Saturday morning rules

Джеймс Бьюкенен Барнс не был бы собой, если бы не выполнял все свои обещания. Он приезжает через два месяца на своем неотвратимо привлекающем внимание байке ранним воскресным утром и, кажется, ревом двигателя будит всю округу. Стива с Мэри уж точно, и пока девочка набирает в легкие воздуха для оглушительного крика, он уже успевает рефлекторно скатиться на пол. И то может сказать, откуда это в нем? Роджерс узнает звук, не может не узнать, но вот прямо сейчас он ассоциируется у него с опасностью, в первую очередь – с опасностью быть раскрытым. Он забирает капризничающую Мэри из детской кроватки и укачивает на руках. В последнее время она плохо спит, они оба плохо спят, потому что у нее режутся зубы. Так что каждый урванный час сна кажется Роджерсу Божьим благословением, а приезд Баки в такую рань – карой небесной за все его свершенные и не свершенные грехи. А еще, это Стив понимает с какой-то ошеломляющей ясностью, стоит ему только выйти за порог, он соскучился до такой степени, что готов буквально броситься Джеймсу на шею. Они и раньше расставались надолго, даже если не считать тот перерыв в семьдесят лет, который каждый провел в своей морозилке, но в этот раз все иначе. В первые недели новости о том, что Барнс стал новым Капитаном Америкой, не сходили с первых полос. Джеймс держался стойко, отвечая на удобные вопросы и полностью игнорируя те, на которые отвечать не хотел – в основном они касались Стива и их отношений, немного реже – того, каково ему приходится в шкуре национального героя после стольких лет антиправительственной деятельности и терроризма мирового масштаба. Особенно Роджерсу запомнилась одна острая на язык вертлявая журналистка, пытающаяся вывалить на общественность как можно больше его грязного белья. Стив помнит ее еще с тех времен, когда сам только привыкал к новому миру: она выловила его на одной из первых пресс-конференций Мстителей и с ходу попыталась залезть в штаны. И как только она появлялась на экране старого, то и дело барахлящего телевизора, и лезла к Баки со своим микрофоном, внутри него поднималась неконтролируемая волна раздражения. Чтобы ничего не разбить, он просто выключал телевизор. А теперь Барнс идет к нему тяжелым шагом, не удосужившись даже снять шлем. Невозможно спутать его с кем-то, Стив слишком хорошо знает его фигуру, походку, его манеру держаться невозмутимо и вызывающе в местах, где он бывает впервые. На нем плотная, застегнутая под самое горло мотоциклетная куртка, а на левом плече висит необъятных размеров рюкзак. – С каких пор ты высовываешься на улицу к незнакомцам с ребенком наперевес? – Из-под шлема его голос звучит глухо, но с узнаваемыми нотками веселья. – Чувство самосохранения снова тебя подводит, приятель. – Я тоже рад тебя видеть, – отвечает Стив, перехватывая тянущуюся к Барнсу Мэри. Наверное, ей нравится, как черный шлем отблескивает на солнце. – Особенно в седьмом часу утра. Джеймс поднимает визор на шлеме и Роджерс наконец-то может встретиться с ним взглядом. Глаза у Барнса уставшие и воспаленные, с яркой сеткой лопнувших капилляров и темными кругами под ними. Слева, возле самого уголка виднеется ссадина и выбившаяся темная прядь волос. Сердце Стива сжимается от невозможности выразить все то, что он сейчас чувствует. – Хотел увидеть тебя как можно раньше, – объясняется Джеймс. – Переоделся в гражданское и сразу сюда. – Зайдешь? – Все ждал, когда ты пригласишь. Прежде, чем закрыть за Баки дверь, он еще раз выглядывает на улицу, но любопытных соседей нигде не видно. Приедь Барнс в середине дня, желающих поглазеть точно было бы прилично. – Знаешь, ты с таким же успехом мог бы пожить и в коробке от холодильника, – Джеймс успевает стянусь с себя шлем, встряхнув при этом головой, словно большой пес, оглядеться и присесть расшнуровывать свои тяжелые ботинки. Рюкзак он оставляет тут же на полу. – Мне здесь нравится. Напоминает нашу старую бруклинскую квартирку, – Стив только пожимает плечами и аккуратно отцепляет пальцы Мэри от ворота своей футболки, который она упорно тянет вниз каждый раз, как только он оказывается в пределах ее досягаемости. – Голоден? – Ты же не умеешь готовить, – Барнс косится на него с сомнением и выпрямляется, отставляя ботинки в сторону от двери. – Ну, – тянет Роджерс и заразительно улыбается, – я умею заказывать пиццу. * Утренний выпуск новостей застает Стива за почти успешной попыткой приготовить яичницу. Мэри сидит на своем высоком детском стуле с бутылочкой смеси в руках и болтает ногами. Розового косоглазого зайца, которого ей торжественно вручил Барнс, она не выпускает ни на секунду. Сам Баки меланхолично дожевывает последний кусок пиццы, подперев голову железной рукой за их единственным столом. Стив уже по привычке прибавляет громкость и замирает с лопатой в руках. – …по последним данным число жертв достигло сорока двух человек, среди них шестеро детей. Мстители покинули место происшествия около четырех часов назад, предварительно убедившись, что