Saturday morning rules

Мэри пять и она любит числа. – Объясни еще раз, – просит она, ерзая у Стива на коленях, и переворачивает исписанный альбомный лист чистой стороной вверх. Она готова писать еще раз, она готова делать это сколько угодно раз. – Я ведь уже повторял, – Роджерс постукивает по столу карандашом и сдается. – И ты говорила, что все поняла. – Я поняла, – подтверждает Мэри и для пущей убедительности усердно кивает головой. – Объясни еще раз, па-а-ап, – она тянет гласную в середине слога, и это определенно запрещенный прием. У девочки внешность невинного ангела и совершенно дьявольское умение манипулировать Стивом в некоторых ситуациях. – Ладно. Просто число – это натуральное число, имеющее только два натуральных делителя – единицу и самого себя. – Стив по памяти записывает последовательность из первых десяти, а Мэри продолжает. Она ненадолго задумывается на ста семи и поворачивает голову к отцу. – Как думаешь, они чувствуют себя особенными? – Она спрашивает совершенно серьезно, и он поначалу теряется, не зная, что ей ответить. – Это числа, они не могут чувствовать. – Ты не можешь знать наверняка, – Мэри хмурится и на ее лбу появляется донельзя знакомая упрямая складка. Он не выдерживает и проводит по ней пальцем, чтобы разгладить. – Смотри, двойка могла бы подружиться с тройкой, – говорит он, кивая на листок. – И пятерка рядом. Но чем дальше, тем реже они попадаются, так что, я думаю, им плевать на свою особенность. Они скорее одиноки. Стив думает не о числах. Ему кажется, что он вот-вот поймает за хвост какую-то важную, но все время ускользающую от него мысль. Он сравнивает эти числа с людьми, которых знал в своей прошлой жизни и которых считал своими друзьями. Нет, Роджерс не поменял своего мнения о них, но удалился на максимально возможное расстояние – как самое большое из существующих простых чисел от остальных, между ним и ближайшим находится целая пропасть. Но он не чувствует себя таким уж одиноким, ведь у него есть целых два натуральных делителя: Мэри и Баки, связаться с которым в последнее время так же проблематично, как простому фермеру из Оклахомы – дозвониться президенту Франции. Числа, написанные рукой Мэри, большие и по-детски топорные. Она исписывает весь листок, тянет к себе следующий и уже не просит объяснить еще раз. Девочка развлекает себя тем, что выбирает произвольное трехзначное и пытается разложить его на множители. Стив оставляет ее за столом и собирает разбросанные по полу детали от «Лего» в одну большую коробку, испытывая смутное, но навязчивое желание сжечь ее на парковке. Роджерс от всей души ненавидит «Лего». * – Ты будешь смеяться, но мне кажется, что она уже умнее меня, – Стив щелкает зажигалкой и прикуривает, опускаясь на дощатую пристань. Его ботинки стоят рядом, так что Роджерс закатывает джинсы почти до колен и со стоном удовольствия опускает ступни в прохладную воду. Солнце стремительно катится к горизонту, окрашивая море в невероятные теплые тона, а вокруг слишком пустынно, чтобы не воспользоваться ситуацией. Он затягивается, почти не чувствуя горечи, и медленно выдыхает – так, как учился когда-то, чтобы не задохнуться во время приступов астмы. – У Мэри столько вопросов, а я могу ответить едва ли на половину из них. – Думаю, это проблема каждого родителя, – голос Барнса звучит устало, Стив слышит, как тот зевает, и даже жалеет, что позвонил невовремя. На заднем плане слышится какой-то грохот и сдавленная ругань. – Эти придурки уронили ящик с грузом, я разберусь. Повисишь? У Барнса есть одна привычка, которую Стив считает чуть ли не подарком судьбы. Он никогда не ставит на удержание, когда так говорит – просто кладет телефон на ближайшую безопасную поверхность и идет заниматься своими делами. Поэтому Роджерс ложится на деревянный настил, продолжая болтать ногами в воде, и вслушивается, что происходит по ту сторону. Джеймс отчитывает кого-то, совершенно не стесняясь в выражениях, и такое поведение, безусловно, не пристало Капитану Америке, но кого это волнует? Его команда наверняка уже привыкла, а Стив на мгновение