Некрутой

      Толпа веселилась. Сумбурный хоровод масок, блесток и грима под сердцедробительные биты. Меня трясло и казалось, что все знают, все смотрят на меня, а я тугой нерв в агрессивной среде. Голый и скрюченный. Ян стоял рядом и в свете синих ламп казался бледным. — Пошли отсюда?       Спросил, не указал или настоял. Словно сейчас только от меня и зависит. Завис на тонкой-тонкой ниточке, а я понятия не имел, не то, что куда идти, или что-то решать, а даже куда руки деть, которые мелкой дрожью трясло. Он передернул плечами, словно сбрасывая какой-то груз, и мне захотелось к нему прикоснуться. Так просто, сжать плечо, подпитаться спокойствием или подбодрить самому. — Я тебе пальцы сейчас сломаю, — рыкнул он сквозь зубы. Руку я убрал и зашагал вперед, на выход.       Я пробирался сквозь толпу, он следом, пробирался и замечал, как на меня все смотрят. Презрительно, подозрительно и недовольно. — Ник! — Сэм выхватил меня буквально из толпы. Они стояли рядом со столбом, украшенный гирляндами из тыкв. Он выглядел как привидение, Вика зайкой из Луни тюнз. Вот правильно, она же зайка. И все правильно, они пришли, так как и должно быть. Да не так. — Давай потом, — только и смог выдавить из себя, продолжая путь. Абсолютно не замечая, как Вика смотрит так внимательно, то на меня то на Яна, который отводил от нее взгляд, а после толкает локтем Сема.       И казалось бы вон он выход, крутая лестница вниз, а там свобода, ночной воздух, пропитанный дождем, и тишина. Но нет. Меня вновь кто-то хватает за руку. — Ник, это ты? — передо мной стояла девушка. Сгусток угольного цвета, под стать длинным блестящем черным волосам. На лице маска из каких-то кружавчиков, губы густо накрашены черной помадой, и костюм словно из секс-шопа — латексные шортики на грани добра и зла, корсет под грудью и лиф. — Это я, Анна, не узнаешь?       Даже если бы я помнил всех знакомых и не очень Ань, она могла с тем же успехом быть и каким-нибудь Петром, настолько ее обезличивал костюм. — Странно, — она усмехнулась, с какой-то до боли знакомой хитростью в глазах. — Мне показалось, на сплавы ты только один раз группу водить собирался.       Брюнетка?       Она права, не узнал. После того тройничка я настолько ошалел, самим фактом случившегося, что в памяти она и ее подруга у меня так и остались: брюнетка и блондинка. Без имен или еще каких отличительных особенностей. — Ты тут со студентами? — спросила она оглядывая меня с ног до головы. — А я выступаю. Пойдем, скоро номер.       Даже не поинтересовалась моим мнением. Схватила за руку и потащила куда-то за собой обратно в глубь клуба, лихо вертя задом. И ничто не могло ее остановить. На ватных ногах я шел следом.       Я думал, что она оставит меня возле сцены, в первых рядах, так сказать. Но нет, она усадила меня на стул, пару мгновений и я оказался в центре четко очерченного круга софитов. Анна выплыла откуда-то из темноты, изящно изгибаясь под какую-то ритмичную мелодию, не давая повода усомниться, что сейчас на сцене, да и во всем клубе, она королева бала монстров. А я сидел и думал, что это наверно ошибка, я не то место занял, так глупо посреди сцены. Мешаю наверно, еще запнется ведь, да и вообще выгляжу нелепо.       На последних аккордах, она опустилась мне на колени, свои ноги закинула мне на плечи, а сама вытянулась аж до самого пола. А меня пробило на смех, еле сдерживаясь, в мелкой тряске, я помог ей подняться, придерживая за талию. И мою улыбку она расценила иначе, и то что оглядел зал я не ради оценки публики. Все хлопали, улюлюкали и свистели. Но ни одной рыжей макушки я не заметил, ни одной едкой ухмылки.       Анна смотрела на меня, в темной маске ее глаза казались большими, четко очерченными миндалевидными капельками. Улыбнулась и поцеловала, в знак какой-то благодарности. Или просто так, или с умыслом. Я понятия не имел на кой-хер она это сделала, и более того, на кой-хер я ответил. Какая-то дурная инерция, рефлекс Павлова и мышечная память. И мне стало легко.       