Мой бог не осудит нас

Осколки души

      Больно. Невыносимо. Нестерпимо. Больно до крика. Я и не думал, что боль может быть такой разнообразной. Пульсирующая боль в голове, дополняющаяся жгучей болью в глазах, которая иногда перебивалась режущей болью в боку и едва заметной на общем фоне покалывающей болью в затекших от долгого лежания в неудобной позе мышцах. Именно боль лишила меня сознания и выдернула из темноты забытья. Передо мной всё та же чернота. Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы с моими глазами все было в порядке! Я даже не могу представить, что будет если… Нет, нельзя об этом даже думать! Врачи мне помогут, когда я выберусь отсюда. Тело раненной девушки всё ещё у меня в руках. Ей тоже нужна помощь. Нам помогут. Нам обязательно помогут. Когда?       Запах крови невыносим, он заполняет все вокруг, оседая на языке и вызывая тошноту. Остатками сознания понимаю, что надо выбираться самим.       Выход, здесь должен быть выход. Снова и снова натыкаюсь на что-то острое. Ладони и колени все в порезах от разбитого стекла, но уже всё равно. Больнее некуда. Темнота вокруг пугает. Чувствую себя ужасно слабым и беспомощным. Теперь, когда зрение мне недоступно, все остальные ощущения резко обострились. Едва ли не по градусам чувствую, как выше и выше становится температура воздуха. Жарче и жарче. А дышать всё труднее. Капли пота стекают по лицу, раздражая порезы и ссадины. Дым заполняет всё невидимое мне пространство, вызывая сухой мучительный кашель. Мы горим?!       Первобытная неконтролируемая паника заставляет меня метаться из стороны в сторону в попытке спастись. Врезаюсь в сломанные сидения, натыкаюсь на разбросанные вещи и даже кое-где на безжизненные тела. Выхода нет.       Обессиленно опускаюсь на пол, боль накатывает новой волной. Мы скоро умрем. Нас здесь бросили, наверно, приняв за мертвых. А может, мы уже умерли, и я оказался в Аду? А что, похоже.       Но… Нет, не может быть! Я ведь встал на путь искупления. Я пожертвовал самым ценным — любовью к Алексу. Пусть все думают, что угодно, но именно сейчас, в шаге от смерти, я уверен, что любил Алекса. Нет, люблю, и, скорее всего, буду любить до конца.       Господи, всемилостивый и всепрощающий, где же ты? Неужели ты, отпускающий грехи раскаявшимся ворам и убийцам, не можешь простить нам нашу неправильную любовь? Я же оказался от Алекса и собирался создать семью с Сарой, следуя воле твоей и заветам предков. Не этого ли ты хотел от меня?       Возможно ли то, что оттолкнув Алекса, я отказался от единственно возможной для меня любви, подаренной мне самим Господом Богом нашим? Боже, я запутался! Кто же прав, проводники воли твоей на земле или моё бедное, измученное сердце? Хотя, какая уже разница. Поздно. Ничего не изменить. Главное, что бы он был жив. Пусть он будет счастлив, даже если не со мной…       — Алекс… — слетает еле слышно с пересохших потрескавшихся губ, ведь я давно уже сорвал голос в попытках докричаться до спасателей.       Меня накрывает апатия, отчаяние и тоска, такая же черная, как темнота перед глазами. Нет сил и желания бороться дальше, инстинкт самосохранения устало затих. Тело девушки на моих руках давно не подает признаков жизни, но я ещё надеюсь, что её можно спасти. Хоть кого-то спасти… Я посижу ещё немного, отдохну. Мой мозг воспроизводит красочные картины, которые, увы, никогда не станут реальными. Всё могло быть не так. Мы могли бы гулять по набережной в Тель-Авиве, держась за руки, а потом бегали бы наперегонки по горячему песку, смеясь и дурачась, как дети. Ночью его обнаженное тело раскинулось бы на моей кровати. Белоснежная кожа и рыжеватые волосы прекрасно смотрелись бы на алых простынях. Он протянул бы ко мне руки и позвал бы меня: «Дан…». Да, хоть так, в моем воображении, мы можем побыть вместе. Это видение настолько реально, что и наяву я слышу его голос. У меня уже начались галлюцинации? Нет, я снова слышу шум!       Нас пришли спасать?! Но голос, это?.. Нет. Ему тут точно делать нечего.       