Глава 11
13 июля 2015 г., 20:41
Шаг во тьму
Два дня ко мне никто не приходит, и я в полной мере начинаю чувствовать, что такое одиночество. Умом понимаю, что остался один ещё тогда, когда услышал разговор отца и деда, когда узнал правду и их планы на меня. Но всё же они приходили, пусть их и не пускали в палату, я слышал их голоса, разговоры с врачами и психологом. Это дарило какую-то иллюзию жизни вокруг. Теперь, когда ко мне заходят лишь врачи и медсестры, и лишь на пару минут, чтоб убедиться, что всё в порядке, взять анализы или быстро осмотреть, а затем бегут по своим делам, и я часами лежу один в абсолютной темноте и тишине, я начинаю действительно понимать, что значит остаться одному. Без семьи, без друзей, без того, кого любил всем сердцем. Без возможности видеть этот мир. Без надежды на будущее. Без Бога. Я много думал о Боге. Перематывал в голове всю свою жизнь и спрашивал себя, был ли в ней Бог? И какой он был: добрый, заботящийся, карающий за грехи, но всепрощающий и наставляющий на пусть истинный, или бессмысленный, жестокий, норовящий ударить побольнее за малейшую оплошность? Я не мог прийти к однозначному ответу. В моей жизни было и то, что иначе как чудом не назовешь, но было и то, никак не вязалось с верой, которую я познавал с малых лет. Я находил Бога, но не находил логики в его действиях. Я видел знаки, которые он мне подавал, но не мог понять, чего же он хотел от меня. А еще я думал об Алексе. Теперь, когда моя вера была на грани краха, я наконец понял то, что никак не укладывалось в голове раньше. Я словно увидел себя его глазами, пересмотрел ситуацию от его лица. Конечно, он меня никогда не простит. Я предал его. Я сказал ему столько ужасных слов. Но еще хуже слов было то, что я сделал. Я бросил его одного, ходил, закрыв глаза, в то время, когда он так отчаянно нуждался в моей защите. Я видел мир, но был так слеп. Мой разум был во тьме, весь затуманенный фальшивыми предубеждениями и предрассудками, я слепо шёл туда, куда меня направили отец и дед в угоду своим целям. Теперь я вижу всё. Моя душа прозрела, но ослепли глаза. Награда или воздаяние? На третий день снимали повязки. Меня отвели в процедурную, где уже собралось человек десять, не меньше. Шаги перемешались с тихим шепотом. Кто-то сновал туда-сюда, что-то кому-то передавал, переставлял, подавал. Я терпеливо ждал, пока врач слой за слоем разматывал бинты. Старался не подавать виду, но колотящееся сердце говорило само за себя. В тот момент я надеялся вновь увидеть мир, наверно, как никогда ни на что в жизни. Разговоры смолкли, все собравшиеся затаили дыхание, когда спали последние бинты. Чуда не произошло. Темнота лишь немного просветлела. Мои глаза стали различать темноту и свет, но на этом всё и закончилось. Я мог разглядеть лишь расплывчатые тёмные силуэты на более светлом фоне, но это ведь такая малость против яркого прекрасного мира, который внезапно стал мне чужим. Врачи, отчего-то, были рады. Поздравляли. Я не понимал с чем. Только потом из разговоров понял, что операция прошла не очень-то успешно, и даже такой результат был для них приятным удивлением. Следующие дни слились для меня в один длинный и утомительный день, состоящий из непрерывных осмотров и процедур. Капли, мази, студенты, врачи, разные голоса, тёмные очки, чтобы не травмировать чувствительные после операции глаза, которые я то одевал, то снимал. И вдруг как гром среди ясного неба я услышал преувеличенно бодрый голос своего лечащего врача: — Ну, всё, завтра мы тебя выписываем! — радостно заявил он на утреннем обходе. — Тебе уже, наверно, надоела эта палата и больничная еда. Выписывают? Меня