Я не думал о правильном или нет, отпустил нервное напряжение в свободное падение, и сам камнем полетел вниз. Разбился на тысячу осколков, да разлетелся во все стороны света. Вон он я — стоял и у бара и бездумно глотал шоты один за другим. А вон я на танцполе в окружении малышек. Тут же недалеко, я стоял и зажимал одного ангелочка и был безмятежен. В чилауте, в каждой кабинке, я сидел в компании себя же самого. Без напряжения, веселясь и не думая о неправильных решениях. Вообще не думая ни о чем. Сотня человек вокруг, и в каждом я видел себя, точнее тем, кем должен был быть сегодняшним вечером. Я стоял на этой долбанной сцене, которую уже заполнил народ, обнимал бестию за тонкую талию и понимал, что хочу быть тем осколком, что отлетел дальше всех. Отлетел, облачился в красную толстовку и вышел из клуба в ночь, пропитанную дождем. Никому ничего не должен. Но я стоял столбом, посреди толпы, и обнимал бестию.       Анна, черт возьми, хороша. Изящная, плавная и грациозная, такая мягкая и теплая. В ней мог заключаться весь мир, целая вселенная могла спокойно вращаться вокруг нее. Жрать с ее рук, даже отраву, и говорить спасибо, как послушный мальчик.       Всегда знает, чего хочет. И я млел от ее голода, от ее жажды и желания каждый миг сгорать полностью, без остатка, без пепла и следов. Она не просто заменяла собой мир, а заменяла, вытеснила, выжигала черным солнцем. Вот только ее было чертовски много, и я выгорел.       Меня прям шарахнуло по голове этим откровением. Я и до этого не был особо усидчивым, быстро уставал и переключал внимание на кого-то другого, свежего и незнакомого. Но с ней было все иначе, есть мнение её и неправильное. По-другому быть не могло.       Как-то так вышло, что рядом с ней я начал задыхаться. Никогда не был мнительным, и на тебе. Она прикасается, улыбается, целует, а мне горло тисками сжимает. Хотелось ее оттолкнуть, очертить круг из соли вокруг себя и объявить независимую от нее зону комфорта.       А я упрямцем не делал этого, называл идиотом, продолжая ловить серые мушки без кислорода. Она же идеальна, какой к черту воздух. Какой универ, скалодром и отцовская мастерская. Все летит в ебеня, ибо Анна встречает меня, прыгая на талию, обвивая ногами, и целует так, что память отшибает напрочь. Наверно я в жизни столько не трахался, как с ней. Заводилась с пол оборота. Место, время и обстоятельства не имели значения. В моей квартире, машине и во всем подъезде, в клубе, где она танцует — проще было назвать место, где мы этого не сделали. Так как таких мест попросту не было. Я проваливался в пустой сон, и включался с рассветом, а вместо солнышка в окошке и кофе в кружке ее улыбка. — Никита Сергеевич, у Вас семь не сданных зачетов, — вещала мне некая Олеговна из деканата, а я пальцы поджимал на ногах и не мог понять, что от меня требуется. Вообще, что можно спрашивать с человека, которому отсасывают, — с девятого сессия, и вы уже не то что не допускаетесь, а рассматривается вопрос о Вашем отчислении. — Хорошо, — угукнул я. — Чего хорошего-то? Завтра с утра не явитесь, документы на почте получите.       Олеговна отключилась, а следом и я кончил. — Прекрати поднимать трубку с незнакомых номеров, — едко заметила Анна, утирая губы. — Меня, кажется, исключают, — заметил я, глядя в пустое пространство.       Что-то у меня в голове одно с другим не складывалось, как так получилось. Я же помню, что вот совсем недавно сдавал зачеты, первые, легкие перед основными. Мы еще с Яном ржали над… — Да зачем он тебе вообще сдался? — сбила мою мысль Анна. А я так и не понял, что именно она подразумевает. Хотя скорее все и сразу. Кошкой прокралась ко мне под руку, заглядывая в глаза. — Ты и так свободно разговариваешь. И вообще в современном мире эта бумажка давно ничего не значит.       Я ухмыльнулся, но ничего не ответил.       