Решение жить

Пару лет назад Оде дали одно крайне самоубийственное задание: его тогдашний наниматель явно хотел избавиться от него, иначе Сакуноске не мог объяснить отсутствие подстраховки, множество несостыковок в плане и в логике стратегов. Один, наедине с большим количеством проблем, Ода думал, что что-нибудь придумает. Сослуживец, увидев Сакуноске, вернувшегося с задания, сказал, что он прошёл одно из самых сложных испытаний в мире. Когда же Ода поинтересовался, какое же второе, тот ответил: «Сделать из малолетнего задротыша человека». Вспоминая этот короткий разговор сейчас, Сакуноске был уверен, что у сослуживца не было способности провидца. Но что сказать — угадал так угадал. Ногой закрыв за собой входную дверь, Ода застыл в коридоре и раздумывал, как же ему быть дальше. С детьми он никогда дел не имел, и как с ними себя вести, тоже не знал. Что они едят, как мыслят и чем живут. И ладно бы те волчата, находившиеся в приютах: там они хоть и отдалённо, но напоминали людей. То, что было на руках Оды, было хоть и маленьким, забитым, отощавшим, но настоящим хищником. Сакуноске только головой покачал. Мальчишка впился в его промокшую от пота рубашку и, похоже, не думал отпускать. Оде больше всего на свете хотелось помыться, пусть инстинкт самосохранения и говорил, что принятие ванны закончиться комнатным хаосом. Однако хотя бы отмыть мальчишку было всё-таки надо. Если бы его продавали на чёрном рынке в качестве экзотического зверёныша или дорогостоящей игрушки для какой-нибудь важной шишки, то и внешний вид мальчика должны были поддерживать соответствующий: сальные всклоченные волосы и выпирающие птичьи косточки, обтянутые белой, разве что не просвечивающейся кожей, не придавали ребёнку товарного вида — и это настораживало. Не исключено, что ему могли навредить сильнее, чем кажется на первый взгляд — по крайней мере Сакуноске, прижимающий к себе это маленькое дикое нечто, подумал об этом в первую очередь. Ссаживать ребёнка на диван он не стал: скинув ботинки в прихожей и свободной рукой включив свет в квартирке, он устало двинулся в сторону ванной. Со стороны мальчишки послышалось невнятное шипение — и Ода почувствовал, как тонкие цепкие пальцы с силой сжали его плечи. Он сам будто оплёл Сакуноске: сжал острыми разбитыми коленками его бёдра, вжался носом в шею и дрожал, как маленький продрогший котёнок. Одасаку невольно выдохнул: набрал проблем на свою голову, но не выкидывать же этого малыша обратно на улицу. Переступив через сложенные на полу книги, Сакуноске толкнул дверь в ванную и включил свет. Что ж, будь что будет — это не должно быть сложнее, чем уложить дюжину бойцов. Ода седьмым чувством понял, что рубашка и брюки погибнут смертью храбрых и, включив не слишком сильный напор и настроив тёплую воду, сел в ванну прямо так, в одежде… За что был тотчас атакован когтистой лапкой прямо в скулу. Ребёнок скалился и шипел, сверкая разноцветными глазами, в которых, помимо вымученной, задавленной злости, горело отчаяние. Уже поняв, что ему ничего хорошего не светит, мальчик попытался сбежать, но Сакуноске ловко ухватил его за шкирку и одним движением стянул грязную, дурно пахнущую одежду. Ода грешным делом подумал, что ему придётся применить способность. Несмотря на то, что перед ним совсем ребёнок, скорость наносимых ударов в разы превышала человеческую. Да, он здорово ослаб за время плена, но сейчас его питали эмоции и желание ответить обидчику. Обидчику в лице самого Одасаку. В этот раз Сакуноске увернулся от удара ноги и, подгадав момент, стащил подобие штанов. Ванная комната наполнилась сдавленным рыком животного. Одасаку нахмурился, но, предчувствуя очередной удар, перехватил тоненькие руки мальчишки и, сжав — не сильно, но ощутимо, — прижал сорванца со спины к себе, полностью перекрывая пути отступления. Беззащитный, обессиленный, мальчишка мог только глухо рычать и шипеть, предпринимая совершенно вялые, безнадёжные попытки вырваться из цепкого захвата. Острые плечики мальчишки дрожали, но ни