пострадавшим окажется вся необходимая помощь и поддержка. Капитан Америка отказался комментировать данную ситуацию, ссылаясь на невозможность рассекречивать… Деревянная ручка трескается у него в кулаке, а обломки впиваются в ладонь. Боли Роджерс не чувствует, только злость и отголоски бессильного отчаянья. – …напомним, что сегодня ночью в районе двух часов в нескольких крупных городах Западного побережья прогремела серия взрывов, которые унесли жизн… Голос диктора обрывается на полуслове, а за спиной у Стива появляется Барнс, обхватывает его живой рукой поперек груди и утыкается лбом в плечо. – Сейчас сгорит, – левую он просовывает под локтем Роджерса и выключает газ. – Прости, я должен был сказать, почему оказался здесь. От службы Стив отстранен совсем недавно, и он прекрасно помнит каждую строчку протокола проведения зачистки. Сейчас он сам приравнивается к гражданским, у него нулевой уровень доступа и ограниченные привилегии. Фьюри ясно дал понять, что вернуться Роджерс сможет в любой момент, но до тех пор копаться в их базе данных и уходить в самоволку никто ему не позволит. И надо быть полным идиотом, чтобы не признать разумность такой политики. – Я знал, что ты только что с задания, просто не знал, с какого именно. Это ведь ничего не меняет, верно? – он качает головой и ссыпает остатки лопатки на столешницу рядом с плитой. – Ты все еще здесь. – Я все еще здесь, – эхом отзывается Барнс и ведет носом по его шее до линии роста волос. – Мне дали сутки, и я не собираюсь тратить их на тонну сожалений. * Роберта все понимает еще до того, как Стив успевает открыть рот. Возможно, дело в том, как ошалело горят его глаза, или она просто видела, к кому утром заявились гости на начищенном до блеска Харлее. Через несколько дней после знакомства у них состоялся разговор по душам. Она хотела знать, что же привело Фрэнка и его маленькую дочь в Клируотер, а Стив выложил ей многое – продуманную смесь правды и лжи. Мать Мэри он почти не знал. Это была короткая, ничего не значащая интрижка, а их ребенок далеко не плод настоящей любви, и об этом он узнал слишком поздно. У Дианы были сложные отношения с матерью, поэтому когда ее отчаянье достигло пика и захлестнуло ее, она решилась рассказать обо всем Фрэнку – человеку, с которым у нее не было ничего общего, кроме проведенной вмести ночи и последствий, ответственность за которые легла на ее плечи. И Диана не справилась, а он взвалил ее груз на себя, ни секунды в этом не сомневаясь. Проницательность этой женщины оказалась где-то на уровне Черной Вдовы, и тогда она заявила, что почти верит во все это. Она забирает ребенка без лишних вопросов, и в ней нет ни капли осуждения. * На сборы Баки оставляет себе минут пятнадцать, на прощание и того меньше. Он передвигается по дому быстро и бесшумно, хоть никто тут и не спит. Стив укачивает хныкающего ребенка, когда Джеймс вдруг замирает, хлопает себя живой ладонью по лбу и склоняется над своим рюкзаком, выискивая что-то в карманах. Через секунду рядом с ними на кровать падет телефон и Роджерс вопросительно поднимает брови. – Я решил, что твой спутниковый телефон сломан, – объясняет Барнс, продолжая увлеченно перерывать содержимое рюкзака. – Это новый. – Но мой не сломан, – пытается возразить Стив и натыкается на не обещающий ему ничего хорошего прищур. – Да? Тогда какого черта ты ни разу не позвонил? – Я звонил, попадал на автоответчик. – Ты ведь знаешь, что я могу прослушивать сообщения? И что я получаю? Твое обиженное сопение. – Это было не… – Это было оно, – сейчас Джеймс выглядит донельзя серьезным, и даже Стив не хочет с ним спорить. Еще пару минут назад все было в порядке, а теперь его будто прорвало. – Ты пытаешься сбежать от всего мира, и я уважаю твои стремления, но даже не думай, что ты можешь избавиться от меня. – Баки… – Я не договорил, Роджерс, будь добр, дослушай меня хотя бы раз до конца, – его голос понижается до громкого шепота, и Стив знает его всю свою жизнь, чтобы понять: именно так Джеймс говорит самые важные для него вещи. – Мне плевать, если ты испытываешь какую-то клиническую неприязнь к автоответчикам, но если я не беру трубку, то ты будешь рассказывать ему, как прошел твой день и как дела у Мэри. Я хочу это знать, я обязательно услышу и перезвоню. Ты мне нужен, Стив, в любом виде. И я знаю, что нужен тебе, иначе не стоял бы сейчас здесь. У Джеймса передышка, и Стив пользуется этим, чтобы притянуть его к себе за лацкан куртки и коротко поцеловать. – Господи, ты такой придурок, – Барнс только закатывает глаза на его маневр и переводит взгляд на Мэри. – Не будь как твой отец, – он легонько и шутливо щелкает ее пальцем по носу. – Будь лучше. От этого жеста все внутри Стива теплеет и переворачивается. Баки больше ничего не говорит на прощение, только обещает откатить Харлей на пару кварталов прежде, чем завести. Он так и делает, и Роджерс, сидя в отрытом дверном проеме с ребенком на руках и слыша отдаленный рев, понимает, что все делает правильно.