Некрутой

      Мне нравилась моя квартира. Не до такой степени, чтобы вылизывать каждый угол или продумывать нюансы дизайна. Просто нравилась то, какая она. Просторная двушка: кухня, совмещенная с большой комнатой и двумя балконами. Мама, когда мне только ее купили, поджав губы, смирилась с тем, что стены я везде оставил просто белыми, без всяких обоек в цветочек или дизайнерских фильдеперсовых из Италии. Это как собственная комната, только в разы больше. В главной комнате: большой мягкий серый диван, в котором можно утонуть, напротив него, на стене, висит огромный телик с подцепленной приставкой и аудиосистемой — мне их подарили на окончание первого курса, а окончил я его на отлично, каким-то чудом, ей богу; стеллаж до самого потолка, его мне пришлось купить после первого месяца учебы: количество словарей, справочников, пособий было таким, что стало бесполезно складировать все это на столе или подоконниках — он был обычный из светлой березы или сосны, а я его покрасил серой морилкой с каким-то ебанутым названием, то ли пепельная олива, то ли серебряный изумруд. Также одну из стен полностью покрыл листами из пробкового дерева, на ней я креплю распечатанные схемы транскрипций, или правила грамматики, глагольные формы и прочее, прочее по мере поступления; Стол с компом и удобное кресло. В спальне же все по-минимуму: большая кровать с толстыми каркасными матрасами в два слоя да шкаф-купе, полностью зеркальный. Я заказал распечатку огромной карты планеты, прикрепил на стену напротив кровати и цветными маркерами обрисовал самые интересные и популярные горные маршруты, некоторые точки дополнил распечатками фоток из интернета. Когда-то я спал с одной девулей, мы редко разговаривали, но в те редкие и неловкие моменты она успела мне поведать о так называемой визуализации. Мне понравилась эта мысль, и как-то само собой пришло решение прикрепить эту карту и прочертить маршруты, которые я бы хотел сам пройти, со временем там появились отметки не только горных стоянок, но и различных интересных мест по всему миру. На балконах я хранил, как правило, всякое снаряжение для гор или походов, двухподвесный велик — в душное время года я предпочитал передвигаться на нем, доска для сноуборда — идея Сэма, зимой он готов жить на склоне, если бы не сессия и учеба в целом.       Мы сидели в тишине. Сэм оперся руками на расставленные колени, склонил голову и водил по своему затылку. Я же просто развалился, утопая в мягких диванных подушках и глядел в потолок. Откровенно было паршиво. Перед глазами застыл образ грымзы, ее скрюченная тушка и бледное лицо. Да, не такого я ожидал от этого вечера, я хотел повеселиться, хотел, чтобы она повела себя как-то необычно, черт возьми, ничего подобного, так если бы напоить собаку водкой и смеяться над ее заплетающимися лапами и вываленным языком. Не больше.       Однако случилось то, что случилось. И мне было паршиво, что я к этому приложил руки. Наверно, стоило придумать что-то иное, напоить ее алкоголем или пригласить при всех на медленный танец. В общем, что-то менее опасное. Я даже не задумывался, что она может умереть и это будет моей виной или, если не умрет, ткнет пальцем на меня с Сэмом и скажет, что это мы ее накачали. Нет, не мыслишки. Я только тогда и понял, что нужно было рассмотреть и иные варианты, а то шутка как-то не удалась.       Не знаю сколько мы так просидели, не проронив не слова, хотя собирались, вроде как, поболтать. Не знаю о чем думал Сэм, но думаю ему было также паршиво. Он просто поднялся и пошел на выход, лишь перед самой входной дверью спросил: — Молчок? — Молчок, — согласился я.       