Некрутой

      Господи, за что ты наградил мою маму таким сыном идиотом?       Разумеется, Яна не было дома. Разумеется, он был на парах, как любой ответственный студент перед зимней сессией. Разумеется, как полный имбицил я прождал его десять часов к ряду.       Он появился, когда уже стемнело. Когда город накрыла темнота и снежная морось. Когда желание поссать стало настолько невыносимым, что, мне кажется, по части медитативного терпения я достиг какого-то уровня просветления.       На нем был черный пуховик, и если бы не рыжина в волосах, бликнувшая искрами в свете уличного фонаря, я бы принял его за обычного парня, которые за последние несколько часов прошло не один десяток.       Он шел, выдыхая густой пар в ночное небо, пиная куцый снег. На морозе проступил румянец на скулах. И это картина показалась мне настолько… Приятной. Я проводил его взглядом до самого подъезда, дождался когда зажжется свет в окнах его квартиры.       И понял, что делаю все правильно.       Я стучал в его дверь, так будто черти мне лизали пятки. Ну правда, терпеть было просто выше сил. Видимо, он не ожидал гостей в такое время. Выглядел удивленным и как-то даже напуганным. — Ну, чего так долго? — Я влетел в квартиру, толкая его плечом, да быстрым шагом в туалет. Уверен, когда разговор начинается с настолько легкой ноты, все пройдет, как боженька завещал.       Ян сидел в единственной комнате на крутящемся стуле, напряженным прутом. Переодеться он, конечно, не успел, я же буквально следом за ним, потому лицезрел его во все красе из очередных джинс и, на этот раз, синей толстовки.       Мешком плюхнулся на продавленный диван, вытянул ноги да руки за голову. У Яна кажется бровь дернулась. — Как жизнь? — спросил я, не в состоянии скрыть лыбу. — Ты по делу или…? — он кивнул в сторону туалета. — Как жизнь, Ян? — повторил я свой вопрос громче. Он весь какой-то безынициативный и какого-то хера сжался, словно я его закопаю прямо здесь под линолеумом. Громкий вопрос подействовал, тот встрепенулся воробушком, убрал волосы к затылку и уже посмотрел на меня с нескрываемым вызовом. — Заебись жизнь. Учеба, сессия, здоровье в норме. Если это все — выход прямо по коридору. — Хуй тебе, — только и ответил. — Ты мне вот, что скажи. Давно за мной сталкеришь?       Его брови взметнулись вверх, удивленно хлопал глазами, и наконец-то разозлился: — У тебя по другому никак? Либо весь мир вокруг тебя. Либо… — Да-да, весь мир вокруг меня, а я эгоист и засранец, — я оперся на колени, уже не вытянуто и безмятежно, как секундой ранее. Нет, мне хотелось быть ближе. — А еще я мажор, шикующий на родительские деньги. Верно? Ах да. Подонок, который никого ни во что не ставит. Всех презираю, трахаю девок и чмырю парней. Ничего не упустил? Это что игра, десять приумноженных фактов про Ника?       Ян посмотрел на меня с удивлением, с широко распахнутыми глазами, как-то горько улыбнулся и отвел взгляд куда-то в пол. А меня вновь посетило чувство, что хочу его ударить. Но не как раньше, бездумно, а чтобы он встряхнулся, пришел в себя и наконец стал, блять, живым. — Может поговорим уже? — спросил я спокойно, всматриваясь в его лицо, силясь найти и понять того Яна, того, к которому прикипел за такой короткий срок и, кажется, проебал.       Он встал, не глядя на меня. Подошел к окну и закурил. И запястья тонкие, скулы острые. — Мы с тобой на сплаве познакомились. — начал он глядя в окно. Но там-то темно, стекло впитало тусклый свет лампочки в комнате, отражает его и меня. — Точнее, это я с тобой познакомился, а тебе было похуй. Ты мне… понравился. По началу, а потом я видел лишь то, что ты прешься только от самого себя. Какой ты сильный, как гребешь, как трос вяжешь и дрова колешь, да как ебешь Настю. Со мной была солидарна Аня, но там, по мне, была чистая зависть к подруге. Потом я случайно увидел, как ебетесь-то вы втроем. Сплав закончился, я уехал и… через четыре года мы… — Не юли, рассказывай давай! — настоял я. И внезапно понял, что чувствовал он, когда мог меня переубедить одним словом. Почувствовал, что значит переубедить упрямца.       