Мой бог не осудит нас

Битва за веру

      Резко подскакиваю на кровати. Запоздало доходит, что на смену не нужно: Дженья обещала выписать освобождение. Спину и плечи неприятно стягивает, но уже не болит. Первым делом направляюсь в медпункт. И совсем не потому, что беспокоюсь об одном наглом рыжем парнишке. Мне просто нужен крем от ожогов и ничего больше.       Сталкиваюсь с Алексом на пороге. Он всё ещё бледный, но твёрдо стоит на ногах. По глазам вижу, что он бы всё отдал, лишь бы со мной не встретиться. Не позволяю Алексу сбежать. Надо извиниться перед ним, даже если не я виноват, и это была не моя идея с душевой, однако началось всё из-за меня.       На удивление слова даются просто. Алекс неожиданно сговорчив и сам просит прощения. Минута сбивчивых извинений, и мы, кажется, помирились. Надеюсь, теперь всё будет как прежде, и я перестану неподобающе реагировать на этого парня.       В тот же день понимаю, что я наивный идиот. Почему я решил, что если стану относиться к Алексу как ко всем остальным, то и моё тело перестанет на него реагировать? Вынужден с прискорбием признать, что мой эксперимент по исправлению Алекса с треском провалился, стало даже хуже. Неужели это и правда заразно? Мне легче думать так, чем признать, что это было во мне всегда. Так и недолго до мысли, что меня таким создал Бог! Нет, это не может быть правдой, ведь Бог никогда не ошибается. Это испытание, которое Бог мне послал, и я его выдержу.       Снова стараюсь держаться подальше от Алекса. Он уже смотрит на меня как на сумасшедшего. На душе у меня неспокойно и, кажется, тревожное ожидание просто разлито в воздухе. На базе участились учебные тревоги в преддверии Рамадана. Снова, как и каждый год, зашевелились мусульманские экстремисты, и нет нам покоя ни днём, ни ночью. Слушаю очередной инструктаж в пол-уха: выучил уже наизусть. Смотреть в оба и не поддаваться на провокации — вот и весь смысл получасовой лекции. Мысли о предстоящем дне как камень на душе. Сегодня мы дежурим вместе с Алексом на складе, а это означает, восемь часов с ним наедине.       Почти полчаса петляем по пыльной дороге между разбросанных палестинских поселений. Дорога заканчивается пустой площадкой, где останавливаются для досмотра направляющиеся в Израиль грузовики с товаром. Этим обычно занимается полиция (наша и палестинская), а конфискат хранится на складе. В дни мусульманских праздников пропускной пункт закрывается в час дня и всё вокруг пустеет. Склад напоминает жестяную прямоугольную коробку или большой вагон с маленькими окошками для вентиляции под потолком. По большому счету, мы там торчим только для того, чтобы не позволить нашим палестинским друзьям сломать замок и растащить товар, пока пропускной пункт закрыт. Обычно дежурные сидят в будке неподалеку от склада и болтают или спят по очереди, хотя по инструкции один должен прохаживаться вдоль бетонного ограждения. Как никогда радуюсь возможности сбежать от Алекса хоть ненадолго.       Время медленно, но всё же неукоснительно ползет к вечеру. До окончания дежурства всего-то ничего — пару часов. Внезапно раздаётся сигнал тревоги. Противный звук сирены будто ввинчивается в мозг и вызывает нервную дрожь. Тут же замечаю на горизонте разрозненные группки палестинцев, движущиеся в нашу сторону. Господи, ну за что? Почему сейчас, именно в этот день? Глупо надеюсь, что они обойдут склад стороной. Проходит меньше двух минут, как люди сливаются в одну большую толпу, выкрикивающую невнятные угрозы в наш адрес. Теперь на счету каждая минута. Так, где же Алекс? Почему он не в будке? Он, похоже, не понимает, что происходит. Если он поддастся панике, то все пропало.       