В универе дым трубой шел. Студенты были притихшие, как мыши в дождливый сезон. Учителя носились на реактивной тяге и отчитывали за каждую провинность. Первое, что я узнал — грымза живая, ее откачали, и теперь она лежит в больнице с каким-то осложнением на сердце. У меня аж отлегло в тот момент, и в подробности я не вдавался. Ректор получил огромный штраф, за то, что несовершеннолетние бухали под крышей храма наук, а всех главных ответственных старост и организаторов исключили за проеб в поведении. На входе меня, как и всех остальных, отвели в мед кабинет, где взяли кровь на анализ — выявляли нариков. И вроде все так грустно, но я просто физически не мог скрыть своего ликования — я не сильно накосячил, меня не закроют в тюрьме за ошибку, а все остальное дело поправимое. Во дворе я встретил Сэма, тот тоже силился скрыть свою лыбу, мы хлопнули друг друга в ладони и обнялись. Бля, как же стало охуенно, когда черная гроза проблем обошла стороной. Я аж кончиками пальцев чувствовал, как свечусь рождественской лампочкой. Мы прошли мимо рыдающей Кристины и стайки малышек, которые ее утешали. Краем глаза я заметил Яна курящего и о чем-то разговаривающего с каким-то парнем. Он тоже меня заметил, помрачнел да отвернулся. А мне было плевать.       Вместо Марьванны нам поставили какого-то другого препода с соседнего курса. Мужик был нормальным, не орал и переводы не рвал в лоскуты. Даже наоборот хвалил и указывал на настоящие ошибки, а не придирался из-за синонимов. Слушать его было интересно, мои пальцы порхали по клавиатуре аира, записывая каждое слово за ним. Вот я ебал, нельзя было сразу нам его поставить, нет же, все надо через жопу.       На последней паре ко мне за парту сел Ян. В аудитории не то чтобы не было свободного места, скажем так — упавшее яблочко могло бы свободно отправиться в долгое пешее путешествие. Я хоть и не застолбил за собой право особняка, просто так уж сложилось, что парами у нас разве что малышки-подружки садились, остальные же предпочитали разваливаться за собственными партами, а у меня к тому же и розетка была близко. Вот и выходило, что малышкой я не был, подружкой он мне тоже, так какого хрена? — Какого хрена? — полюбопытствовал я.       Он был в черной толстовке с потрескавшимся принтом с изображением скелета с лихой копной седых волос, грозно мчащегося на байке. На голову натянул капюшон, и теперь его волосы были просто темными, без всякой непонятной рыжины. Из рюкзака достал огромную амбарную тетрадь на кольцах, листов так в четыреста, по всей её толщине виднелись язычки цветных стикеров. Сам Ян сидел, словно кол проглотил, выставил руки, оперся на локти да подбородком в костяшки уткнулся. У него были тонкие запястья, не хрупкие девичьи, а по-мужски тонкие, с четкими линиями и углами. Соня, сестра Сэма, рисует артики по фотографиям, я как-то раз спросил — она что просто берет и перерисовывает? И она мне показала, что да, но не совсем, она обрисовывает всю картинку прямыми линиями, уже после добавляя плавные штрихи. Я смотрел на его запястья, и подумал, что тут даже никаких плавных-то и не нужно, все четко и остро. На руке были те самые часы, которые чуть ли не стали причиной моей слепоты, на старом кожаном толстом ремешке, с острыми стрелками и римскими цифрами. Такие любят ценители древнего барахла, ну не то барахло, которому лет миллион, а то, что было у всех еще лет пятьдесят назад, а почему-то сейчас не сохранилось ни у кого и стоит бешеных денег. — Просто, — Ян пожал плечами, взглядом приклеился к белому экрану проектора, на секунду глянул на меня, вновь выгибая свою гребанную бровь, и — сука! — ухмыльнулся. Он, оказывается, был раскосым, так, слегка, как ебанная лисица. Рыжий, лисица — что за хрень в моей голове? Поехавший крышей ассоциативный ряд на пустом месте. — Мудак, — только и фыркнул я, запуская аир.       Как-то постепенно все вернулось в привычное русло. Я быстро привык к новому преподу, и при фразе «подготовить перевод» меня не передергивало. Были назначены новые старосты, все улеглось и начало забываться, а в начале октября до меня дошли вполне утвердительные слухи, что Хэллоуину в этом году быть. Хотя, казалось бы, кроме разве что Дня студента и Нового года о праздниках можно было спокойно забыть. Но нет, мы забыли о трагедиях и ждали веселья. А я и не против.       