Некрутой

      Машину я отогнал на стоянку возле дома, оттуда уже двинули в бар. Дешевый, с крепким крафтовым пивом и едой на заказ. Напивались мы методично и весело, играя в файтинг на приставке. Громко и шумно. Ян мне не уступал, загоняя моего Хансена и укладывая на лопатки, громко ржал, когда я толкал его, что мы оба чуть ли не сваливались на пол. Мы настолько веселились, что соседняя шумная компания перебралась на наши диваны, громко обсуждая и поддерживая меня или Яна. В какой-то момент я приметил среди них девочку, с длинными рыжими волосами, но та больше бросала заинтересованные взгляды на местную официантку, нежели мне.       В другое время мы уже шагали по длинному проспекту, навалившись друг другу на плечи и громко горланя: — Бутылка кефира, пол-батона, Бутылка кефира, пол-батона, …       И мне было очешуенно. Я не напился в слюни, нет ровно столько, чтобы настроение пересекло отметку «жизнь чертовски хороша» и угнездилось где-то там рядом с солнышком. — …А потом, стоя на балконе, Я буду смотреть на прохожих. На девчонок, На девчонок, На весенних девчонок, и немного на парней-ей-ей-ей…       И тягая во все горло это самое «Ей-ей», делая шаг, мы кубарем летим куда-то вниз по склону. Перекатываясь по мокрой и пахнущей осенью пожухлой траве, совершенно забыв, что проспект уходит в поворот, огибая небольшую набережную.       Я ржал, как конь, валяясь на земле раскинув руки, словно желая охватить все ночное небо. И ребра уже не болели. Ян сидел рядом, тоже смеялся, без этой своей ухмылки, а громко, заливаясь. — А ты не такой мудак, — сказал я, и был совершенно искренен, с мудаками не бывает так весело, разве что, ты сам глумишься над мудаком. — Так это был кастинг? Не знал, — фыркнул он да закурил сигарету. Маленькое пламя зажигалки и отблески тлеющего табака осветили его лицо, делая черты более острыми, а рыжина в волосах заиграла искрами. — На скалодром-то почему больше не ходишь? — Не знаю, — пожал он плечами, выдыхая дым вверх, — не получается наверно. — Ты… как бы это помягче сказать — пиздишь! — я сел прямо, размял шею, обхватив свои колени. Ян не удивился моему замечанию, просто хмыкнул. — Ник, можешь мне сказать, а то я не понимаю, — спросил он щелчком отбрасывая окурок в сторону. Тот оранжевым мотыльком по траектории упал в траву и еще несколько мгновений подсвечивал ее. Я утвердительно хмыкнул, мол давай, спрашивай, — зачем ты отравил Марину Ивановну?       Видел значит. Что ж вполне логично, он же там вроде где-то рядом терся, да и я не был столь наивен, думая, что никто не заметил, как мы распивали «сок» с не самым популярным преподом. Меня не передернуло, не обдало жаром или стыдом, или что-там чувствуют люди, которых в чем-то обвиняют. Единственное, от чего я скривил губы, так это его «отравил». — Да не травил я ее. Так, хотел повеселиться, а вышло не очень смешно.       Ян смотрел на меня с каким-то скепсисом, как на идиота. — И другого способа не было? — уточнил он. — А о другом я и не подумал. — Совесть не мучает?       Вот это меня уже разозлило. — Как же мучить-то будет, если вон ты сидишь? — огрызнулся я, вставая на ноги. — Если тебе так жалко грымзу, хули ты не рассказал всем еще месяц назад?       Ян поднялся следом, а мне казалось, что он подрос на добрую голову и теперь снисходительно так, сверху, смотрел на меня, маленькую недалекую козявочку. — А что это изменит? — спросил он. — Не знаю, — пожал я плечами, пиная траву, — тебя не замучает твоя совесть? — Я смогу с ней договориться, — через несколько мгновений ответил он. Я же почувствовал себя каким-то усталым и разбитым. Этот день был слишком длинный.       Утро началось не с кофе, а ноющей трели дверного звонка. Еле волоча ноги, прогибаясь от боли в голове, скуле и ребрах, я с каким-то больным удивлением встретил на своем пороге Яна.       Тот усмехнулся, оглядел мою тушку, да прошел в квартиру, словно его пригласили. Нет, прошел так, будто и приглашения никакого не нужно. — Тебе сколько лет, что пить не умеешь?       Он прошел до кухни, осматривая комнату, и тихо присвистнул. — Ты чего тут забыл-то? — наконец нашелся я. — Да вот проснулся, выпил кофе, и кофейная гуща мне подсказала, что чувствуешь ты себя дерьмово. — Что? — не понял я. — Забей, — отмахнулся он, — или что набухались вместе и все, разошлись? Нет, дружок, теперь я ответственен за того, кого споил. — Что? — не понял я и во второй раз. — Иди помойся, от тебя несет, — усмехнулся он, сам проходя на кухню. — Кормить тебя буду.       