Глава 10
11 июля 2015 г., 21:46
Сломанные крылья
Боже, папа, зачем ты так? Пожалуйста, скажи что ты меня любишь, волнуешься… — Что же, этого я и ожидал, — сказал отец после нескольких минут молчания. — Поэтому придумал новый план с учетом этой проблемы. — Поведай мне о своем плане, дорогой мой Рахамим, — мягкий, вкрадчивый голос. Дед? Он был здесь всё это время? — Даниэль женится на Мирьям, — заявил отец. — Я уже дал её отцу предварительное согласие на помолвку от его имени. Что? Не может быть! С огромным трудом сдерживаю себя, чтоб не шелохнуться. Хотелось кричать и ругаться матом. Она же уродливая, вздорная, тупая стерва. Она старше меня на четыре года! Нет, папочка! Ни за что и никогда! — Боже, Рахамим, ты в своем уме? Даниэль никогда не согласится связать свою жизнь с этой девицей. Она же страшна, как смертный грех, да и характер у неё не лучше. Ты посчитай, сколько лет она ходит в девках, и это при таких деньгах её отца, — потрясенный голос деда вторил моим мыслям. — Его желания не имеют значения, когда речь идёт о спасении репутации нашей семьи. Или ты готов благородно пожертвовать собой ради капризов этого мальчишки? Какая ему разница, как она выглядит, если теперь он слепой. Ты забыл, какую должность занимает отец Мирьям? У него есть деньги и связи, в которых мы так нуждаемся, а главное, он настолько отчаялся выдать замуж свое сокровище, что готов забрать к себе Даниэля и содержать молодую семью. Я выигрываю на этой сделке дважды. Получаю помощь в закрытии дела и избавляюсь от этого грязного содомита, по ошибке Господа Бога оказавшегося моим сыном. О, Боже, сделка… Вся моя жизнь для него лишь сделка. Значит, мне не показалось раньше… Это не сон и не бред воспаленного сознания, он меня действительно ненавидит и не хочет понять и простить. От меня избавляются, как от ненужной вещи. Тяжело, так тяжело дышать. Как сквозь вату до меня доносится продолжение разговора: — А что насчет моего дела? Он сможет помочь? — волнуется дед. Конечно, разве его волнует моя судьба? Нет. Он думает только о каком-то своём деле. Даже ты, тот, кого я любил и боготворил, готов использовать меня ради своих непонятных мне целей. — Ну, с моим-то делом всё просто. Обвинение в растрате будут сняты. Будет доказано, что деньги предназначенные для интернатов были переведены на нужды религиозной общины по ошибке, а то, что в это же время я проводил различные мероприятия в поддержку моей избирательной компании — просто совпадение. Придется уволить несколько мелких служащих или даже посадить ненадолго… Скажем, по обвинению в халатности… Черт с ними. Отец Мирьям меня поддержит, он тоже считает, что государство зря тратит такие деньги на этих выродков, из которых не вырастет ничего путного, к тому же, многие из них даже не евреи. С твоим делом будет тяжелее, все-таки обвинение в растлении несовершеннолетних — это не шутка. Тебе повезло, что депутат не мог поверить, что такой уважаемый раввин, как ты, может быть замешан в этом деле. Он сказал, что будет тормозить следствие и требовать новых доказательств. Я попытаюсь откупиться от родителей твоей последней жертвы, но тебе придется всё равно уйти из школы и сидеть тихо, пока всё не закончится. — Ох, ну хорошо, — вздохнул дед обреченно. — Однако, осталось лишь убедить Даниэля в необходимости этого брака. Он может заупрямиться и испортить всё дело. С этим ужасным воспитанием, которое он получил в обычной школе, Даниэль стал совсем неуправляемым. Если бы он воспитывался в религиозной школе, то не посмел бы дерзить и противоречить отцу, и принимал бы его волю, как свою. — Замолчи, Эзра! Это все из-за тебя! Неужели ты не понимаешь, что я просто боялся! Боялся, что ему попадется такой