всхлипов, ни судорожных вдохов не слышалось. Одасаку было облегчённо выдохнул. Что ж, оставалось как-то справиться с тем, чтобы вымыть зверёныша: вряд ли получится одновременно управиться с мочалкой и вертлявым мальчонкой, но пока его следовало хотя бы успокоить — вряд ли малыш боялся воды, однако вид замкнутого маленького помещения явно в нём вызывал не просто страх — животную панику. Сакуноске немного свёл колени, чтобы удобнее и компактнее устроиться в ванне, и повернул включённый смеситель в свою сторону. Мальчишка в его руках подобрался, избегая воды, напрягся — и Одасаку даже заметил, как короткие волосы на его жилистой шейке встают дыбом, как у ощерившегося котёнка. Дикий. Дикий и неприрученный — с каждой секундой Сакуноске убеждался в этом всё явственнее, и теперь первостепенная задача состояла в том, чтобы успокоить мальчонку, дать почувствовать, что он в безопасности. Что он… нужен кому-то. Зверёныш в руках Сакуноске больше не подавал ни звука, и не дрожали угловатые плечики; вздыбленные ранее волосы, намокнув, прилипли к шее. Сам Ода был не в лучшем состоянии: мокрая рубашка неприятно стягивала кожу, липла к лопаткам, не позволяя нормально наклониться, и упавшие на глаза волосы застилали взор — Сакуноске смахнул чёлку запястьем и наклонился вперёд, утыкаясь носом в макушку мальчонки, чтобы дотянуться до мочалки и мыла. Зверёныш в его руках мелко вздрогнул — и дёрнулся вперёд с такой силой, что едва не выскользнул из хватки Оды. Но Сакуноске ведь не зря называли одни из лучших бойцов — не изменяя своей реакции, ему удалось удержать ребёнка. Если честно, он очень устал. Помимо этого задания, Сакуноске выполнял ещё несколько поручений и, как результат, не спал нормально несколько дней. Порой желудок готов был выдать его место, не вовремя издав непередаваемые утробные рулады. Глаза слипались так, что можно было ставить спички — прямо как в том мультфильме про кота и мышь. Хорошо ещё, что руки не тряслись. Всё вместе это создавало невероятный коктейль, грозивший выплеснуться наружу и затопить всё и всех, разъедая слабое подобие дружбы и подрывая доверие. Только Ода отдавал себе отчёт, что, во-первых, он взрослый мужчина, способный держать себя в руках. А во-вторых, что являлось основополагающим фактором, перед ним сидел ребёнок. Маленький, почти сломанный, и совершенно невиноватый в его проблемах. Сакуноске закрыл глаза, глубоко вздохнул и решил пойти от противного. Он аккуратно взял зверёнка под мышки, посадил напротив себя и, не дав тому опомниться, навел на него душевой шланг. Тёплые струи мягко соприкоснулись с грязной детской кожей, и мальчонка зажмурился, свёл острые коленки, едва не утыкаясь в них носом, будто стараясь защититься от воды. Сакуноске утёр висок запястьем и выдохнул: по крайней мере, теперь зверёныш не пытается вырваться и сбежать от него — это уже прогресс. Наверное, тёплая вода его достаточно разморила, чтобы он не предпринимал попыток сопротивления — конечно, он мог в любой момент подобраться и напасть, если почует опасность, но Одасаку надеялся, что не вызывает в мальчишке негативных чувств — по крайней мере сейчас. В любом случае, приручать этого малыша, видимо, придётся долго и кропотливо. Дети, выросшие в тепличных условиях, взрощенные лаской матери и под надёжной защитой отца, не скалятся, не щерятся в ответ на неуклюжие попытки помочь — и уж тем более не попадают на чёрные рынки для продажи и перепродажи. Такие должны быть холёными, взлелеянными. А не рычащими и смотрящими зло исподлобья, как этот зверёныш. Сакуноске выдохнул: вот, снова, он снова так глядит. — Эй. — Одасаку медленно, осторожно, боясь спугнуть мальчишку, протянул руку вперёд, едва касаясь кончиками пальцев чужой спутанной прядки: нелепая, отросшая, она была длиннее остальных и спадала почти до ключиц. Либо сам их кромсал чем под руку попадётся, либо кто-то особенно заботливый постарался — воспитатели или мучители. Одасаку склонялся ко второму. — Слушай, я не пытаюсь тебя обидеть. — Голос Сакуноске звучал