Холодный, очень холодный душ.       Тихо, слишком тихо. Уже несколько дней, с того самого вечера, Алекс молчит. Он со мной не разговаривает и даже не устраивает своих обычных приколов. Уверен, это затишье перед бурей. За эти дни я устал больше, чем за прошедшие три месяца. Устал находиться в постоянном напряжении и оглядываться по сторонам в ожидании ответной реакции Алекса. А ещё я устал от того, что моё тело стало меня предавать: мозг постоянно подсовывал воспоминания о том вечере, перед глазами всплывали видения обнаженного хрупкого тела, покрытого капельками воды, и на это реагировал находящийся у меня в штанах предатель. Господи, дай мне силы и укрепи мой дух! Ну вот опять, я же просил укрепить мой дух, а не кое-что другое. Хватаю полотенце и снова бегу в душ, а всё потому, что, зайдя в комнату, увидел Алекса, пытающегося вытащить сумку из-под кровати. Алекса в одном белье и неприличной позе. Боже, прости меня, я знаю, что рукоблудие — это грех, но мне уже не помогает холодный душ. Я пытался, действительно пытался взять под контроль проклятую физиологию, но не совсем не могу сосредоточиться на молитве, всё валится из рук и, несмотря на усталость, реакция на Алекса остаётся неизменной.       А-ах... Еще немного... Вот так... О-о...       Слава Богу, в такое время в душевых никого нет. Ай, больно-то как! Почему вдруг вода из тёплой превратилась в кипяток?! Обжигающие струи всё льют, отбиваясь от пола и испуская горячий пар. На мои дикие крики сбежались ребята. Двое помогли мне одеться и повели в медпункт. Краем глаза я заметил ещё четверых, ломанувшихся в кусты рядом с душевой.       Спина и плечи горят огнём, в глазах темнеет от дёргающей боли. Дженья вздыхает и просит потерпеть, пока подействует обезболивающее. Всё время, пока она смазывала мне спину и плечи кремом, я не переставал ругаться и посылать проклятия на голову мстительного Алекса.       — Я убью этого сучёныша! — шиплю я, сжимая кулаки.       — А вдруг не Алекс? — спрашивает она.       — Не он?.. А кто ещё?! — срываюсь на крик.       Дженья молчит. Очевидно, не находит, что ответить, ведь кроме Алекса действительно некому желать мне зла, тем более такого.       — Может, он не нарочно перекрыл холодную воду? — спрашивает она. — Плевать мне, нарочно или не нарочно, — зло отвечаю ей. Правда, плевать. Он ответит за содеянное, по полной программе ответит.       Я уже собирался выходить из медпункта, как в коридоре послышался нарастающий шум и крики. Дверь внезапно распахнулась, будто её пытались выбить ногой, и в медпункт ворвался Хаим с телом Алекса на руках, а за ним и остальные. Голова Алекса запрокинута, лицо белое, как мел, и кровь... Кровь повсюду: на его бледном лице, засохшая кровь на его приоткрытых губах, на одежде, на волосах, и на руках принесших его ребят.       Его кровь на наших руках.       Я дёрнулся к нему и застонал от вспыхнувшей вновь боли. Ребята бормотали невнятные оправдания про то, что хотели просто напугать, а Алекс сам упал, и просили не подавать рапорт начальству. Дженья кричала. Никогда не видел её столь злой.       — Ну что, доигрались? — орала она уже на меня.       Я даже не стал спорить. Доигрались... Глядя на бессознательное тело Алекса, я всерьёз осознал это.       — Если ещё раз такое повторится, я скормлю вам такую дозу слабительного, что всё дерьмо из вас выйдет! — заверила она и выгнала всех вон.       Этой ночью Алекс так и не вернулся в комнату. Без него стало как-то пусто и тихо. Я всю ночь не мог заснуть, то ли от боли, то ли от беспокойства. Злость на Алекса сошла на нет, и даже какое-то душевное удовлетворение приносила боль в спине, будто так мне и надо, расплатился за грехи. А еще я думал о том, как же всё вышло из-под контроля. Не зря ведь говорят, что благими намерениями вымощена дорога в Ад.