же учитель-извращенец, как ты. Опасался, что кто-нибудь не только совратит его, но и заставит моего сына винить в этом себя для того, чтобы он молчал. Ты ведь всегда так делал, Эзра, только с последней своей жертвой немного перестарался. Похоже, мальчишка оказался слишком впечатлительным, раз изрезал себе всё лицо перочинным ножом, чтобы не вводить в искушение своей красотой уважаемых раввинов, — голос отца, полный ненависти и презрения, эхом отдавался у меня в голове. — Я никогда не стал бы помогать такому, как ты, если бы предстоящий скандал вокруг твоего имени не задел бы и меня. — Но как мы уговорим Даниэля на этот брак? — сдержанно поинтересовался дед. Его задели папины слова. Просто отвечать злостью на злость не в его интересах. — Мы? Не мы, а ты, Эзра! — возразил отец. — Ты будешь его уговаривать, и меня не интересует, как ты это сделаешь. Можешь умолять, обмануть, надавить или еще как, да кому я рассказываю, не ты ли в этом специалист? — выплюнул отец с издёвкой. — Но надо сделать всё очень быстро. Как только Даниэль придет в себя, надо начать действовать, пока он будет дезориентирован, слеп и беспомощен. — Рахамим, ты не собираешься мне помочь, поддержать? Ты же его отец. — Нет, Эзра, я буду занят другим важным делом. Надо сделать так, что бы информация о связи Даниэля с тем парнем не дошла до депутата, иначе свадьба не состоится. Я уже разогнал всех его, так называемых, армейских друзей. Осталось только поговорить с врачами, что бы не сообщали никому о том, куда переводят моего сына. Даже если эта его подстилка захочет найти Даниэля, у него ничего не получится, — отец злорадно усмехнулся и добавил: — А ты, Эзра, не прибедняйся. У тебя всегда хорошо получалось манипулировать этим мальчишкой, ведь ты для него сама «святость и непогрешимость». Я уже не слышал, что ответил дед. В ушах звенело, виски ломило от боли, грудь будто сдавила бетонная плита, мешая вдохнуть или выдохнуть. Боже, ну почему? Почему ты забрал у меня зрение, но оставил слух. Почему ты позволил мне выжить в теракте, лишив при этом цели в жизни и надежды на лучшее будущее. Меня окружает лишь беспросветная тьма, а те, кто должен был помочь и поддержать, лишь использовали меня. Самые дорогие мне люди оказались просто вором и насильником. Они сами сознательно нарушили все принципы нашей веры и не собираются раскаиваться в содеянном. Те, кого я любил, предали меня, как предал и я свою любовь. Воздаяние. Сквозь звон и писк я услышал множество голосов и понял, что это звенят приборы, к которым я подключен. Все звуки перекрыл громкий голос отца: — Доктор, что с моим сыном? Помогите ему скорее! Ласковый голос деда, полный мнимой заботы, послышался совсем рядом: — Дани, мальчик мой, не пугай нас так, мы все тебя любим. Эта фальшивая забота и обманчиво ласковые слова что-то сломали в моей душе, позволяя скопившейся в ней горечи и боли вырваться наружу слезами и криком. Я кричал, срывая голос: — Не трогайте меня, уйдите! Я ненавижу вас всех! Я вырывался и бился в удерживающих меня руках, причиняя себе боль, мечтая умереть, пока укол успокоительного не погрузил меня в такую привычную темноту. Все оставшиеся дни до операции я отказывался общаться с моими «добрыми и заботливыми» родственниками. Один звук когда-то родных голосов вызывал новую волну истерики. Сердобольные медсестры пытались убедить мою семью временно прекратить посещения и не волновать пациента перед операцией, а в ответ получали лишь оскорбления и угрозы. Каждый день ко мне заходила психолог, убеждая не отталкивать любящих родственников, а попытаться помириться с ними. Она искренне пыталась понять причины конфликта, но я же не мог ей сказать, что мой отец-вор и дед-насильник