Ян затушил сигарету в пепельнице, руки в карманы, на меня по-прежнему не смотрел, а долбился глазами в окно. — В двух словах, без подробностей. Ладно? — резко выставил он условия. — Сплав перед институтом был. Я на второй курс пришел на волне возмущения, ибо как мне мог понравиться такое… такой, как ты. И там же я встречаю его… другого, тебя напоминал, только без говна в голове. Мне так казалось. Но все было куда хуже, гораздо хуже. — Он замолчал, выуживания очередную сигарету из пачки. — Случилось, то что случилось, и мне было легче свалить куда-нибудь. Год мотался по городам, потом мозги пришли на место и я решил восстановиться, только здесь, и на курс младше, где встречаю тебя. А я из всего города только Пашку и знаю. Ну и как-то разозлился, думал, вот же ты тварь, лето мне тогда испортил, теперь еще и учиться с тобой. Вообщем накручивал себе. Поспрашивал Павла про тебя, еблан ты или нет. Он приходит в начале года, говорит — ты псих неуравновешенный, кидаешься на всех и говном поливаешь… — Он меня с трех метров скинул! — возмутился я. Ян оторопел, и впервые посмотрел на меня с каким-то веселым удивлением. По крайне мере, мне так хотелось видеть. — Ты про спор знаешь да? — спросил он у окна, а я-то здесь, позади. Ни кивнуть ни мяукнуть. Да и ответ ему не требовался. — Мы напились, и почему-то решили тебя наказать. Втереться в доверие, подружиться и кинуть. Тогда мне показалось это круто. К тому же, ты правда похож на него… того. И я подумал, что из-за этого будет легко. И я как полный еблан написал расписку, — Ян устало выдохнул дым в стекло. — И все пошло по пизде, так? — Не сразу, — кивнул он. — Сначала ты траванул препода, потом тут же пошел и трахнул студентку. Вообщем сто из ста попадание в модель поведения, которую я для тебя придумал. — Ты где прятался там? Я же смартом светил. — Под партой, — беззастенчиво тот ответил, ухмыляясь. — А потом да, потом все пошло по пизде, — следующий окурок был безжалостно смят в пепельнице. И челка у него на глазах, рыжая, в свете ночника особенно рыжая. — Просто ты оказался… Просто ты такой, какой есть. Прешься от жизни, получаешь от нее то, что хочешь. И радуешься этому. Вот просто так вышло, что ты живешь в гармонии с собой, и это ведь заебись. А мне было хуево и я не знал, куда себя деть.       У меня руки дрожали. И я не смотрел на него, впервые за вечер. — Я только одно не пойму, — спросил я, глядя в пол, — если я противен тебе, зачем спорить на то, чтобы переспать со мной?       В комнате воцарилась тишина, за окном расцвела метель, мокрая, налипая на стекла окон. Ян громко вздохнул и плюхнулся на диван рядом со мной. — Ты правда на него похож… и я… Я хуй знаю, что в моей голове тогда происходило. — А сейчас? — голос у меня дрогнул, и спросил я как-то неуверенно. — Сейчас что в твоей голове происходит?       Я сидел в машине и очень жалел, что у меня нет вредной привычки, типа курения. Сейчас бы не помешала, занять бы чем-то руки, отвлечься на механические действия. А так приходилось сидеть и тупо с силой сжимать руль.       Он не ответил. Мы сидели в тишине пять минут, десять, полчаса. А Ян заткнулся, и казалось бы на вечно. А я ушел, снедаемый какой-то обидой. И даже толком не понимал, на что собственно обижаться.       Чего я ожидал? Что он кинется ко мне, прямо в ручище, так заботливо ему распахнутые. Ну уж точно, что не станет твердить, что я похож на какого-то засранца-бывшего и поэтому все это…       Это? Что это? Я все никак не мог сформулировать, перейти черту от бессвязных предположений, предчувствий к… чувствам. Сплошные образы и недомолвки.       Но черт, мне нравилось, как мы общались. Дружба это или нет, но нравилось. Мне казалось, это правильным и по-другому быть не может. Мне нравилось, что в таком, на вид хилом, парне было больше силы, намного больше, чем во мне самом. Мне нравились его подъебы и бескомпромиссность. Нравилось как он…       Только я все никак не мог сторговаться с собой. И если вечера за приставкой еще можно определить в графу дружбы, то как насчет дрочки в туалете? Поцелуи? Дружбаны часто так делают?       