уже выписывают? Я, наверно, сидел там как идиот, беззвучно открывая и закрывая рот, пока не услышал звук захлопнувшейся двери. Что мне теперь делать? Куда пойти? У меня больше нет дома и семьи. Быть может, попытаться связаться с сестрой? Правда, она меня не навещала всё это время, пока я здесь лежал. Я знаю, ей запрещал отец. Мы с Эсти и младшими сёстрами всегда были близки. Я уверен, они мне помогут, несмотря на разногласия с отцом. Опять пришлось просить помощи психолога. Благо, телефонные номера я помнил наизусть. Из разговора нельзя было сказать, что Эсти рада меня слышать. Всё получилось как-то скомкано и быстро. Но всё же обещала прийти. Что с ней? Может, просто кто-то был рядом и мог услышать? Да, наверно, так и есть. Ей бы точно досталось, если бы кто-нибудь узнал, куда она собирается идти. Психолог вошла в мою ситуацию и убедила врача продлить моё пребывания в больнице на несколько дней. Святая женщина. Но только что потом? Пару дней — максимум, на что я могу рассчитывать, а дальше? Ещё пару месяцев назад я казался себе таким взрослым в свои двадцать лет. А теперь? Я просто ребенок. Брошенный ребёнок. Психолог обещает, что за эти дни что-нибудь решится, но я не очень верю. Я больше ни во что особо не верю. Социальный работник тоже обещал мне пособие по инвалидности от армии, социальное жильё и льготы на учебу, но пока лишь заполняет для меня бесчисленное количество бумажек. Прошло уже больше месяца, а неповоротливая бюрократическая машина никак не сдвинется с места. Неужели мне действительно придётся просить милостыню, как предрекала Мирьям? В очередной день после процедур мне сообщают, что ко мне посетитель. Эстер! Я уже думал, она побоится отца и совсем не придет. Настроение впервые за несколько недель улучшается. Меня ведут в комнату для посетителей, усаживают в кресло. Эстер уже здесь? Слышу, как уходит медсестра и закрывается дверь, и внезапно родной голос раздается совсем рядом: — Здравствуй, Даниэль. — Эстер, сестричка! Вскакиваю с кресла, чтоб обнять ее, делаю шаг вперед и внезапно слышу визг: — Нет! Не подходи ко мне! От неожиданности так и застываю с протянутыми вперед руками. Что?.. — Эстер… С тобой все в порядке? — В порядке, — медленно выдает она. Я слышу, как она делает шаг назад. — Просто не подходи ко мне. Я беременна. — Я тебя поздравляю. Замечательная новость. И всё же, в чем дело, Эсти? Боишься обнять родного брата? Я так страшно выгляжу? — Я боюсь, что это передастся ребенку, — слышу отвращение в ее голосе. — Скажи, Дани, неужели это правда? Я слышала разговор отца с дедом, но у меня до сих пор в голове не укладывается… Ты правда был с… мужчиной? Так вот оно что. Помнится, особо впечатлительные личности на базе тоже боялись приближаться к Алексу, думали, заразятся. Но никак не ожидал подобной дурости от своей сестры. — Да, был. Мы любили друг друга. Слышу тихий истерический всхлип. Эсти принимается нервно мерить шагами комнату, попутно крича: — Так это всё из-за тебя! Как у тебя язык повернулся назвать эту протовоестественную связь, противную воле Божьей и природе человеческой, любовью! Ты навел проклятье на всю нашу семью… Это всё ты! — Эсти, хватит! — ору на нее. — Я не знаю, что отец тебе наговорил, но… —…отец под стражей! — в ее голосе слезы. — Деда тоже ждет суд… На него наговорили… ему вменяют какие-то совершенно ужасные вещи. А я всё думала, за что это нашей семье. Оказывается, это всё ты, Даниэль, ты и твой смертный грех, ты нас проклял. — Отец и дед сами себя прокляли! Виноваты только они сами, и, знаешь, я рад, что они ответят перед законом! А теперь послушай меня, Эсти, я… —…какой позор… — продолжает