собрались принести меня в жертву, дабы получить индульгенцию за свои грехи. Меня не поймут. Никто мне не поверит. Я и сам начинаю сомневаться в здравости своего рассудка, пока снова не слышу вопли за дверью палаты. Отец. Я всегда уважал отца за его упорство в достижении цели. Он всё никак не сдается. Через несколько секунд перестаю вслушиваться в то, что он говорит. Я и так знаю наперед все, что отец скажет. Я плохой сын, перестал чтить наши традиции, не уважаю отца, ну, и конечно же, я погубил свою бессмертную душу, связавшись с… Я даже в мыслях не могу повторить те слова, которыми он называл Алекса. Отец постоянно твердит, что Бог покарал меня, чтобы предупредить, но я упорствую во грехе. Если Бог хотел наказать меня, то за что же пострадали остальные? Снова стискиваю зубы до скрипа, чтобы не начать привычно оправдываться перед ним. Психолог уговаривает меня не обращать внимания на слова отца. Он просто волнуется, как она утверждает. Конечно он волнуется! Кому хочется сесть в тюрьму?! — Отец тебя любит, — пытается убедить то ли меня, то ли себя психолог. Конечно. Слова «ты сдохнешь один, никому не нужный» так и сквозят любовью. Надо признаться самому себе, что я потерял отца в тот момент, когда сделал свое неуклюжее признание. Или даже раньше? Отец всегда любил не меня, а тот идеальный образ, который я изо всех сил пытался выстроить. Я лишь был инструментом для достижения его целей и укрепления власти. Он бы и моих младших сестер подложил под нужных людей, как сделал это с Эстер, лишь бы спасти свою шкуру. Эти глупышки с радостью сделали бы всё, как сказал отец, ведь они получили «правильное» религиозное воспитание. Слава Богу, они еще слишком малы для этого. Да что уж тут говорить! Я и сам был таким недавно. Как я был слеп! Потерять отца было больно, но всё же не так больно, как деда. Именно он вырастил нас после смерти матери, когда отец был слишком занят. Я всё-таки позволил ему зайти в палату. Хотелось послушать, как он будет оправдываться. Где-то в глубине души я всё еще надеялся, что это лишь дурной сон. Но дед, похоже, не считал себя виноватым. Вся его речь сводилась к тому, что я не справлюсь один, и мне необходимо жениться, чтобы было кому меня, немощного инвалида, обслуживать. По его словам, единственная девушка, которая меня любит, несмотря на мои увечья, и готова принять даже таким — это Мирьям. Дед умолял меня дать шанс несчастной дурнушке доказать свою любовь. Психолог слушала и умилялась. Она поддакивала деду и уверяла, что внешность не главное, особенно теперь. Я дослушал весь этот бред до конца, не перебивая, хоть сердце и обливалось кровью. Ах, какая это была пафосная и прочувствованная речь! Я бы аплодировал стоя его актерскому мастерству, если бы мог. Горечь и боль разлились в душе, требуя выхода. — Я всё знаю, — вкладываю в эти слова всю свою боль и обиду. — Я слышал, как вы разговаривали с отцом. Всё. До последнего слова. Как бы мне хотелось в этот момент посмотреть в его лживые глаза, но это невозможно. Теперь, скорее всего, мой удел — это вечная тьма. Дед охает и, бормоча невнятные оправдания, пытается ухватить меня за руку. Его прикосновение вызывает дрожь омерзения, и дед всё понимает. Всё кончено. Он проиграл. — Дани, мальчик мой, прости меня, если сможешь, — говорит когда-то родной человек надломленным, дрожащим голосом. Дед уходит, по-старчески шаркая ногами. Я искусал все губы до крови, пытаясь не разреветься. Значит, всё правда. Нет никаких сомнений. Я ненавижу этого человека, он убил во мне веру! Вот и четверг подкрался незаметно! День операции. Сегодня с раннего утра ко мне образовалось целое паломничество. Все медсестры, врачи, психолог, и даже уборщица