Сэм всерьез увлекся своей Викторией, и каждый раз наш разговор сводился к ней. До меня это дошло, когда я вскользь заметил, что кажется ремень грм поскрипывает и надо будет заняться этим на выходных. На что Сэм согласился, предложил составить компанию, хотя ни черта в автомеханике не смыслит, и внезапно рассказал, о каком удивительном опыте со звуковыми волнами Вика прочла на днях.       Для контрольной проверки, я завел еще пару отвлеченных тем: кубок мира по футболу, теоретическое желание изучить потугальский язык и китайская порнушка. Все свелось к Виктории, и это ли не чудо. — Ты влюбился, — заключил я. — Скажешь тоже, — фыркнул Сэм, закуривая. — Я понять ее не могу, не то что влюбился. Она вечно занята, решая свои задачи, а когда видимся, то показывает мне какие-то проектные схемы, платы или еще какую фигню. Но зато, вот, смотри, — он достал свой смарт и открыл меню личных сообщений:       «У тебя потрясающие руки, думаю, твоим пальцам можно найти достойное применение ;)»       «Задерживаюсь сегодня в лабе. Так интересно, я одна в целом здании. Мне даже немного страшно.))»       «Сегодня поняла, что глаза у тебя цвета окислившегося оксида железа. Очень красиво. Разбирала аккумулятор Эдисона. Не могла сосредоточиться!» — Ты влюбился, — повторил я возвращая ему смарт, — а она крутит тебе яйца.       Сэм хмыкнул, перечитал сообщения, развернулся и ушел, бросив лишь: — Чего гадать, пойду узнаю.       Сейчас я впервые задумался, что будет с нами после. «После» — такое мифическое место, расположенное между будущей пятницей и Вальгаллой. С Сэмом я сдружился с самого первого класса, сдружился с его родителями и сестрой. В школе, понятное дело, мы частенько зависали вместе, не вдвоем конечно, всегда была какая-то компания вокруг. Но все равно, в качестве чуть ли не брата я выделил именно его. Он уравновешенный, спокойный, в противовес мне, конечно, такой же дурной, иногда шевелится только на пеньковой тяге. Но он был рядом всегда. И тут я немного струхнул, а что дальше, после… Универа? А если у него с Викой будет все серьезно, женится на ней, бэбика там замутят, будет ли он так же рядом?       Однажды на первом курсе я увлекся одной малышкой с филфака. Девочка больно быстро решила, что ей срочно нужно перебраться ко мне на квадрат из своей общаги. И не успел я выбросить наполненный гандон в мусорку, как уже обнаружил в ванной у раковины залежи непонятной лабуды в ярких баночках. На протяжении целой недели она показывала мне жутко умные и неебически шедевральные фильмы-не-каждый-сможет-оценить, упорно намекая, что они созданы настоящими гениями и нужно быть ограниченным, чтобы не понять и не прочувствовать замысел творца. Ограничился я тремя картинами. Меня откровенно тянуло блевать, каждый раз, когда закомплексованный имбецил, уткнувшись мордой в подушку, скулил какой он несчастный и одинокий. Моя филологическая дама обливалась слезами от восторга, я старался не вывихнуть челюсть от зевоты. Я не понимал подобной драмы — вот ногу тебе оторвало, вот это драма, или в космосе кинули дрейфовать в одном скафандре, по мне так пиздец страшно. А тут, что ему мешает пойти в клуб, накатить пару коктейлей, цепануть пару симпатичных малышек — вот оно, одиночество как рукой снимет. С этой девулей я собственно так и распрощался, Сэм отвел меня в клуб, а оттуда я вернулся, сминая упругий попец одной милашки, а то что у меня дома чуть ли не прописалась первокурсница услужливая пьяная память почему-то забыла.       Но сейчас, глядя на удаляющегося Сэма, мне стало чуточку... пусто, что ли. Наверно эта Вика хорошая, да вот только то, сколько раз еще Сэм отведет меня по клубам пора ставить на счетчик.       К октябрю Сэм таки дожал свою зазнобу. Пару недель я наблюдал, как она от него бегала, но у Сэма-то ноги длинные и вагон терпения за плечами. Дама сдалась. Не знаю, что у них произошло, но как-то ночью мне пришло сообщение от него, где был один лишь смайлик — поднятый палец вверх. Вместо тысячи слов.       