Его слова отдавались звонкими горошинами, падающие в пустое ведро. Мне было паршиво: то ли тошнило или же наоборот хотелось сожрать что-то жирное, горячее и калорийное.       Я последовал его совету и отправился в ванную. Вода помогла, вместе с грязью и потом, смывая и часть больной усталости. Я несколько минут медитировал под упругими струями воды, выворачивая кран то в сторону ледяного душа, то к адскому пеклу. Чувствовал, как от контраста моя кожа готова была лопнуть по швам, как кровь приливала и становилось легче.       По квартире разнесся запах шкварчащей яишницы с колбасой, кофе и тостов. Прям американский завтрак - посмеялся я. Но желудок тут же выдал голодную ноту. Ян почему-то на меня не смотрел, точнее старался не смотреть, отводя все время взгляд, пока я жадно халкал минералку из холодильника, проливая часть на себя же. — Ты бы оделся, — буркнул он наконец.       Я сначала не понял о чем, потом лишь сообразив, что вышел из ванной в одном полотенце. Ну да, при гостях не комильфо, мама мне что-то такое говорила.       Через пару минут я уже сидел за небольшим столом у окна, уминал гору яичницы, даже не жуя. Она была просто божественна, не иссушенная в хлопья, а сочная, пышная с растекшимся желтком. Ян сидел напротив, ухмыляясь, птичкой пощипывал тост. — Ты как узнал где я живу? — поинтересовался я, когда первая волна голода утихла. — У тебя на парковочном месте номер квартиры написан. — Ну ты глазастый! — присвистнул я. — Сам удивляюсь, — он улыбнулся, посмотрел на меня лисой. — Доел? Погнали, пройдемся.       Я-то доел, но идти никуда не хотелось. Хотелось сыто развалиться на диване, врубить что-то ненапряжное на приставке и жмякать кнопочки до одурения. Видимо все это и отобразилось на моем лице, но Ян лишь как-то строго на меня глянул и бескомпромиссно произнес: — Одевайся!       Я вообще-то так и не понял, почему одно его слово сдуло всю мою сытую лень. Не могу назвать себя ведомым, мне либо нравилось, и я это делал, либо не нравилось, и, соответственно, не делал. Довольно незамысловатое мерило предпочтений. Однако с Яном у меня возникало такое чувство, что чувак говорит дело. Вот правильное, продуманное и верное. Не всегда, конечно, но если ему надо было настоять, а я в настроении, то вполне достаточно было вот так вот бескомпромиссно и строго сказать: «Одевайся!», «Пошли!», «Не тупи!». Он был словно обратным Сэмом. Тот умеет просто мастерски сомневаться; я мог что-то предложить, а Сэм накуксится, задумается, скривится и протянет свое «ну не зна-а-аю», и вот я тоже вроде как не знаю.       Как-то само собой Ян вмазался в мою жизнь. На парах он сидел по прежнему рядом, но уже не так, как забор под напряжением, а вразвалочку, едко комментируя мои опечатки в документе аира. По вечерам порой притаскивал ко мне пару пива и мы долбили в третью дьябло. — Ты снимаешь квартиру? — как-то спросил он, пока мы бежали по запутанным катакомбам. — Неа, своя, — я ворвался в пачку гнильцов, круша всех огромным мечом. — Так и думал, — фыркнул он, так же активно прожимая кнопки. — Ты мажор на всем готовом.       Честно говоря, никогда не задумывался о своей жизни в таком ключе. Нет, я не тупой и конечно понимаю, что по части денег я никогда проблем не знал. Редко задумывался о стоимости всех своих хотелок, но и, надо признать, всякие эксклюзивные эксклюзивы меня редко волновали. Ну вот есть тачка, да за десяток лямов стоит, мощности хватит до луны — и дальше то что? Престиж или понт, или еще какая-то хуеверть, которую якобы она будет отображать. Я не стремился бывать на дорогих курортах, лишь потому, что они дорогие и такие курортные, чтобы потом с пафосом кормить малышек историями, как круто было отдыхать в Дубаях. Или покупать смарты последних моделей, или еще что-то. Мои родители не бедные, и я вместе с ними. Но при этом, я без всякой надменности мог спокойно помыть посуду, постирать свои трусы да и колбасу покупал по 200 рублей за килограмм; если шел в походы нормально добирался до места сбора на собаке, с вонючими