низко — ниже, чем он обычно говорил, и это отчего-то удивило, — но плечи мальчишки едва вздрогнули — и слегка опустились. Ода почти незаметно качнул головой, и дальше сохраняя выражение лица невозмутимым: — Я хочу помочь. Получив в ответ слабое подобие рыка и недоверие в глазах, Ода перешёл ко второму пункту. Постаравшись смыть всю грязь, он выключил наконец воду; поднявшись из ванны, взял большое махровое полотенце и завернул в него зверёнка. Предстоял путь обратно: подняв на руки, Сакуноске отнёс его в комнату и посадил на стул; разморённый и вымотанный, мальчишка даже не успел сориентироваться и лишь вяло пнул воздух ногой. В связи с работой, Ода редко появлялся дома, в его квартирке было мало вещей: пара стульев, которые он обычно использовал как подставки для книг, потрёпанный временем и бывшими хозяевами стол, дребезжащий холодильник, газовая плита на две конфорки да диван. Ванная комната шла отдельно. Ничего лишнего для взрослого мужчины, когда-то в прошлом убивающего людей. Находясь на стадии решения вопроса «Что же делать дальше» и в замешательстве рассматривая скромную обстановку своей однушки, Одасаку едва не удивился, когда по помещению раздалось низкое утробное урчание голодного желудка. Не став оборачиваться, чтобы не смущать зверёныша, Сакуноске постарался припомнить, есть ли у него хоть какие-то крупы. Привыкший есть готовую еду из ближайшего комбини и фаст-фуд, Ода, к своему удивлению, забыл, когда и как в последний раз готовил. Но, собрав себя в кулак, ему всё-таки удалось приготовить кашу. Подгорелую снизу, отдающую характерным запахом, с комками, но, он надеялся, хотя бы съедобную. Сакуноске глубоко вздохнул, переживая свой первый опыт в приготовлении еды, достал ложку — вряд ли мальчонка сейчас был в состоянии пользоваться палочками — и, развернувшись, поставил наполненную тарелку перед ребёнком. Тот уже откровенно клевал носом, но стук посуды разбудил его. Подождав, пока Ода уберёт руку, ребёнок наклонился, чуть поведя носом, и сморщился. — Чем богаты, — неопределённо пожал плечами Сакуноске, поспешно отворачиваясь. Мальчонка только глянул на него исподлобья: спутавшиеся после душа волосы падали ему на лоб, лезли в глаза, и хотелось привести его наконец в порядок, придать человеческий вид — но пока мальчишка даже разговаривать не собирался, только шипел и рычал, и повадки проявлял чисто звериные. Вот как сейчас: кончик его носа мелко дёрнулся несколько раз, и большие детские глаза сощурились, в глазах промелькнуло неверие. Наверное, какое-то время его морили голодом: с мальчишкой явно обращались как с диким зверем, так что было ничуть не удивительно, что ведёт он себя как волчонок. Или вернее даже… как дикий кот? Но ложку — неправильно, неуклюже, пару раз чуть не выронив — он всё же взял, ткнул в месиво в своей тарелке и, высунув кончик языка, опасливо слизал с ложки… и тут же дёрнулся, поспешно закрывая рот рукой. Горячая — зверёныш явно обжёг язык. Ода взял с полки стакан, наполнил его водой — не ледяной, но прохладной, — и поставил перед ребёнком. Внутренний голос отчего-то вещал хвастающимся тоном Дазая о перепаде температур и что от этого зубы заболят. Это всё стресс, стресс от работы и событий. По крайне мере, так пытался внушить себе Сакуноске. А ещё нужно будет сообщить о результатах задания, за продуктами и предметами первой необходимости идти. Ода чуть скосил взгляд. Стакан с водой был уже наполовину пустой, впрочем, как и тарелка с пригоревшей кашей. Ребёнок ел с осторожностью, боясь повторно обжечь язык, но получалось у него это крайне неуклюже. Комки каши серыми кляксами были размазаны по столу, край полотенца весь уделан. Было видно, что такое угощение ребёнку не особо по вкусу — кому понравится пригорелая каша. Только это не мешало ему дрожащей ручонкой зачерпывать склизкую, ещё горячую жижу. Обжигаться снова, уже не так сильно, как в первый раз. Запивать водой и чувствовать, как подобие пищи спускается вниз. И ощущать, что ты всё-таки жив. Что ты больше не в аду.