Смотрю сквозь прицел на толпу. Боже, там же большинство просто дети, пятнадцать-шестнадцать лет максимум. О, Господи, а если придется стрелять? Как я смогу выстрелить в человека, в ребёнка?!       Надо запросить помощь на базе, и делать всё придется самому, на Алекса сейчас надежды нет. Чувствую подступающую панику, дрожат руки и путаются мысли. В который раз задаюсь вопросом, почему сегодня, именно в наше дежурство? Почему я дежурю с Алексом, а не с тем, кто мог бы мне реально помочь? Вздыхаю глубоко и начинаю про себя молиться. Знакомые с детства слова успокаивают и придают силы. Алекса искать не приходится, находится сам. По одному взгляду понимаю, что он в панике. Хватаю его и запихиваю в будку. Короткий разговор с базой. Помощи пока не будет из-за массовых волнений на территории автономии, но нам хотя бы не придется защищать этот грёбанный склад до последней капли крови. Сообщаю Алексу, что нам надо запереться на складе и ждать, пока нас вытащат. Пытаюсь всунуть ему ключи от склада, надо открыть замок и перетащить туда вещи. Нет, это бесполезно, он уже меня не слышит, весь трясется, хватается за меня, мешая действовать. Тащу Алекса к складу и отпираю злосчастный замок, теперь надо вернутся за вещами. Алекс прилип ко мне намертво, не пускает. Хватаю его за плечи и буквально пинком заталкиваю на склад, извинюсь потом. Бегу со всех ног к будке, только бы успеть. Шум толпы уже заглушает вой сирены, до меня долетают первые камни. Беру рюкзаки, рацию и начинаю отступать в сторону склада. Гложет чувство, что что-то забыл, но думать и тем более возвращаться уже некогда.       Продолжаю действовать по инструкции: кричу в мегафон на иврите и арабском просьбы разойтись по домам. Безликая толпа гудит и рычит, напоминая свору бродячих собак, готовую наброситься и разорвать нас. Только не бежать. Делаю несколько предупредительных выстрелов в воздух. На толпу действует как сигнал к нападению, и палестинцы бросаются в сторону склада, но я успеваю заскочить внутрь. Осталось только закрыть дверь изнутри на засов — и мы спасены.       — Алекс, помоги! — ору не своим голосом, пытаясь справиться с тугим запором, почти выворачивая руки из суставов.       Фух, вздыхаю с облегчением, дело сделано. По двери и стенам снаружи уже барабанят, слышатся крики и угрозы. Сползаю по стенке вниз, будто из меня вынули все кости, и тут в полутьме склада замечаю Алекса.       Лежит на полу, свернувшись клубочком, вздрагивает от каждого резкого звука, часто прерывисто дышит. Автомат одиноко валяется рядом. Вояка... Подбираюсь поближе и пытаюсь успокоить. Повторяю снова и снова, что здесь мы в безопасности, что сюда никто не зайдет, и совсем скоро наши придут и вытащат нас из этой консервной банки. И только мне удается немного успокоить Алекса, как внезапно наш склад превращается в филиал Ада. Толпа снаружи перешла с кулаков на камни. Режущие слух грохочущие звуки заполнили собой всё вокруг. Ощущение, словно на голову надели кастрюлю и бьют по ней половником. Одновременно с этим они подожгли шины под дверью и окнами, надеясь выкурить нас со склада при помощи дыма и жуткой вони. И, наконец, стали стрелять в стены.       