сидениями и неоткрывающимися окнами. Я не вертел всех на хую, поделив общество на нищебродов и всех остальных; не гнал ментам о том, кто мой папа и что он им сделает, если они передо мной не поклонятся. Мне на карту стабильно падала сумма от родителей, и я не бесился с жиру, прожигая ее на наркоту или всякие другие сомнительные увеселения. Мне было абсолютно плевать чем напиваться, стяжкой бада или бутылочкой Гиннеса прямиком с туманного альбиона. И если папа попросит выйти механиком вместо кого-то, ибо пиздец как надо, я спокойно выйду, без истерик и буду, улыбаясь, говорить: «добро пожаловать, приходите к нам еще», работая наравне с остальными по локти в масле. Не трудно ни разу. При этом я не понтовался баблом, если мы с группой куда-то выбирались, сказано по пятихатке в общей бюджет, окай, столько и скину. Угощал малышек коктейлями, давал в долг. В общем, по мне, отношение к деньгам у меня было легкое, и вел себя как и любой, кто о них не задумывается. — Скажешь тоже, — фыркнул я.       Иногда Ян вел себя как-то странно. Он едко отмечал, что и живу я в своей квартире, и машина у меня своя да еще и нулевка, и что кроссы я таскаю за двадцать штук. При этом с каким-то удивлением замечал то раскрытый томик Диких пальм Фолкнера, пронизанный листами с моими пометками-переводами; то подвисал перед пробковой стеной, всей в листах с подсказками, схемами и таблицами; то, как я спокойно отсчитываю мелочь на метро или же таскал его вещи, когда тому вздумалось переехать в другую съемную квартиру. Но такое было моментами, и я не был так уверен, что мне это все не показалось.       Вообще Ян оказался вполне нормальным парнем. Он переехал к нам из другого города. Сказал, что в том институте у него случился какой-то конфликт с преподом, и, не вдаваясь в подробности, съехал на том, что проще было уехать, чем разгребать. Ну я и не настаивал собственно, захотел бы сам рассказал. Здесь же он жил в съемных квартирах, подрабатывая на фрилансе, давая уроки репетиторства и писал какие-то статейки. На жизнь хватало и ладно.       С ним было весело и как-то… Не знаю, возможно так и происходит конфликт интересов, чаще, чтобы решить дилемму, мы начинали лупить друг друга. Поначалу в шутку, а уже после нанося удары от души. Я был прав тогда, он тренированный парень, хоть по нему и не видно. Ходил на бокс чуть ли не со средней школы, звезд с неба не хватал, но теорию с практикой совмещал умело. Иногда ему удавалось завалить меня, вывернуть руку за спину и держать так, пока я не начну отстукивать другой, признавая поражение. Валяясь на полу, восстанавливая дыхание, уже смеялись, а я и не понимал, почему сразу не согласился, идея-то в принципе нормуль. А иногда он мог о чем-то задуматься, глядя куда-то в пространстве и выдать что-то наподобие: — Нам пизда, Ник. Миллионы лет эволюции, а девы все равно считают, что залог успешно сданного зачета, это вырез поглубже и помада поярче.       Я понимающе хмыкнул. Наша новая староста Катенька — непонятно почему выбор пал именно на нее в таком ответственном деле — на зачете прыгала козой вокруг препода, не зная, как бы ей еще ниже наклониться перед ним, сверкая своими сиськами, чтобы тот задавал меньше вопросов.       Вообще с малышками у Яна что-то не особо клеилось. Если из девушек кто-то был рядом, то Ян словно язык в жопу засовывал и делал вид, что его тут вообще нет. Так, герань на подоконнике, стоит, листочками шуршит. Хотя это все мои догадки, с ним мы не обсуждали ни малышек, ни подходов к ним. В такие дела я всегда старался не лезть, ни к Сэму, ни к кому-либо еще. Но все-таки не понимал, что мешает Яну регулярно отхватывать по булочки.       Пожалуй, его можно назвать красивым. Он был весь ладно скроенный, высокий, сотканный из прямых линий и острых углов. Улыбался на разный манер: саркастически, горько, мягко до самых ямочек. Глядел на всех лисицей из-под прямых линий темных бровей; темно-рыжие волосы постоянно спадали ему на лицо, и он выверенным жестом, вскинув подбородок, убирал их пятерней к затылку. Девочки были в восторге, я видел, Катя слюной на него исходила. Но нет, стоило Яну заметить к себе подобное внимание, так тут же он сжимался до размера атома и делал вид, что его тут и быть не могло. — Что? — он улыбнулся. Заметил, как я провожал взглядом его жест с волосами, вскинул бровь, с таким интересом и любопытством, что было невозможно не улыбнуться в ответ. — Да вот думаю, дурень ты или еще не все потеряно.       