Вика оказалась девочкой своеобразной. Рядом с Сэмом она молчала, смотрела на меня букой, либо травила одной ей понятные истории политеха. Мы улыбались и делали вид, что ее понимаем. Сэм, понятно дело, со своим интересом, я же так, за компанию, друга поддержать. Я сначала не понимал, на кой-черт милашке метр шестьдесят ростом и весом с пушинку сдался этот политех, но полчаса разговора и понятно — девочка нигде больше и не пристроится.       Ян меня заебал. С того дня он ввел в привычку садиться ко мне за парту на каждой паре, каждый день. Нет, как сосед он вел себя вполне нормально. Спокойно сидел, не отвлекаясь слушал лектора, быстро строчил в своей огромной тетради. Порой, когда мой аир сообщал о низком заряде аккума, тот его подцеплял, ему было ближе, хотя я его и не просил. Я не слепой, видел, что он, рядом со мной, почему-то весь напряженный, будто я его заставляю. Но мне-то плевать, где он сидит. Еще от него чем-то пахло, чем-то таким одновременно знакомым и непонятным. Что-то теплое, вкусное и пряное. Иногда я ловил себя на мысли, что пытаюсь определить этот запах, а не слушаю лектора.       Вне пар Ян превращался в дерьмо. Проходя мимо, он мог меня сильно пихнуть в плечо, закрыть вращающуюся дверь так, что она стремительно целилась по моему носу. Сбивал меня в столовой. И так изо дня в день. Я бесился, громко посылал его на хуй, но тот почему-то возвращался ко мне за парту.       В очередной раз мы стояли на парковке, Сэм курил, держа Вику за руку — она выглядела, как повзрослевшая советская выпускница: строгий черный костюм с юбкой ниже колена и в белой рубашке; фартука и бантика на русой косе не хватало. На политехе с одеждой очень строго, даже из-за чуть испачканной обуви могут взашей из аудитории выгнать. Никакого подросткового бунтарства. Признаться, как девушку, Вику я бы и не заметил, но Сэм по секрету как-то поделился, что под этой юбкой девочка носит чулки с подвязками. Определенно в моем личном рейтинге женских качеств, она поднялась на пару добрых пунктов вперед.       Мы стояли и обсуждали планы на вечер, как в меня со всей дури врезается Ян, на ебанном скейте. Откуда у него, блять, скейт? Я отлетел на Сэма, роняя рюкзак. — Ахуел совсем? — крикнул Сэм этому суициденту. В ответ Ян продолжил свой путь на четырехколесном демонстрируя нам свою спину и фак. — Урою, — прорычал уже я, глядя тому в след. Вика засмеялась, прижимая пальчики ко рту, но тут же замолкла, встретившись с моим взглядом. — По-моему, все очевидно, — пожала она плечами, одергивая пиджак. — Ну мне пора, удачи на парах. — Я провожу тебя, — Сэм, нахмурившись, посмотрел на меня, пошел следом за Викой.       Кажется из нас троих, эти двое быстрее начнут понимать друг друга. Что было очевидного для Вики, мне было не очевидно от слова совсем.       Этот сыкло не явился на первую пару, я с маниакальным упорством аккумулировал свою злость, не желая ее усмирять. Придя уже в следующую аудиторию, я первым делом заметил его, преспокойно сидящего на своем месте, точнее за моей партой. Не долго думая, взялся за ножку стула, на котором он сидел и перевернул вместе с ним. Ян грохнулся на пол, очень громко и раскатисто ударяясь головой о соседний стол. — Уебывай, — как можно было, спокойно дал я ему совет. Послушный мальчик.       Он лишь хмыкнул, краем губ до самых ямочек, просто хмыкнул. Глядя мне в глаза, словно чего-то от меня ожидал. Криво лыбился, подбирая свой рюкзак, вышел из кабинета. Легче не стало.       После обеда по расписанию была физра. Зал в универе находится в главном корпусе, большой с раскладными трибунами и беговой дорожкой. Как правило, это занятие ставили нескольким группам разом.       