задумывается: это те же ребята, с которыми работал он, или Баки набрал себе новых? Ругань смолкает, и Барнс снова обращается к нему. – Прости, технические проблемы. Мы только прилетели, разгружаемся, а эти… – Я слышал, – перебивает Стив, пытаясь увести его в мирное русло. – Когда ты возвращаешься? – Через пару дней, если все пройдет нормально, – о предстоящих миссиях Баки не любит говорить, поэтому переключается уже сам. – Так что там с Мэри? Ты объяснил ей, почему небо голубое? – Ей плевать, почему оно такое. Ее интересует, что чувствуют числа. Барнс хмыкает. – Дать тебе Клинта? Уверен, он знает, что следует говорить детям, когда те начинают задавать вопросы. – Я ответил, что некоторые из них чувствую себя одинокими. – Так и сказал? – с сомнение переспрашивает Джеймс. – Ага. Я знаю, что ты скажешь, – Стив снова затягивается, – что я проецирую. – А еще, что не бережешь свои легкие. – Ты тоже куришь, – получается скорее обиженно, чем возмущенно, так что Стив морщится и тушит окурок рядом с собой. Дурацкий и ничего не значащий знак протеста. – И правда. Они оба замолкают, и какое-то время Роджерс слушает только крики чаек и чужое ровное дыхание. Он может представить, как двигается его грудная клетка, обтянутая Капитанской формой. Во рту мгновенно пересыхает. – Ребята спрашивают о тебе, – говорит Барнс, и Стив впервые не хочет, чтобы он продолжал, – все время. Они правда волнуются, Сэм все порывается приехать со мной на следующую встречу. Можем взять по пиву, ведро острых крылышек и завалиться посмотреть какой-нибудь матч, раз уж по стадионам ты больше не ходишь. Соглашайся. Энтузиазм в голосе Баки настолько наигранный, что Роджерс вручил бы ему премию за худшую роль – в двадцать первом веке существует и такая тоже, а он все не перестает удивляться подобным вещам. – Ты знаешь, что это плохая идея. – С каких пор тебя интересую только хорошие? – Конечно, он не может не напомнить о всех тех случаях, когда из-за своих непродуманных планов во время миссий бывший Капитан Америка мог бы отправиться на тот свет. – Джеймс, – их обоих надо вовремя тормозить, и Стив знает об этом лучше, чем кто-либо другой. Он, можно сказать, половину жизни потратил, чтобы этому научиться. – У нас есть правила. – К черту правила. – Не будь ребенком. – К черту правила! – Он отнимает телефон ото рта прежде, чем заорать, но Роджерс все равно морщится. Барнс, как и он сам, привык постоянно действовать кому-то наперекор, и этот случай – не исключение. – Надеюсь, ты не в горах и сейчас не сойдет лавина, – комментирует Стив. Он знает, что Джеймс не настолько зол, чтобы перестать думать своей головой, но достаточно раздражен, чтобы не обращать внимания на незначительные детали. Например, такие, как чертова лавина. Стив мысленно считает – это тоже вошло в привычку. Обычно Баки не хватает надолго и остывает он быстро. Так что на «восемь» он коротко прокашливается и еле слышно бормочет: – Ладно. Я не прав, – Роджерс буквально видит перед собой его недовольно-обиженное лицо и не может сдержать собственную улыбку. Если бы Джеймс видел его сейчас, то сказал бы, что в ней больше грусти, чем каких-то других эмоций. – Чертовски соскучился по тебе. Где-то не особо далеко заливисто лает собака, то и дело переходя на вой. Роджерс сглатывает. – Знаю, Бак. Я тоже скучаю. Это скользкая тропинка, и Стив обычно всеми силами избегает ее. Разговоры о чувствах – не для них. Не сейчас, когда все в их жизни настолько… стабильно неопределенно. Он больше не обещает вернуться, Джеймс больше не спрашивает полушутя, ждать ли их с Мэри к ужину. С каждым годом, с каждым месяцем и с каждым днем их дороги все дальше расходятся друг от друга, рискуя больше никогда не пересечься. Барнсу не надо быть рядом, чтобы понять, о чем он думает. – Скажи это еще раз, – просит он, и что-то в его голосе заставляет Стива сомневаться, правильный ли он сделал выбор. – Я так сильно скучаю по тебе, – послушно повторяет Роджерс, но не успевает сказать больше ни слова. Баки сбрасывает, и он остается наедине со своими тяжелыми мыслями. Пес продолжает лаять.