Алекс заметался, что-то крича по-русски и судорожно кашляя от едкого дыма. Боже, что он делает? Так и словить шальную пулю недолго. Ору на него, и вдруг понимаю всю бесполезность слов. Это истерика. Он попросту меня не слышит и не видит. Накидываюсь на него, утаскивая за собой на пол, и наваливаюсь сверху, пытаясь удержать и прикрыть от пуль. Нужно попробовать соорудить какое-нибудь укрытие, хотя бы из стеллажей и коробок с конфискованным товаром, но для этого придется отпустить Алекса. Он кричит и извивается подо мной, пытаясь вырваться. Надо что-то делать, чтобы привести его в чувства, но, чёрт, что?! Замахиваюсь рукой, чтобы дать пощечину, и понимаю, что не смогу его ударить. Этот парень сейчас такой беспомощный и потерянный, каким я его никогда не видел. И тут я делаю то, что сам от себя не ожидаю. Я целую Алекса прямо в губы. Просто прикосновение. Мои сухие и обветренные губы встречаются с его покусанными и припухшими губами, наше дыхание смешивается, и Алекс потрясенно застывает. В глазах читается абсолютный шок, но, кажется, уже соображает, что происходит. Стремительно скатываюсь с него и понимаю, что возбуждён до каменной твёрдости. Боже, я извращенец, надеюсь, Алекс этого не заметил.       Быстро строю укрепление и затаскиваю туда Алекса. Места совсем мало, придётся лежать плотно прижавшись друг к другу. Сущее мучение, тем более что Алекс едва ли не полностью забирается на меня. Дрожит и всхлипывает. Я просто не могу его оттолкнуть.       Не знаю, сколько проходит времени, но палестинцы успокаиваются. Всё еще отчетливо слышны их голоса и изредка череда автоматной очереди, отправленная кем-то в запале по стенам склада. И всё же они выдохлись, и теперь нам всем остается только ждать, кто сдастся первым.       Завожу разговор, чтобы отвлечь себя от грешных мыслей и заодно Алекса от его страхов. Всё тут же кончается криками. Боже, неужели мы не сможем хоть раз поговорить с ним и не поругаться! Алекс вспыхивает, я злюсь. Понимаю, что он сейчас не контролирует свои мысли, истерика даёт о себе знать, но мои нервы тоже не железные. Успокаиваю, заставляю лечь обратно. Снова ложится на меня, маленький поганец. И вновь чувствую его дыхание и почти касающиеся моей шеи губы. Ну нет, так я никогда не пересилю противоестественные позывы своего тела.       Мы с Алексом до сих пор в бронежилетах и разгрузках. Места в укрытии катастрофически не хватает, и если полежим во всей этой амуниции ещё час, то потом не сможем разогнуться, да и по большому счету, не нужна она нам здесь. Однако, тут есть своё но. Я уже успел оценить защитные качества бронежилета как средства предохранения от близкого контакта с Алексом, а так же прикрытия одной непослушной части моего тела. Снова вздыхаю, дилемма. Принимаю решение в пользу комфорта, жертвуя своей безопасностью. Пытаюсь осторожно отстранить от себя Алекса, но он не пускает. Объясняю своему товарищу по несчастью, что неплохо было бы снять броню и достать из рюкзака вещи, пока полностью не стемнело. Алекс сначала кивает, а потом недоуменно интересуется, о каких вещах идет речь. Боже, неужели он совсем не слушал инструктаж?       Рассказываю Алексу то, что у нас знает каждый ребёнок:       — По ночам в пустыне очень холодно, даже летом температура опускается до пяти градусов, и на длительные или ночные дежурства все берут с собой одеяло.       — Но нас ведь должны были сменить в десять, когда ещё не холодно! Зачем тогда таскать всю эту тяжесть?!       — Алекс, пойми, это необходимость, — снова объясняю парню прописные истины. — Лучше, чтобы у тебя всё было и ничего не понадобилось, чем наоборот. А что у тебя в рюкзаке? — спрашиваю преувеличено ласково.       Он закусывает губу и отворачивается. Понятно, у него нет и половины необходимых вещей. Ну как можно быть таким беспечным и неприспособленным к жизни, не понимаю!       — У меня в рюкзаке есть сухпаек, одеяло, фонарик, запасные батареи для рации и дополнительная полная фляга с водой. А у тебя? — усмехаюсь я, глядя как распахиваются в изумлении его глаза. И тут меня осеняет. Вода! Канистра с водой осталась на улице! Вот, что я забыл в этой суматохе.       — У тебя есть вода? — спрашиваю Алекса, который вздрагивает от моего тона, и заикаясь отвечает, что в рюкзаке фляга почти полная, а другую он наверно выронил по дороге. Он смотрит на меня взволновано, а я с грустной улыбкой констатирую, что у нас чуть больше литра воды на двоих и придётся экономить.       Алекса трясет, он опять плачет. Я прижимаю его к себе, поглаживая по спине и бормочу всякую чушь. Проблема с водой вновь взвинтила нервы. Все мысли о том, успеют ли нас вытащить до того, как этот склад прогреется на солнце и превратится в печку. Одно хорошо — возбуждения как ни бывало.       Ну ладно, ещё одна попытка. Начинаю тихо рассказывать о себе, своей семье, своих планах, своих надеждах и мечтах. Он слушает спокойно, не перебивает, не спорит, и тихонько дышит мне в шею. Меня почему-то окутывает чувство спокойствия и доверия к своему собеседнику.       Алекс тоже рассказывает о своей жизни: о тяжелом детстве, о равнодушии окружающих, о жизни в интернате, где каждый сам за себя, о своем единственном увлечении — курсе информатики, закрывшемся из-за недостаточного финансирования. Его заносит слишком далеко. Слушаю и мысленно содрогаюсь. Теперь понимаю, почему этот парень считает религиозных евреев либо фанатиками, либо двуличными сволочами. Боже, неужели есть люди, способные испоганить всё светлое и чистое, что несёт в себе иудаизм, и, прикрываясь верой в Бога, творить ужасные дела? К сожалению, Алекс, в своей наполненной страданиями жизни, слишком часто встречал таких людей. Это ж надо, разбазаривать средства, собранные на благотворительность! А чего стоит попытка изнасилования! Я верю каждому сказанному Алексом слову, потому что вижу, как тяжело ему далось это признание. После всего услышанного сегодня я стал понимать Алекса намного лучше и уважать за силу духа и стойкость. Пытаюсь поставить себя на его место. Смог бы я после таких испытаний сохранить свою веру и не сломаться, да еще без поддержки родных и друзей? Мой ответ — не знаю. Нет, даже не хочу об этом думать. У меня есть отец, который никогда не поднимет на меня руку; сёстры, которые всегда помогут; друзья, которые поддержат в трудную минуту; дед, являющийся для меня образцом благочестия. Как бы я хотел познакомить Алекса с ними и показать ему, что среди верующих тоже есть хорошие и достойные люди.       Алекс вновь погружается в ужасы прошлого, всхлипывает и дрожит. Прижимаю его тело к себе, пытаясь поделиться теплом, поддержать и защитить. Поглаживая его по спине, чтобы успокоить, ловлю себя на мысли, что рубашка мешает чувствовать изгибы его тела, а рука, будто сама собой, опускается всё ниже и ниже. Ну зачем, Господи, зачем я решил снять бронежилеты! Я уже думаю о том, как бы снять с Алекса рубашку. Боже... Только спокойствие... Переждать нахлынувшее возбуждение, глубоко вдохнуть, прогнать обнажённый силуэт Алекса из мыслей. Ох, что же со мной творится? Я всегда страдал от чрезмерно богатого воображения, а наступившая с заходом солнца темнота не помогает, а только усиливает все остальные ощущения. Срочно надо отвлечься. Надо подумать о чем-то ужасно противном, например, о свинине. Да, свинина — это отвратительно. Интересно, а Алекс ел свинину? Нет, не думай о нём, думай о свинине и о бутербродах с сыром и колбасой! Становится немножко легче.       