пришли пожелать мне удачи. Нет только родных и друзей. Ну и пусть! Обойдусь. Мне все равно нужен только один человек, которого здесь быть не может. Меня куда-то везут, перекладывают на обжигающий холодом операционный стол. На лицо опускается маска, и чей-то голос просит считать назад от двадцати. Все звуки операционной растягиваются и отдаляются, как бы выцветая. Лишь один голос я услышал отчетливо: — Не отчаивайся, парень. Мы еще поборемся за твоё зрение. Надейся на лучшее. Надейся… Да, я еще надеюсь. Надежда — это всё, что мне осталось, ведь веру и любовь я уже потерял. Ох, как же мне плохо! Голова тяжелая, во рту пересохло и подташнивает, ужасная слабость. Что со мной? Мне казалось, что я изо всех сил пытаюсь вырваться из очередного кошмара, но меня вновь и вновь затягивает обратно. Каждый раз я говорю любимому человеку злые, несправедливые слова, и вижу в его небесных глазах сначала удивление, потом боль и отчаяние. Они наполняются слезами, как зимнее небо, готовое разразиться дождем, и в моей душе тоже наступает зима. Снова и снова мы оказываемся в том автобусе, и звон выбитых взрывом стекол сливается с его криком: «Ненавижу!.. Ненавижу тебя!». Голоса отца и деда вторят ему: «Нечестивец, ты предал свою семью, свою веру… Бог тебя наказал… Ты сдохнешь одиноким, никому не нужным инвалидом». Задыхаясь от боли и ужаса, я тянусь за помощью к родным и друзьям, но они отворачиваются и уходят, оставляя меня сгорать заживо. Один кошмар сменяется другим. В этот раз мы с Алексом оказываемся вдвоем на складе. Я держу его бледное безжизненное тело на руках и умоляю не умирать, не оставлять меня одного… Пронзительный вой сирены звенит в ушах, добавляя головной боли. Именно этот звук выдергивает меня из кошмара, и я понимаю, что слышу не сигнал тревоги, а визгливый женский голос. Знакомый голос. Мирьям. — Почему меня не пускают к моему жениху?! — возмущается моя «невеста». Вот только ее здесь и не хватало! Персонал отделения пытается что-то ей объяснить. Я слышу лишь обрывки фраз: «Приходит в себя после операции… противопоказаны нагрузки… необходимо избегать волнений… длительный период реабилитации». Зря стараются, эта девушка не слышит никого, кроме себя и своего хочу. — О, господин Рахамим, хорошо, что вы пришли! — обрадовалась Мирьям. — А я уже собиралась звонить папочке, чтобы он тут разобрался. Да, узнаю Мирьям, чуть что — «папочка, разберись». Мы с сёстрами, в отличии от Мирьям, старались не пользоваться высоким положением отца и решали свои проблемы сами. Похоже, что отец тоже пытается уговорить ее повременить с визитом. Он явно не ожидал, что Мирьям прибежит ко мне так быстро. Ха-ха, удачи тебе отец! Эту девицу не остановит даже бронированная дверь, если она решит войти. Скоро она будет здесь. Надо собраться с силами и встретить ее достойно! Пришло время поставить точку во всей этой неприглядной истории. — Нет, я хочу увидеть Даниэля сейчас! — в голосе Мирьям слышны истерические нотки. — Вы же сами сказали, что он будет рад на мне жениться! Он меня ждет! Всё! Последний рубеж обороны пал под натиском хрупкой стокилограммовой тушки. В этот момент мне кажется, что вот-вот распахнется дверь, и я увижу знакомую картину. Злая Мирьям стоит, подбоченясь, так, что кажется еще толще. Сердитые маленькие глазки болотного цвета возмущенно косят из-под нахмуренных бровей. Тонкие губы злобно поджаты, выставляя напоказ черные усики над верхней губой. Она как всегда дорого, но безвкусно одета. Жиденькие волосы на голове собраны в растрепанный хвостик. Мирьям обиженно сопит своим длинным крючковатым носом, а потом вдруг ехидно ухмыляется, показывая свои крупные, кривые зубы. Красотка. Нервным движением руки откидываю