И вновь поплыли образы. Те что я месяцами отгонял от себя, прикрываясь Анной. Оказалось, что помню-то я все подробно, небывалое достижение, для человека, который понятия не имеет, что было неделю назад. А тут оказалось, что подкорка прекрасно отпечатала и его сомнения тогда, и ярость — глухую, бессильную, и его — «Если бы я мог!».       Не единого звоночка в голове. Я был уверен, это его «Если», ни разу не касалось спора, долга и прочей херни.       Второй раз я долбил по его двери за вечер. Второй раз проигнорировал его удивление, ворвался в квартиру, толкнув плечом. Да как вкопанный встал посреди комнаты, просто больше идти было некуда. — Туалет… — начал было Ян. — Ну ты и говнюк!       Он стоял позади меня, а я сил не находил, чтобы наконец посмотреть своим сомнениям в лицо. — Скажи мне лишь одно — тогда в Олимпии, ты пошел за мной, для чего?       Я услышал, как он сделал несколько шагов, но молчал. Я не выдержал, повернулся к нему: — Зачем ты пошел за мной? — я толкнул его на последнем слове. Рука сама взметнулась. И снова, лишь бы заговорил. Снова, пока в стену не улетел. И лишь тогда он перехватил мою руку: — Потому что не хотел, чтобы ты опять трахался с очередной студенткой.       Ян с какой-то злобой смотрел на меня, и ведь действительно, я верил, что именно этого он не хотел. — А сейчас? — И сейчас не хочу, — выдохнул он.       От Яна всегда пахнет теплыми запеченными орехами. И дышать с ним легко-легко. Даже когда он отчаянно цепляется за меня, впиваясь в губы, казалось бы какое дыхание. Но нет, вот оно, второе. И зимой одежды очень много, стягивать ее долго, путаясь в рукавах.       У него очень теплая кожа и безумно холодные руки, и каждое движение отдавалось какой-то электрической волной. Но было правильно, как никогда раньше было правильно. Безумно целоваться, с напором, упрямо до самых гланд, и медленно водить по телу руками. Чувствовать под пальцами каждую мышцу, тугую, напряженную.       И шея его тонкая, по пацанским меркам тонкая, и было так правильно ее целовать, лежа на продавленном диване, и невольно прикусить кожу, когда он коснулся моего члена. Цепляться в его волосы, короткие и вечно выскальзывающие из пальцев. Двигаться в каком-то первобытном ритме, чувствуя его стояк своим. Как тогда в клубе, только без его кулака, а между нашими телами. Когда его чуть ли не дугой выгнуло, указал на тумбочку, одним взглядом, масляным, с томной поволокой.       У меня дрожали руки, открывая бутылек со смазкой, и наверно выдавил я больше, чем нужно. И больше смотрел на него, на такое доверчивое, родное.       Внутри него было жарко и тесно. Я больше боялся, что ему будет больно, но он вцепился в меня, локтем обвил шею, прижал к себе и первый толкнулся.       Шипел, сводил брови, целовал отчаянно и больно, пока снова не выгнулся дугой. И тогда я и понял, как ему нравится, под каким углом и в каком ритме. Приподнял за бедра, и толкнулся сам. И было до одури хорошо, до самых звездочек перед глазами и поджатых яиц. До испарины на коже, двигаться волной, чувствуя животом смазку с его члена. Целовать плечи, до синяков. И уже самому, двигаясь в нем, и двигая рукой по его члену, было чертовски правильно, кончить вместе. Целуясь. — Ты похудел, — Ян сидел на подоконнике и курил, в тусклом свете лампочки, темно-рыжий и голый, — и волосы отросли.       Я лишь хмыкнул. Что было ему ответить? Ты так хорошо мне подрочил в клубе, что я решил это дело затрахать с давно забытой девулей, а в парикмахерскую было недосуг, как и в спортзал, как и на скалодром. — И сессию ты проебал, — услужливо заметил Ян.       Я смотрел на него, такого строгого и смешного, что неловко хотелось прикрыться, да вот нечем. Одежда валялась далеко, целый метр от кровати.       Ян затушил окурок, и подошел ко мне, нагнулся, опершись руками по обе стороны от меня. И уже не был так строг. Нет, был привычно бескомпромиссен. — Не сдашь экзамены, я тебя выебу.