Сегодня мы играли в баскетбол с истфаком, я хоть и не два метра, а без пятнадцати, но игра мне нравилась. Вести мяч, обводить соперников, делать пассы или перехватывать мяч у противников, толкать плечом, если нужно, довести до кольца и сильным прыжком загнать в сетку. Я играл на чистом адреналине, выпуская злость. Тренер одобрительно похлопал меня по плечу, он давно зазывает меня в сборную, но гонять мяч мне не настолько интересно, чтобы пропадать в зале. Однако в качестве запасного пару игр я не упустил.       Перетасовка команд, свисток и погнали дальше. Я даже толком не знал, кто свой, а кто противник. Мой целью было завладеть мячом, вести его и запульнуть в корзину. Мне часто говорили, что я не командный игрок. Мне часто на это было плевать, я не собираюсь жевать сопли ради участия, которое, якобы, главное, я собираюсь делать все для победы.       Кто-то сбивает меня с ног, поднимаясь только и вижу ебучую рыжую копну. Он был в тех же майке и шортах, что на скалодроме. Он вел мяч уверенно перед собой, отбивая его от настила, обходя соперников какими-то круговыми обводками, как гребанная балерина в пачке, делал пассы открытым игрокам, и, не мешкая, ловил подачи себе. Я подбежал к капитану своей команды: — Он в нашей? — и указал на Яна. — Неа, а жаль, вы бы сыгрались, — флегматично заметил капитан.       Хуй там, думал я. Вышел в защиту, толкая игроков, тех, кто страховал его от нас. Он уверенно несся с мячом, ловко маневрируя, словно не замечал никого, и смотрел, сука, на меня. Криво ухмыльнулся, остановился и одним движением, сильным и выверенным, запустил мяч. Кто-то рядом со мной прыгнул вверх, хотел перехватить и отбить пас, да не получилось. Я смотрел на него, прямо в раскосые глазенки. Тяжело дышал и легко выдохнул, когда услышал за собой характерный лязг металлического щита — мяч не попал в корзину. Секундное чувство ликование, что он криворукий мудак, выбило из меня так же быстро, как оно и пришло. Прям по затылку. Сильный, выверенный пас был, только не в кольцо, а в щит и рикошетом четко мне в голову. Я ж, еблан такой, стоял и не двигался, да пялился на него. Вот и получи порцию темноты в глазах.       Кажется Ян прыснул от смеха. Мне было плевать, потому что в следующий миг я уже накинулся на него, желая выбить все дерьмо.       Занимаясь каратэ, нам буквально вдалбливали в голову, что за пределами ринга применять навыки нельзя. И, как честный сэмпай, участвовав в уличных стычках, я следовал этому правилу. По крайней мере, старался. Конечно блокировать удары по науке куда лучше, чем просто зажать голову между сведенных локтей, но я этим и пытался ограничиться в таких драках, удары же наносил от души и наотмашь.       Бить Яна было непросто. Парень явно тренированный, знал как ставить блоки. Но удары наносил ровно с той же позиции, что и я — сильно, больно и много, особо никуда не целясь. Мы катались по настилу, когда нас расцепили. Ребята вокруг гудели ульем, тренер долго свистел, эхо в огромном зале только усиливало шум. — И из-за чего, собственно, сыр-бор?       Мы сидели в деканате. Отвели, как котят нашкодивших. У меня глухо болели ребра, а скула неприятно саднила и пульсировала. Ян сидел, зажимая нос, и постоянно облизывал рассеченную губу. — Шнурок развязался, запнулся и упал, — пожал он плечами. — М-м, интересно, — дама в очках на цепочке, с видом, что меньше всего на свете ей было это интересным, перевела взгляд на меня. — Ну, а вы? — Так помочь решил, — подыграл я, бросая злобный взгляд на Яна — пол скользкий, упал. — Какой опасный урок, — тяжело вздохнула она. — Идите, еще раз услышу, что вы так рискуете жизнью ради помощи друг другу, сделаю запись в личном деле. Ясно?       Яснее, чем не жрать желтый снег. Мы вышли из кабинета, я утирал скулу, чувствуя, как размазываю кровь по лицу. Злость ушла. Испарилась, была и нет. Я даже уже толком и не помнил на кой хер накинулся на него. Мячом по башке — это, блин, забавно, надо будет так же провернуть. — Хочешь выпить? — Ян все также стоял рядом, то и дело облизывая рассеченную губу. Руки в карманах и ухмылка на лице, которая что-то больше не бесила. — Хочу.       Одни черти знали, как я хотел выпить.