Пытаюсь ползти на звук, но снова натыкаюсь на преграду. Спасатель уже здесь, но почему-то один. Пытается поднять меня. Нет, сначала девушка. Моя жизнь уже скатилась к чертям, и нет мне прощения ни от Алекса, ни от Бога. А девушку ещё можно спасти…       Спасатель даёт мне смоченную водой тряпку. Очень своевременно, воздух стал совсем непригодным для дыхания. Где же он? Почему так долго? Непроглядная тьма перед глазами превращает минуты ожидания в часы. Наконец-то! Спасатель молча набрасывает мне что-то на голову. И без того неимоверно жарко и душно, но я понимаю, что он пытается меня так защитить. Выбираемся из завалов. Шаг. Боль. Он такой невысокий и худой, как он меня тащит? Ещё шаг. Острая, пронзительная боль. Поскальзываюсь и спотыкаюсь на каждом шагу. Тупая, давящая боль. Ничего не вижу, слышу лишь хриплое, натужное дыхание моего спасателя. Ещё немного. С трудом переставляю чугунные, неподъемные ноги, стараясь не наваливаться всем телом на паренька. Шаг. Яркая, ослепительная вспышка боли, и силы покидают меня. Остановились. Слышу где-то вдалеке звук сирен. Мы ждем подмогу? Сквозь уплывающее сознание чувствую резкий рывок. Слышу болезненный стон. Мой или его? Чужие руки хватают меня. Кончено. Выжил. Не до радостей. Я выжил, но чувствую лишь усталость и опустошение. Его руки дарили мне спокойствие и уверенность, а чужие причиняют только боль.       Топот, грохот, треск разрезаемой одежды, пиканье приборов. Что-то спрашивают. Я с трудом воспринимаю речь. Голова болит невыносимо. Кто-то из врачей достает мой солдатский жетон.       — Даниэль Б… О, смотри, еще один Даниэль.       — Что тут у вас?       — Даниэль Б. 20 лет, военнослужащий… повышенное внутри-черепное давление… повреждение глаз… возможно внутреннее кровотечение… нестабильное состояние…       — Хорошо, грузите его в вертолет… еще одно место… надо в центр…       Неловкое движение, и мир исчезает в яркой вспышке боли.       Который день плыву в наркотическом дурмане, а может, уже прошла неделя или даже месяц, ведь я давно потерял счёт дням. Яркие радостные видения сменяются кошмарами, и везде присутствует он. Возвращаться в реальность хочется все меньше и меньше, там лишь боль и тьма. Иногда, ненадолго приходя в себя, слышу писк приборов, чьи-то хриплые стоны, лёгкие шаги, тихие ласковые голоса, а потом снова блаженное забытье. Временами слышу разговоры, которые откладываются в копилку памяти, но я не понимаю смысла произнесенных слов. Услышанные слова и фразы возникают в голове в периоды бодрствования, которые всё увеличиваются, пока внезапно, меня не озаряет пониманием. Всё это время я безумно, отчаянно, безнадежно ждал Алекса. Каждый раз, когда открывалась дверь палаты, даже в полузабытьи прислушивался, надеясь услышать его голос, ощутить знакомый запах, почувствовать тепло его тела. Но он не придет. Никогда. Мне некого в этом винить, кроме себя. Это ведь я оттолкнул Алекса, предал его и нашу любовь. Ради чего? Я поступил так ради семьи и своих будущих детей.       Ради веры в Бога и в непогрешимость своих идеалов, все то, на чём я вырос и впитал с молоком матери. Тогда я и не подозревал, что это предательство вернется ко мне бумерангом совсем скоро.       В памяти всплывает в мельчайших подробностях произошедший на повышенных тонах разговор. Когда он был? Вчера, либо несколько дней или даже недель назад? Впрочем, неважно, ведь его смысл открылся мне только сейчас.       — Я требую, что бы моему сыну сделали эту операцию! — вспоминаю раздраженный голос отца. — Почему вы всё тянете? Вы же сами мне говорили, что чем больше времени проходит, тем меньше шансов сохранить ему зрение!       — Ох, снова вы! — послышался усталый мужской голос, очевидно, врача. — Послушайте, уважаемый, состояние вашего сына пока не стабильное. Скажу проще, он сейчас, скорее всего, не сможет перенести ещё одну операцию.       — Я подам на вас в суд, если мой мальчик ослепнет! — злился отец. — Мой сын переживет операцию, если на то будет Божья воля!       — Знаете что, папаша, — возмутился врач, — меня любой суд оправдает! Идите вы лучше… помолитесь за здоровье своего ребенка.       Отец лишь презрительно фыркает на это замечание. Врач уходит, но перед тем, как хлопает дверь палаты, добавляет:       — Если бы это был мой сын, то я предпочел, чтобы он потерял зрение, но остался жив.       После ухода доктора несколько минут было тихо, потом заговорил дед:       — Все настолько плохо?       — Все ещё хуже! — рявкнул отец. — Ты ведь знаешь, что Сара разорвала помолвку с Даниэлем после того, как увидела его в таком состоянии. Она, конечно, сказала Эстэр, что такова воля её отца и она не может пойти против него. Ха, как будто я не знаю, что, если бы эта девчонка захотела быть с Даниэлем, её отец уступил бы без возражений. Вот и закончилась вся её любовь! Воистину, женщина — это дьявольский сосуд, полный похоти и греха, созданный нам на погибель, но и без них нельзя!       — Что же теперь делать? — пробормотал растерянно дед. — Ты ведь рассчитывал на помощь отца Сары в нашем деле. Без Дана этого не будет.       — Ничего, я найду решение проблемы, — сказал отец уверенным голосом. — Пока Даниэль в таком состоянии, они не будут действовать против нас, иначе рискуют вызвать народный гнев своими нападками. У нас есть небольшая отсрочка. Черт возьми, как все это некстати! Лучше бы он умер, так бы у нас был год траура. Теперь Даниэль будет беспомощным инвалидом, обузой!       — Рахамим, опомнись, что ты такое говоришь?! — вскочил дед. — Он ведь твой сын!       — Он перестал быть моим сыном в тот день, когда признался в своих порочных наклонностях, — заявил отец, выходя из комнаты.       Больно. Душевная боль намного сильнее физической. Плотная повязка на глазах промокла и неприятно холодила лицо. В душе разливался такой же холод, замораживая все чувства и желания, как анестезия.       Отец, как ты мог? Я ведь всегда любил тебя. Хотел быть во всем похожим на тебя. Почему ты меня предал? Отказался от меня из-за одного проступка? А может, это всего лишь бред моего затуманенного наркотиками сознания? Это не правда, просто очередной реалистичный кошмар. Сколько я так пролежал, блуждая в своих переживаниях и сомнениях, неизвестно. Прервала это состояние лишь открывшаяся дверь палаты.       — Господин Б… постойте, — я узнал голос врача. — Я Вас искал, чтобы поговорить о Вашем сыне. Давайте войдем в палату.       — Да, конечно, — отозвался родной голос отца.       Я услышал звук захлопнувшейся двери и замер, пытаясь скрыть тот факт, что я уже в сознании. Может быть, сейчас хоть что-то прояснится. Меня убивает эта неопределенность. Очень надеюсь, что это какая-то ошибка. Продолжаю верить в то, что отец и дед не могли меня предать и не разрушили бы мою жизнь в угоду своим интересам. Меня не мучила совесть за то, что я подслушиваю, ведь речь пойдет обо мне. Сейчас, когда моё сознание не будет затуманено болью и наркотиками, я смогу доверять тому, что услышу.       — У меня есть для вас две новости. Хорошая и плохая, — сказал доктор как в анекдоте, только мне было не смешно. — Хорошая новость заключается в том, что состояние Даниэля стабилизировалось, и скоро он придет в себя. Так же его осмотрел профессор М… Он один из лучших офтальмологов не только в Израиле, но и за рубежом. Профессор согласился провести операцию в ближайший четверг, и Вам не придется даже платить за неё. Все покрывает страховка от Министерства обороны Израиля. К сожалению, на этом хорошие новости заканчиваются. По итогам предварительного осмотра, профессор даёт неутешительный прогноз. У Даниэля слишком мало шансов даже на частичное восстановление зрения. Прошло слишком много времени после травмы. Я сожалею, но он, скорее всего, сможет видеть лишь очертания предметов, но и это пропадет в течении года.       — Что ж, я понимаю. Спасибо Вам, доктор, — ответил ему отец. — С Божьей помощью мы со всем справимся.       — Будем надеяться на лучшее, — согласился с отцом врач и добавил: — После операции мы переведем Даниэля в реабилитационный центр, где он сможет восстановиться после операции, а так же научиться быть полезным членом нашего общества, несмотря на проблемы со зрением.       Да уж, это он так тактично заявил, что я останусь слепым, несмотря на операцию. Это ужасно. И так тяжело принять. Мне придется всю жизнь провести в этой непроглядной тьме, быть беспомощным инвалидом, обузой для родных и близких. Мои самоуничижительные мысли прервал твердый голос отца:       — Мы заберем Даниэля домой, как только он восстановится после операции.       — Но почему? — удивился врач. — Он же сможет научиться читать и писать на языке Брайля, обслуживать себя самостоятельно. Даниэль будет учиться, работать и сможет стать независимым, как и многие другие слепые люди…       — Ему это не нужно, — перебил отец. — Достаточно того, что Даниэль будет учить Тору, а его семья позаботится о всех его нуждах.       Надежда, вселенная словами врача, разбилась вдребезги.       — Хорошо, как хотите. Я всего лишь желал и всегда желаю лучшего для своих пациентов, — с нотками обиды бросил врач.       Хлопнула дверь.       Что это было? Почему отец так сказал? Может, он так своеобразно заботится обо мне или…