она, расхаживая туда-сюда по комнате. Похоже, мои слова она пропустила мимо ушей. — Какой позор ты навлек на нашу семью, Даниэль. Теперь я понимаю, почему отец запретил даже произносить твое имя у нас в доме. Ты просто… ты… — Эсти захлебывается в эмоциях. Кто я? Извращенец, развратник, содомит? Конечно, она слишком воспитана, чтобы сказать это вслух. Злость во мне просто бурлит, требуя справедливости. Хочешь правды, сестричка? Я тебе всё скажу! — А знаешь, — пытаюсь контролировать голос, казаться спокойным, но выходит слабо, — я ведь мог спасти отца. Он хотел, чтоб я женился на Мирьям. На этой страшной истеричной дуре, чтоб с поддержкой ее отца выкрутиться и не сесть за решетку. — А ты? — тихо шепчет Эсти. Ну наконец-то она начала меня слушать! — Отказался, конечно. Я не собираюсь ломать себе жизнь, чтобы спасти этого несчастного вора! — Ты мог… Он просил тебя всего лишь… — голос Эсти ломается. — Какая же ты сволочь, Даниэль! — Он пытался меня использовать! Ему было наплевать на меня, понимаешь?! — я вновь срываюсь на крик. — Ему было всё равно, на ком меня женить, ему нужны только деньги и связи отца Мирьям! Да он бы убил меня, если бы это могло ему помочь спасти свою шкуру! — Да лучше бы убил! — выплевывает Эстер. — Мало того, что ты навел на нас это проклятье, так ты еще… Ты предал нас всех дважды! Мой брат умер, погиб в том автобусе, а ты просто чудовище в его облике! Эстер выбегает из комнаты. Я слышу, как хлопает дверь. Ее последние слова ещё звучат в моей голове. Ты предал нас… О, нет, сестричка. Я был готов на всё ради вас. Я предал Алекса. Я пожертвовал самым дорогим ради семьи, я бросил Алекса, чтобы спасти вас от позора, я был готов связать свою жизнь с нелюбимой женщиной и быть заботливым отцом и мужем, чтобы искупить свой грех перед Богом. В решающий момент я выбрал семью, а не любимого человека. А те, кого я считал своей семьей, оказались куда грешней меня, и были готовы принести меня в жертву, чтобы остаться безнаказанными. Я предал Алекса ради семьи, а семья предала меня ради своих интересов. Какая ирония судьбы, да, Эстер? Но Эстер уже давно убежала, а я так и стоял в незнакомой комнате, погруженный в свои мысли. Я шёл сюда, на встречу с Эстер, надеясь на поддержку, а получил очередной удар в самое сердце. Последнее звено, связывающее меня с теми, кого я называл своей семьей, разорвалось, и теперь я мог абсолютно точно сказать себе — я один. Я остался совсем один. Если даже Эстер возненавидела меня, то мои младшие сестры точно вырастут с такой же внушенной ненавистью ко мне. Возможно, они даже забудут меня. Они вырвут этот позорный лист с упоминанием обо мне из истории семьи. Если вообще что-то осталось от этой семьи… Если отца посадят, то, не сомневаюсь, и деда ждёт та же участь. Всё развалилось на глазах. Тот маленький уютный мирок, в котором я вырос, в который возвращался каждый месяц, пока служил, лопнул как мыльный пузырь. Неужели всё это правда из-за меня, из-за моего грехопадения с Алексом? Нет, хватит винить только себя. Мы все постарались. Я лишь оказался крайним. Где-то на стене тикали часы, да и сам я чувствовал, что прошло уже достаточно времени с тех пор, как за Эстер захлопнулась дверь, но никто не торопился прийти за мной, чтобы помочь добраться обратно в палату. Я нащупал кресло и сел, терпеливо ожидая, когда дверь снова откроется и войдет медсестра, которая привела меня сюда, но часы всё так же тикают на стене, а никого нет. Сколько я уже тут сижу? Постепенно раздражение сменятся чувством собственной беспомощности и ненужности. Про меня просто забыли. Мне совсем не хочется сидеть здесь целую