Алекс заёрзал на мне. Чёрт, зачем он пытается перелезть на другую сторону, он же может... Давлюсь стоном. Только не... Поздно. Он коснулся моего члена, который уже давно заметно встал. Алекс замирает, моё сердце тоже. Пора бы придумать объяснение этому, желательно утаив правду, но все мои мозги, очевидно, переместились туда. Алекс с десяток секунд потрясённо смотрит на меня и без всякого стеснения кладёт ладонь мне на пах. Откидываю голову назад. Чёрт... Почему это так безумно приятно? Нельзя, нам нельзя... Чуть сжимает. Закусываю губу, чтобы подавить стон. Держись Даниэль, не поддавайся. Он тебя возненавидит и будет считать такой же двуличной тварью, как те, что его окружали! — Дан... — совсем тихо шепчет он. В голосе непередаваемое удивление, а в глазах, вопреки этому, чертенята. — У тебя стоит, — а то я не заметил. — Ты... ты хочешь меня?       Задыхаюсь от этих слов, произнесённых на ухо. Его тихий хрипловатый голос проникает мне в мозг и распространяется по нервным окончаниям, вызывая болезненные спазмы в паху. Меня выгибает в судорогах неудовлетворённого желания от каждого прикосновения его нежной ладони, но я упрямо твержу:       — Нет, не надо! Нам нельзя!       Жарко! Почему стало так жарко? Его губы совсем близко. Сердце стучит так сильно, будто пытается вырваться из грудной клетки, дыхание прерывается и сквозь шум в ушах слышу голос Алекса, с трудом понимая смысл слов:       — Ты же хочешь... Зачем ты сопротивляешься?... Отпусти себя... — словно демон-искуситель, шепчет он, расстёгивая мои штаны.       — Ты не понимаешь, чего просишь! — пытаюсь сопротивляться, но не отталкиваю его руки. Просто боюсь прикоснуться к нему, иначе сорвусь.       — Забудь обо всём... Давай сделаем это... — его рука скользит по животу, пробираясь под резинку трусов, а я хватаюсь за одеяло на котором мы лежим, с такой силой, что плотная ткань трещит.       — Не сопротивляйся, просто расслабься и получай удовольствие... — говорит Алекс шепотом, и у меня вырывается нервный смешок. Он меня насиловать собрался что ли?       — Зачем ты себя мучаешь? Я ведь тоже хочу тебя. Давай... — он слегка сжимает мой член, поглаживая большим пальцем головку, потираясь твёрдым выпирающим бугорком о моё бедро. Всё! Это была последняя капля, и я понял, что проиграл эту битву.       Выпускаю из рук многострадальное одеяло и прижимаю к себе желанное тело, беспорядочно лаская и поглаживая. Впиваюсь в его губы, вылизывая и кусая их до крови, будто мстя за собственную слабость. Сминаю несуществующее сопротивление, проникая в горячую влажную глубину. Мои руки, словно живя своей жизнью, потихоньку обнажают тёплую гладкую кожу. С трудом отрываюсь от сладких губ, чтобы сделать глоток воздуха. Кажется, будто промелькнуло пару секунд, а мы уже полуголые со спущенными штанами трёмся стояками друг о друга, не разрывая поцелуя. Возбуждение становится болезненным.       — Алекс, пожалуйста... Я больше не могу... — прошу я, сам не зная о чём.       Алекс оказался догадливее меня, и, приспустив наше бельё, обхватил оба члена, лаская и поглаживая по всей длине. От непривычной ласки вскрикиваю и выгибаюсь. Меня на долго не хватит. Сжимаю ладонь поверх его руки устанавливая свой ритм. Ещё немного... Так хорошо... Так правильно... Да-а... Ощущаю оргазм такой силы, словно моя душа вытекает вместе с семенем на наши сплетённые руки. Алекс следует за мной с громким стоном.       Вытираю руки об одеяло — вот и пригодилось — и оправляю нашу одежду. Чувствую в теле необычную лёгкость и расслабленность, на губах блуждает улыбка. Меня уже не тревожит шум и выстрелы снаружи, мысли о воде кажутся несущественными, только вот Алекс непривычно тих. Хотелось бы видеть его лицо, но для этого слишком темно. Прижимаю к себе его хрупкое безвольное тело, и перед тем, как уплыть в страну Морфея, шепчу:       — Завтра, я подумаю обо всем завтра.