Ян оторопел, хотел было что-то сказать, да быстро захлопнул рот, отвернулся, вставляя в уши плеер и выкрутил звук. Я заржал. После пары я его не видел.       Хеллоуину сказано быть. Да вот не в универе. По социалкам быстро разлетелась идея всем учебным составом завалиться в Олимпию — самый большой клуб в городе и уже там, без строгих преподавательских надзоров, встретить всех святых и не очень монстров.       Мне, разумеется, идея понравилась. Сэм работал над тем, чтобы уговорить Викторию пойти с нами, но девушка резко вывернула рубильник скромности до предела, будто это и не она отплясывала на посвящении так, что танцпол дымился. Я старался не думать о том, что скорее всего лучший друг тоже никуда не пойдет без своей зазнобы. Да и вообще, теперь многие его решения будут отталкиваться только от нее.       Ян меня избегал. Не в прямом смысле он от меня бегал, но я уверен, будь его воля, было бы именно так. На парах он вновь сидел будто кол проглотил. Разговаривать с ним было равносильно, что вести беседу со стеной. Стоило его коснуться, как у нас это бывало: хлопнуть по спине, ударить кулаком по плечу или тупо пожать руку — так он чуть ли не до потолка подпрыгивал и затыкался на весь день. Меня это немного подзаебало.       Я терпеть не могу всякие проявления мутного поведения. Именно поэтому я далеко не первый парень в очереди на долгие супер-серьезные отношения. Девули почему-то обожали строить из себя воплощения загадочности, и чтобы ты послушным шариком угадывал их желания и распозновал намеки. По мне, так нахуй все это. Я не Гудини, чтобы вскрывать все их замки-секретики, да и среди них нет Монализ, чтобы столетиями ломать голову над улыбкой, жестом и прочей херо-борой, которую они так любят и придают значение. Вообще, если герла решила разговаривать со мной намеками и тайными символами, как-то так выходило, что у меня сам собой врубался режим нихуянеделания и полной близорукости. В конечном счете девуля, либо, устав ждать от меня прозрения, сама говорила, что ей нужно, либо сливалась в туман и скатертью дорожка. И все это прекрасно, да вот только Ян не был девулей. И меня это напрягало.       Всегда выходит так, что жизнь разводит вас в разные стороны. Это нормально, такое бывает и в этом нет трагедии. И мозгами-то я все понимал — парень сливается. Мне бы пожать плечами и махнуть лапкой на прощание. Да что-то, блять, не получалось. Что-то держало, цеплялось и не давало…       Вот как так вышло, что за месяц нормального общения я полностью и на все сто привык к человеку, а он, пидор такой, выпадает на мороз? Я не понимал и бесился. Когда что-то шарахало в его рыжую голову, и он становился тем привычным Яном, я с каким-то вдохновением отмечал все его жесты, слова, и что они, черт возьми, обращены ко мне. Вот что за дурак, как общаться с человеком, целованным солнцем в голову?       Накануне Хэллоуина я долго не мог элементарно уснуть. Я лежал пластом и буквально охреневал от самого себя. Секунду, такую маленькую секунду назад, но такую, сука, важную, разделяющую все на до и после. Такую крохотную и гадкую, что хотелось вырвать ее из потока времени и отпиздить ногами, да вот только жаль маленьких не бьют. Секунду назад, я с ужасом понял, что хоть Ян и разговаривал со мной сегодня, да вот я ни слова не помню, зато прекрасно помню: его ебучие брови, что у него волосы кажется отросли, запястья тонкие и угловатые, круги под глазами, пальцы длинные, шея тоже….       Я наконец уснул. И хотелось бы сказать, что я просто отключился от усталости. Такой удобный обморок прямиком в кровать. Но нет, самому себе смысл врать? Никакого. Я уснул, и сны мои были заполнены серым туманом, искрами костра, сумерками, и я стоял под деревом. По тропинке, которая вела к лагерю охочих до природы и экстрима и прочих выходцев из зон комфорта, ко мне вышел Ян. Один, в майке и шортах, вздернул подбородок, убрал волосы к затылку да улыбнулся, словно говоря — вот он я, что делать будем теперь? Улыбнулся до самых ямочек на щеках.       Утром я проснулся с мокрым пятном на трусах.