вечность, пока кто-нибудь случайно не зайдет в эту комнату и не обнаружит меня. Решаю выйти в коридор, быть может, там мне удастся на кого-нибудь наткнуться и объяснить ситуацию. Так, где была дверь? Иду туда, где, как мне кажется, я слышал в последний раз шаги Эстер. Чуть не падаю, натыкаясь на кресло, но всё же удерживаю равновесие и уже иду осторожней, небольшими шагами, выставив перед собой руки. Несмотря на все предосторожности, всё равно что-то с грохотом падает. Опустившись на корточки, нашариваю руками что-то непонятной формы, вроде выгнутых металлических трубок. Наверно, это была подставка для цветов или что-то в этом роде. Ладно, неприятно, но не смертельно. В конце концов, они сами виноваты, что оставили меня здесь одного. Продвигаюсь дальше и вновь на что-то натыкаюсь. Журнальный столик. На этот раз обхожу без последствий и иду дальше. Какая же большая комната. Вновь сталкиваюсь с препятствием в виде кресла, осторожно огибаю его и внезапно понимаю, что уже потерял ориентацию в пространстве и совершенно не помню, где хлопала дверь. Ладно, где-то же она точно есть. В конце концов, главное дойти до стены. А там, двигаясь вдоль нее, я непременно найду выход. Через полчаса теряю остатки самоуверенности. Разве трудно найти дверь в четырех стенах? Почти нереально, когда вдоль этих стен наставлены всевозможные полочки, горшки с растениями и прочей дребеденью. Умудряюсь опять что-то сшибить, и уже боюсь сделать шаг, но всё же иду, и уже, кажется, десятый раз обхожу по кругу комнату, но под пальцами скользит бесконечная гладкая стена. Неожиданно рука нащупывает косяк, и я готов прыгать от радости, но в следующую секунду рука соскальзывает и упирается в стекло. Это всего лишь окно. Прислоняюсь пылающим лбом к холодному стеклу. Кап, кап… За окном дождь. Горячее лето, полное любви и счастья, промелькнуло так быстро, и вот уже наступила зима. Мне кажется, что природа оплакивает окончательное крушение всех моих надежд. Уже хочется плакать от отчаяния, когда где-то совсем рядом открывается дверь. — Ох, Даниэль… — слышу вздох психолога. — Мне так неловко… Ты, наверно, сам пытался выйти… Про тебя совсем забыли. Это я уже понял. Прежде чем подойти ко мне, женщина просит чуть-чуть подождать и долго возится, бегая по комнате и, судя по звуку, поднимая и приводя в порядок всё то, что я успел сшибить. Затем берет меня за руку, наконец выводит из чертовой комнаты и долго извиняется за бестактность. Слушаю в пол-уха, погруженный в свои мысли. Мне казалось, встреча с сестрой вернет меня к жизни, я надеялся на помощь и поддержку от родного человека, а получил… Сейчас, вспоминая наш разговор снова и снова, понимаю, что мог преподнести всё совсем по-другому. Да, Эстер была сразу настроена против меня, но всё же она пришла, и у меня был шанс объяснить ей всё как есть. Но я поддался эмоциям, накричал на нее… Я сам всё испортил. Почему так? Ведь мне казалось, всё, что можно, в моей жизни уже разрушено. Я заставил ненавидеть себя Алекса, лишился отца и деда, остался без дома, без средств к существованию. Я потерял зрение. Разве можно было сделать еще хуже, еще больнее? Как оказалось, можно. Ссора с сестрой тяжелым камнем легла на сердце, и мне кажется, если бы сейчас мне всучили пистолет, я бы выстрелил себе в голову не раздумывая. За этими невеселыми мыслями я совсем не слышал, что говорила психолог. — Эй, Даниэль, ты меня вообще слушаешь? Я вернулся в реальность и помотал головой. — Просто задумался. А можно сначала? — Я говорю, у меня хорошие новости для тебя, — ого, в моей жизни есть что-то хорошее. — Тебя переводят в реабилитационный центр. Мы добились