Анне не сиделось на месте. Ей все время требовалось что-то менять, передвигать и исправлять. Сначала она требовала простор на балконах для своих костюмов и сундуков с гримом; поджимала губы, глядя на мою пробковую стену. И пока я ездил менять резину на зимнюю, она оторвала панели, кроша мягкое дерево на пол, смяла вместе с прикрепленными листами да рассовала по мусорным пакетам. Саму стену выкрасила в черный, и развесила какие-то распечатанные фотографии собственного авторства в белых рамочках. Черно-белые снимки со сбитым фокусом и странными ракурсами: то рябь в водном отражении, то сплошные боке, то какое-то супер увеличение до микрогеометрии. Я смотрел-смотрел, ничего не понял, но выглядело в принципе нормально. В ванной у меня теперь поселилось семейство пузатых свечек. А в спальне ее не устроила карта мира. Она долго изучала маршруты, которые я прочертил. Фотографии, которые распечатал. Больше всего ее заинтересовала серия снимков, с того сплава, где мы то и познакомились, если можно так это назвать. Она долго пытала меня расспросами, что именно я помню больше всего, и до синяков щипала, когда я упоминал ее блондинистую подругу. Затем ткнула в кого-то на общем снимке и спросила — ссорился я с ним или нет, так как она отчетливо помнила, как этот парень на меня фыркал и всячески ругался. Тогда я его не помнил, не помнил конфликтов, так как не до этого было, не запомнил и внешность. Сейчас он выглядит иначе, более крепче, выше и волосы длиннее. Единственное, что осталось — лисий взгляд, угловатость и ямочки на щеках.       В тот день она буквально по винтикам разобрала кровать, — та тоже полетела в мусорку — два матраса были уложены рядом на полу перед зеркальным шкафом. И теперь трахались мы будто в вчетвером. Все-таки была у нее некая слабость к групповухам, и самолюбованию. Я же не мог уснуть, думая, что с карты мира на все это лисьим взглядом на меня смотрел Ян, и осуждал. И почему-то в памяти всплыли его слова: «Ты предсказуем. Где найти Ника? В противоположной стороне от основной толпы.». И ведь правда, тогда на сплаве я уводил блонду ровно в обратную сторону от стоянки, и мест пользования. В Олимпии, ведомый внутренним компасом, я ушел дальше от основной массы прямо в служебные помещения. И тогда, на посвящении в универе, увел малышку в обратном направлении от курилки и туалета. В те двери, из которых он после вышел, а там ведь ничего. Только я да дева в ночном кабинете… где что-то шуршало.       На следующий день, в деканат я собирался под звуки разрываемой в лоскуты карты.       И в правду, семь долгов. Когда с тремя-то отчисляют, а меня держали на чистом энтузиазме. Семь долгов, которые нужно сдать очень быстро, так быстро, что буквально вчера.       Встретил в коридоре Сэма и Вику, та взглянула на меня как-то злобно и не слова не сказав ушла. — Странно, — протянул Сэм, оглядывая меня с головы до ног. — Я тебе звонил, раз миллион, а отвечала какая-то девушка. Я чего думаю, может ты пол сменил, тогда где сиськи? — Это Анна, — ухмыльнулся я. — Она любит у меня телефон вырывать из рук. — М-м… Анна, — ее имя он словно пробовал на вкус, и ему не понравилось. — Лакер ты, Ник, — произнес он, будто я в дерьмо вляпался, а ему нюхать теперь. — Тебя что-то не устраивает? — я начинал злиться. Какого черта от меня что-то хотят, но при этом не говорят что. — Лишь бы ты был довольный. Ты же доволен? — он уходил, толкая меня плечом. И уже где-то за спиной добавил — После праздников, Марина Ивановна выходит. Думаю извиниться. Ты-то сам, как, будешь еще тут?       Спросил и ушел, ответ ему и не нужен. И вот, по-настоящему я себя дерьмом-то и почувствовал. Мне казалось, я вынырнул из глубокой воронки, куда меня затянуло, а после я и сам там обжился, свет провел, и нахрен мне ничего не нужно стало. А жизнь продолжалась, причем как-то коряво, спотыкалась на кочке по имени Ник.       Я хотел убежать. Что-то как-то дофига всего свалилось, и куда-то пропало мое лихое «Эй, ладно, справлюсь». Почему-то хотелось услышать от Анны ее — зачем тебе вообще это нужно? И понять, что да, действительно зачем? И нужно ли?       