назад немного отросшие волосы и натыкаюсь на плотную повязку. Не увижу… — Я только проверю, проснулся ли он, — это голос психолога. Ах, да, она же хотела поговорить со мной после операции. — Даниэль, к тебе пришла девушка… Это твоя невеста… Мирьям. От меня не укрылись удивление и неуверенность в голосе психолога. Похоже, что она совсем по-другому представляла влюбленную в меня до безумия девушку, готовую бескорыстно заботиться обо мне. Ведь по рассказам деда, Мирьям просто ангел во плоти. Нет, не буду о нём вспоминать. Слишком больно. — Пусть заходит, я не сплю, — позвал я. — Привет, Даниэль, наконец-то ты меня впустил. Я уже устала ждать, — слышу, как она, пыхтя, усаживается в кресло напротив кровати. — Я думала, что ты будешь рад меня здесь видеть после того, как тебя бросила Сара. Ах, да, ты же меня не видишь! — эта девушка просто сама тактичность и учтивость. — Что ты молчишь? — Я тебя внимательно слушаю, — ответил я. Мне действительно стало интересно, что она может мне сказать. — Правильно, слушай меня, Даниэль. Больше ты всё равно ничего не можешь сделать, — разливалась соловьём Мирьям. — Это раньше ты воротил от меня нос, да, красавчик? А сейчас? Кому ты нужен сейчас? Только я согласилась выйти за тебя замуж. Ты уже не такой красивый, как раньше, но дети от тебя будут красивые. Знаешь, я даже рада, что ты ослеп. Теперь я сама буду всё решать за тебя после свадьбы… Ох, сколько злорадства в ее голосе. Любовью и заботой здесь даже и не пахнет, скорее мелочным желанием отомстить за свои надуманные обиды. Интересно, что на это мне скажет психолог? — Хватит, Мирьям! — прервал я разглагольствования своей «невесты». — Теперь ты меня выслушай. Я не давал согласия на брак и не собираюсь на тебе жениться! — Что?! — от ее крика задрожали стёкла. — Ты не можешь отказаться, твой отец уже обо всем договорился! — Я сам решаю, на ком мне жениться, — сказал я Мирьям. — А если отцу так надо, пусть он сам на тебе женится. — Нет, не может быть. Ты инвалид! Ты не можешь сам принимать решения! — возмутилась девушка, и обиженно добавила: — Он мне обещал. — Кхм… — похоже, психолог пришла в себя. — Даниэль прав, он совершеннолетний и полностью дееспособный человек. Я уже отказала его отцу в праве опеки, так как потеря зрения не является уважительной причиной для оформления опеки без согласия пациента. О, вот как! Ты был готов пойти даже на такое? Как низко ты пал! — Ах, так, — взвизгнула Мирьям, обращаясь к отцу, — значит, сделка отменяется! А ты Даниэль, — это уже мне, — ты еще об этом пожалеешь. Ты сам приползёшь ко мне, когда тебе надоест просить милостыню, но тогда мы поговорим по-другому. Наконец-то она ушла, хлопнув дверью. Всё, больше у меня нет невесты. Слава Богу! — Что, добился своего, сукин сын? — прошипел отец, нарушая повисшую тишину. — Что ж, получай, теперь ты сам по себе. Посмотрим, сколько ты протянешь без моих денег и связей. Отец тоже уходит. Он больше не вернётся. Я остался один… Хотя нет, здесь ещё психолог. Она, путаясь и заикаясь, уговаривает меня ни о чём не беспокоиться и побольше отдыхать. Как будто мне есть чем ещё заняться! Она обещает заглянуть в начале недели, чтобы поговорить о моих планах на будущее, и убегает. Хм, какое теперь будущее… Теперь никто не заплатит за курсы реабилитации. Этот разговор лишил меня последних сил. Усталость наваливается бетонной плитой, а боль, лишь слегка отступившая, вновь вгрызается в глаза и стучит молоточками и меня в висках. Больше нет сил радоваться свободе, нет сил бояться неизвестности, нет сил надеяться. Мне снова снится горящий автобус. Я там один, в горячей душной темноте. Спасатель голосом Алекса зовет меня по имени. Я пытаюсь вырваться из-под