финансирования из Фонда ветеранов. Они оплатят твоё пребывание там на шесть месяцев. Ты рад? — Не знаю… — честно ответил я. — Даниэль! Прекращай хандрить! Миллионы людей во всём мире, незрячие от рождения или лишившиеся зрения уже в сознательном возрасте, осваивают язык Брайля, учатся ориентироваться в пространстве, получают образование, работают и ведут нормальную полноценную жизнь. Ты просто никогда раньше с этим не сталкивался и не представляешь, сколько всего существует специально для незрячих людей. Программы, озвучивающие текст, всевозможные штуки, вроде кружек, которые пищат, когда в них наливаешь жидкость до определенного уровня. Множество слепых людей живут одни и сами со всем справляются, знакомятся, женятся, заводят детей. Пойми наконец, тебе не нужно учиться жить заново. Просто научиться немного иначе воспринимать этот мир. Я спокойно выслушал ее. Просто научиться немного иначе воспринимать этот мир. Возможно, в другой день ее слова воодушевили бы меня, но сегодня, после этого ужасного времени, проведенного в комнате для посетителей, я чувствую себя совершенно разбитым. Пусть даже я научусь с этим жить, перестану сшибать всё на своем пути и смогу читать пальцами, что толку, когда в жизни нет смысла? — Поверь мне, в реабилитационном центре тебе будет намного лучше, — вновь подала голос психолог. — Я поговорю, чтоб тебя перевели как можно скорее. — Хорошо, спасибо, — отвечаю ей лишь из вежливости. — Только… я не хочу, чтобы кто-нибудь знал, куда меня переводят, — попросил я, подумав о том, что сейчас, когда отец за решеткой, а деда ждет суд, за меня снова могут ухватиться, как за последний шанс. Она уходит, и я вновь остаюсь наедине с собой и своими мыслями. В абсолютной тишине и темноте. Который день идет дождь. Я не бываю на улице, но звук бьющихся в окно капель преследует из комнаты в комнату. Психолог оказалась права. Стало действительно лучше. В реабилитационном центре, среди таких же, как и я, я больше не чувствовал себя кем-то ненужным, лишним, отделенным от нормальных людей и выброшенным из жизни. С нами постоянно беседовали. Помимо психологов приходили волонтеры, такие же незрячие, но уже приспособившиеся к жизни, рассказывали свои истории, говорили о своих трудностях и о том, как их преодолевали, делились успехами. Каждый день по несколько часов мы сначала осваивали систему Брайля, затем в моделированной квартирке учились управляться в быту. Потихоньку я начинал чувствовать себя человеком. Даже такие элементарные вещи, как сходить самостоятельно в душ и наложить в тарелку еды были для меня маленькой победой. Иногда у меня даже получалось поесть не обляпавшись. Да я просто чемпион! Дождь который день стучит по окнам. У меня небольшая комнатка на седьмом этаже с балконом. О его существовании я узнал абсолютно случайно, когда одна из медсестёр входила туда покурить в хорошую погоду. Думаю, она бы не обрадовалась, узнав, что я выходил туда один. Раньше у меня был сосед по комнате, но пару дней назад его перевели. Я остался один. Так даже лучше, никто не зудит над ухом и не отвлекает от размышлений. Сейчас послеобеденное время отдыха, и я лежу на кровати, занимаясь любимым делом — пересматривая свою жизнь. Вновь и вновь перекручиваю в голове самые яркие моменты, в который раз убеждаясь, что это всё, что мне осталось. Больше ничего не будет. Да, за полгода здесь меня научат жить, обслуживать себя, дадут элементарную профессию. Но кто подарит мне смысл? Хотя бы крошечный смысл в этой жизни? Чтобы я смог, как те люди, волонтеры, прийти к тем, кто только недавно лишился возможности видеть этот мир, и рассказать о своей жизни, о том, как