Я прошел мимо здания своей кафедры, упрямо не глядя на окна. Запрещая даже мысленно думать, что стоило посетить пары, с моими-то долгами. Еще порция обвинительных взглядов. Казалось бы, херня такая, кто что думает. Но мне вдруг стало как-то не по себе, что-то надломилось, и уже было не херня. — Мы поспорили! — раздалось у меня за спиной. Я стоял у машины, собирался закинуть рюкзак на заднее сидение. Позади стоял парень, брюнет с каким-то лихим видом, что невольно думаешь о быстром-быстром ветре. И лицо его знакомо, но не так, чтобы очень. — Мы поспорили на тебя.       Я ни хрена не понимал. Кто с кем спорил, и причем тут я. Но парень как-то двинул плечами и я вспомнил, как в октябре толкнул его в стену, потому что он ко мне пристал с какими-то расспросами. Или это он хотел мне что-то сказать. — С Яном. На десятку, — Тут же выдал он порцию несвязной лабуду.       Причем тут Ян и какая-то десятка? На машину, что ли? Я все никак не мог понять, что от меня требуется. Но зато вспомнил, что именно этот косорукий парень страховал меня в сентябре, и из-за него я подвернул ногу. — А связывать слова в предложения со смысловой нагрузкой умеешь? — поинтересовался я. Парень отступил на шаг. Он меня, что боится? Ах, ну да, я же ему траекторию в стену проложил. — Мы поспорили, — ухмыльнулся он, — на десять штук, что такой засранец, как ты, не станет дружить с Яном. — А с чего мне с ним не дружить? — уточнил, я все никак не понимая, к чему он ведет. — Ян… вполне нормальный парень. — Ну дай подумать, — тот картинно закатил глаза, — он нищий, не популярный, к тому же гей. Он рассказывал, почему его выперли из института? Такое говно, вроде тебя о таких как он ноги вытирает.       Мне даже стало смешно, казалось, что этот тип как-то по другому смотрит на меня со стороны. Видит то, что хочет видеть. Ну вот когда меня волновало сколько у кого денег? И тут же услужливая память подбрасывает, то как Ян кривится на то, что мне подарили родители.       Я смотрел на это чучело. Такого хитровыебанного и серьезного, что смех пробирал. Смотрел и понимал, что сам идиот. Если Ян… Если он… Если ему, что-то не нравилось во мне, то почему бы не спросить? Столько времени пустых разговоров и долбежки в приставку, когда можно было поставить все точки над ё.       А сам-то? Подумал я. Сам-то, чем занимался, стараясь не думать о нем, стараясь не воскрешать в памяти дрочку в один кулак? Не думать о долбанных бровях, ямочках на щеках и чертовы рыжие волосы. Окунулся с головой в какие-то удушающие отношения, вытрахивал из себя остатки разума и способность хоть что-то решить. Безвольная тряпка.       Столкнувшись с чем-то незнакомым, странным, непонятным. Что я сделал? Правильно, закопался там, где было все знакомо и понятно. Под крылом девушки, самой дикой, страстной и своенравный, которая настолько была готова очистить меня от сомнений, что давно принялась за уничтожение моей собственной личины. — И каков должен быть итог спора? — спросил я, скупо. — Переспать, — пожал тот плечами, кривя морду. — И, ты проигрываешь? — уточнил, глядя на его ехидное лицо. Кусок говна, который не разобравшись, лезет в чью-то жизнь. Решает за кого-то, будто имеет право.       Как, собственно, и я сам. — Он должен предъявить доказательства, — парень, словно подрос, смотрел с вызовом и надменностью. — Будут фото, то будут и деньги. Пусть несет, но меня ничто не остановит тут же выложить их в сеть.       Я смотрел на него, такого однобокого, глупого, узколобого и ограниченного. Глубоко чем-то обиженного, и просто не понимал, если вот он такой, — а по мнению Яна я еще хуже — то кем вообще меня видят остальные? — Ну ладно, — махнул я ему, садясь в машину. — Бывай. — Так мы договорились? — он растерянно подошел ближе. — О чем? Я тебя вообще не знаю, чел, и о чем ты мне тут талдычишь.       Отсек дверью. Его, разговор, какой-то спор, недопонимание и прочую чушь, что забивала мозги. Анну с ее удушающей орбитой, Сэма с его обидой, себя — такого глупого, слабого и вечно в своем домике, вечно в зоне комфорта, вечного дурака.