навалившейся на меня жаркой тяжести, но не могу освободиться. Мне надо туда, к нему, там свет, свобода… Судорожно взмахивая руками, просыпаюсь. Я все ещё в больнице, в своей надоевшей до чертиков палате. Сердце колотится где-то в горле, дышу как после долгой пробежки с полной выкладкой. Откидываю в сторону теплое одеяло, в котором умудрился запутаться. Кошмар. Мне теперь постоянно снятся эти сны, стоит только переволноваться, а поводов для волнения у меня было предостаточно. После такого заснуть уже не смогу, к тому же меня разбудили кое-какие физиологические потребности. Короче, мне срочно надо в туалет. Сажусь на кровати и привычно нашариваю кнопку вызова медсестры. Жму раз, другой, а в ответ… ничего. Тихо, как в склепе, не слышно даже писка приборов, ведь меня от всего отключили ещё днём. Похоже, сейчас ночь, и все нормальные люди спят. А может быть, что-то случилось? Мне некстати вспомнился фильм про оживших мертвецов, где главный герой проснулся после комы в больнице, а вокруг одни зомби. Отец, конечно, запрещал смотреть такие фильмы, но мои нерелигиозные приятели всегда звали меня посмотреть. Чёрт, похоже, в этом отец был совершенно прав, не стоило смотреть такое. Сейчас как-то страшно стало. Снова и снова жму на кнопку звонка — тишина. Такое чувство, что меня все бросили, избавились от не нужной обузы. — Сестра! — мой хриплый голос звучит жутко в полной тишине. Никто не пришел. Наверно, дежурная медсестра просто заснула в процедурной, но кричать еще раз я просто не решусь. Низ живота уже горит огнём и скручивает спазмами, еще чуть-чуть — и будет поздно. Эта беспомощность просто убивает. Так унизительно зависеть от других в таких простых вещах, как поход в туалет! Всё, решено, надо брать контроль над своей жизнью и становиться самостоятельным, а ещё разыскать Алекса и попросить за всё прощения. Ощупываю всё вокруг себя. Естественно, бортики кровати подняты, чтобы больные во сне не свалились с кровати. Здесь где-то была ручка, которая их опускает… нет, мне ее не найти. Можно, конечно, перелезть через верх, но сейчас для меня этот невысокий бортик просто непреодолимая преграда. Боюсь, что если полезу, то точно упаду и сломаю себе руку или ногу. О, что это? Похоже, я нашел судно. Это мое спасение! Воспользовавшись пластиковой бутылью, я почувствовал небывалое облегчение и душевный подъем, как будто побил мировой рекорд. Я смог, я сделал это сам! Теперь надо только пристроить полное судно на пол или на тумбочку. До пола я не достану, а вот тумбочка была справа, совсем рядом с кроватью. Еще немного и я дотянусь… Вдруг рука соскальзывает, и я полностью теряю ориентацию в пространстве. Судорожно взмахиваю руками в бесплодной попытке ухватиться за воздух. Мое падение остановил злосчастный бортик, но содержимое судна оказывается на мне, на кровати и на полу. Что-то с грохотом падает и разбивается. На шум прибегает дежурная медсестра и начинает причитать и ругать за то, что не позвал ее. А я сижу в полной темноте, в быстро остывающей липкой вонючей луже, и осознаю, что это навсегда. От обиды и беспомощности просто не могу объяснить, что звонок не работал. Рыдания бесконтрольно порываются сквозь стиснутые зубы, и медсестра начинает меня жалеть. Она помогает мне привести себя в порядок, убирает последствия моей неудачной попытки обрести самостоятельность. Добрая женщина гладит меня по голове как маленького, называет милым мальчиком и просит потерпеть еще пару дней, пока не снимут повязки. Ее жалость ранит еще больнее, заставляя почувствовать свою бесполезность и ненужность. Возможно, это даже к лучшему, что Алекс не видел меня в таком состоянии. Через два дня мне снимут повязки, а потом… Что будет потом?