и ради чего живу. Что я могу рассказать? Вся моя жизнь давно пошла под откос. В ней не осталось ни любящих людей, ни друзей, ни веры в Бога. Всё, чем я жил до этого, всё в один миг оставило меня. Я всё еще не знаю, есть ли в моей жизни Бог, но, кажется, я знаю, как это проверить. Поднимаюсь с кровати и иду к балкону. Безошибочно упираюсь в дверь. Я знаю эту комнату наизусть. Навеса над балконом нет, и на меня сразу обрушивается шквал ветра и холодных капель. В Израиле зима. Металлическая ограда по периметру балкона мне по пояс. Оборачиваюсь к ней спиной. За мной — свобода. Свобода высотой в семь этажей. Если я выживу после такого полёта, то уверую в дьявола. Бог не может быть так жесток. Моя футболка уже насквозь промокла, как и повязка на глазах. Откидываю голову, позволяя дождю окатить лицо. Порывистый ветер треплет волосы. Ну, что, Господи, меня кто-нибудь ждёт на небесах? — Дан! — вдруг слышу крик сквозь шум дождя и замираю. В следующую секунду нечто неуклюже валится на меня. Сам едва удерживаюсь на ногах, не совсем понимая, что произошло, пока кто-то, так внезапно навалившийся на меня, намертво ухватывается за мою футболку и тянет прочь с балкона. Уже в балконном проеме теряем равновесие, отчаянно пытаюсь устоять, но схвативший меня человек еще сильнее вцепляется за меня. Валимся на пол, я сверху на него. Слышу сдавленный стон. Боже, этот кто-то подо мной такой небольшой и худенький, что я всерьез опасаюсь, как бы он ничего не повредил себе. Его пальцы всё еще сжимают мою футболку, и вдруг меня окатывает знакомым, но в то же время противоречащим всякому здравому смыслу чувством. Нет, этого не может быть… — Алекс? — тихо спрашиваю, ни на что не надеясь. Да нет, просто не может быть… — Придурок, — слышу в ответ злой охрипший голос. Самый родной голос на свете. — Ты такой придурок, Дан. Зачем ты туда полез? Свалиться захотел? Да, хотел. Хотел разом решить все проблемы, убить свою тоску по несбыточному и себя заодно. Хотел покончить с тем мрачным и унылым прозябанием, в которое превратилась моя жизнь без тебя. — Алекс… Я не верю. Я просто не верю. Я сплю, и это лишь сон. Только почему это не похоже на кошмар? Мне снятся только кошмары. Позволяю себе дотронуться до него. Грудь тяжело вздымается под моими пальцами. Скольжу вверх, по выступающим ключицам, по тонкой шее, совсем осторожно, затаив дыхание, провожу по мягким искусанным губам. Алекс. Мой Алекс. Неожиданно гладкая кожа на его щеке сменяется шероховатостью. — Что это? — тихо спрашиваю его. — Да так, — он отводит мою руку. Еще не зажившая рана, ожог? Спросить не успеваю. Его губы касаются моей руки, каждого пальца. Снова и снова он покрывает поцелуями мою ладонь. Что же ты делаешь, Алекс? Я сейчас просто умру, захлебнусь в затопивших меня чувствах. Он выпускает мою руку, обхватывает меня за шею и уже чувствую его губы на своих губах. Я сдаюсь. Если это моё сознание так издевается надо мной, если это лишь сон, и он исчезнет, когда я проснусь, я убью себя. Я больше не могу без него жить. Отвечаю на поцелуй, растворяясь в нем полностью, прижимаю его к себе изо всех сил. Отстраняюсь лишь когда становится совсем нечем дышать. Неожиданно понимаю, что мы мокрые после дождя, пол холодный, а я слишком тяжелый, чтобы лежать на нём так долго. Пытаюсь подняться и поднять его, но он вновь вцепляется в меня, не позволяя встать. — Алекс, всё в порядке? — Да… Нет. Куда ты? — Никуда, Саш-ша, — кажется, у меня получилось. Просто чувствую, как он улыбается. Да, я научился его произносить. Мы всё же поднимаемся. У него, оказывается, загипсована нога, и меня вновь затапливает волной жалости и вины перед ним. Он правда пришел ко мне на костылях? Мне всё это снится. Усаживаю его на кровать, а сам иду закрывать балкон. Ветер больше не врывается в комнату, шум дождя приглушается, и ураган мыслей в моей голове словно утихает. Стою у окна, умом понимая, что Алекс ждет меня на кровати, но всё еще боюсь ненароком проснуться и осознать, что мне всё это приснилось. — Веришь, за время здесь я изучил эту комнату вдоль и поперек. Но сейчас с трудом вспоминаю где и что, — произношу, ужасно боясь не услышать ответ. — Я здесь. И я иду к нему. Делаю шаг во тьму, следуя за его голосом. Не решаюсь сесть на кровать, опускаюсь на колени рядом с ним, как грешник склоняя голову. — Почему ты не спрашиваешь, что я здесь делаю? — спрашивает он. — Понятия не имею, что ты здесь делаешь после всего, что я сделал и наговорил. Я почти уверен, что это мой очередной сон. Или что я всё-таки умер и встретил тебя в Раю, — высказываю вслух свои мысли. — Не ты ли мне пророчил Ад за мои содомистские наклонности? — усмехается. Он просто невыносимый тип. Ощущаю его пальцы, скользящие сквозь мои волосы. Безумно хочется притянуть его к себе, вновь впиться в его губы и ощутить его всем телом, но я боюсь сдвинуться с места. Боюсь, что эта иллюзия развеется и он растворится прямо у меня в руках. Ведь этого не может быть. После всего того… — Ты простишь меня? За всё, что я сделал? — Да-а-ан, — тянет Алекс. — Не начинай, ладно? Его руки, гладящие меня, так реальны, его губы, касающиеся моей макушки. Это не сон. Он правда со мной. — Алекс… Ты здесь. Ты всё-таки приехал. Боже, не могу в это поверить. Но… Я теперь беспомощный инвалид. Мне нужно всему учиться заново. Зачем тебе такая обуза? Даже моя семья отказалась от меня. Если ты делаешь это из жалости, то… лучше уходи… Уходи сейчас. О, Боже, что я творю? Я сам отталкиваю самого дорогого мне человека. Ну почему я не мог просто молча порадоваться его возвращению? Нет, всё правильно, он должен понять, что я уже не тот человек, каким был до взрыва. Лучше пусть он уйдет сейчас, чем потом возненавидит меня за свою испорченную жизнь. Я готов отпустить его, не говоря ни слова о том, что не смогу жить дальше без него. Но и жить с ним и быть для него лишним грузом я не хочу. Ожидаю чего угодно, только не крика: — Замолчи! Хватит! Конечно же, я из жалости бросился спасать тебя из горящего автобуса, искал тебя по всему Израилю и прискакал к тебе на костылях! Это был он в автобусе, мне не показалось… Благодаря ему я всё еще жив. — Прекрати! — продолжает орать на меня Алекс. — Я не дам тебе всё испортить ещё раз! Ты нужен мне. Почему ты никак не можешь поверить, что я тебя люблю?! Эти слова музыкой звучат в моем сердце, согревая его и раскрашивая темноту в моей душе яркими красками. Любит… — Я тоже тебя люблю. У меня было достаточно времени, чтобы осознать это, — признался наконец-то я. А потом сделал то, о чем мечтал с тех пор, как услышал его голос. Обнял Алекса и поцеловал в… ухо. — Я благодарю Бога за то, что дал мне шанс сказать тебе это, — вот теперь я исправился и впился поцелуем прямо в его сладкие губы, придерживая за волосы, чтобы он не отвернулся в самый неподходящий момент. Я так рад, что ты пришел ко мне и нашел в себе силы простить меня. Не знаю, Бог ли соединил нас, судьба или космический разум, но я сделаю все, чтобы ты об этом не пожалел. Я снова обрел веру, надежду и любовь благодаря тебе. Теперь я готов пройти рядом с тобой по жизни, несмотря на трудности, боль, тьму и осуждение других, а потом, после смерти, я предстану перед судом Божьим рука об руку с тобой. Я верю, что мой Бог не осудит любовь в любом ее проявлении.