***

«Ты не достоин жизни». Отродье. Никчёмное уродливое отродье — ему об этом твердили каждый день, каждую свободную минуту, напоминали, что его место — на дне зловонной кучи, и нет ему права даже существовать среди людей, достойных жить в этом мире. Но чем он хуже? Чем он провинился? За что его так… ненавидели?.. Ацуши закрывает лицо руками и мотает головой: лучше бы так, лучше бы как раньше, когда раскалённая добела кочерга раз за разом обрушалась меж лопаток на нагую спину; уж лучше стоять коленками на битом стекле и оттирать с прогнившего пола собственную кровь, чем… чем… Тёплая новёхонькая одежда, сытная пища, которую не побрезгуешь брать в рот, чистое постельное бельё. Можно даже умыться водой — не ледяной, не студёной, — и спокойно выспаться. Здесь, в маленькой светлой комнате, иногда было даже уютно. Здесь, наверное, можно было бы даже жить, но… это было всё не для него. Ацуши знал, что скоро будет хуже — гораздо хуже, и каждый раз, когда дверь в его тесную комнатушку открывалась, внутри всё вздрагивало и трепетало от прожорливого гнусного страха. На пороге комнаты каждый день — наверное, в одно и то же время — появлялся тот самый человек в чёрном костюме. Он всё так же осклабисто улыбался и спрашивал, всё ли хорошо. Но стоило Ацуши посмотреть в его глаза, как всё внутри переворачивалось, сжималось и дрожало. Ещё никогда, да даже в приюте, его, отщепенца и изгоя, не пытались унизить молча, только одним взглядом — или, быть может, Ацуши так себя накручивал, но перед этим человеком он чувствовал себя откровенно голым. И никакая дорогая одежда не могла его защитить. После этого не могла помочь никакая ванна. Худшего наказания и придумать нельзя. — Здравствуй, золотко. Как ты сегодня? Приятный голос кипящим сиропом затекает в уши, обжигает разум, заставляет бояться ещё сильнее — и Ацуши всё больше хочется на улицу. Да, там холодно, нет таких удобств, как здесь, но это всяко лучше, чем тот, кто сейчас перед ним. Не желая оказаться раскрытым, мальчонка робко, сконфуженно кивнул, чем вызвал у этого человека ещё более широкую улыбку. Ацуши еле удержался от того, чтобы не заплакать. Что-то внутри него говорило, что больше пути назад нет. Всё, что было до этого — мелочи, что наказание надзирателей приюта — невинные шутки, а наветы других детей — чушь и суета. Самый настоящий кошмар здесь, перед ним, он ежедневно является к нему наяву — и если от плохого сна можно избавиться, лишь вынырнув из тяжёлой дрёмы, то от этого человека избавиться нельзя. Не скрыться. Не спрятаться. И уж тем более — не убежать. Но если бы у Ацуши только был шанс, хоть малейший шанс выбраться отсюда… он бы обязательно им воспользоваться, даже если бы это стоило ему многого. Впрочем, ему и теряться-то больше нечего. Кроме собственной жизни. Но эта цена слишком высока, чтобы вновь обрести свободу. Ацуши всхлипнул — едва слышно, задавив в себе тихий скулёж, — и сжал ткань на своих дрожащих острых плечиках: это не дарило чувства полной защищённости, но на миг появлялось ощущение, что весь мир теперь где-то там, далеко, вне его слышимости и зрения, вне его восприятия… — Золотко. — Чужой голос раздался близко, едва ли у самого уха, и Ацуши вздрогнул, вжимаясь спиной в стену. Этот человек оказался рядом, почти вплотную, и на его лице мелькнула снисходительная улыбка. — Я же говорил: не нужно плакать. Мужчина дотронулся до его щеки и, едва, но всё же ощутимо касаясь кожи, провёл большим пальцем, стирая дорожку слезы. Уголки губ мужчины чуть подрагивали, и Ацуши уловил тонкий, солоноватый запах. Мальчику хотелось думать, что этот человек может испытывать сожаление. Может быть, ему его даже жалко, но в свои годы Ацуши успел усвоить одну важную вещь: миром правят деньги. Хочешь быть богатым? Не вопрос. Продай что-нибудь подороже — и власть окажется в твоих руках. Для этого человека он, Накаджима Ацуши, лишь красивый беспризорник, за которого можно выручить кругленькую сумму. Всё просто. Шмыгнув носом и утерев его рукавом, Ацуши, подняв наконец голову, кивнул. Человек, улыбнувшись — уже не так широко и даже мягко — заправил длинную прядь белых волос за ухо. — Вот и замечательно, золотко. Веди себя хорошо и всё будет прекрасно. Только не плачь. Обещаешь? Ацуши ещё раз кивнул, но в этот раз увереннее.

***

Квартирка была достаточно комфортной для одного — минимум мебели, максимум простора, особенно для однушки, — но с появлением зверёныша в ней явно стало тесновато. По крайней мере, к такому выводу пришёл Сакуноске, когда понял одну чрезвычайно важную вещь: спать мальчонке, собственно, было негде. Сам Ода ночевал на диване — на покупку даже обычной кровати особо не было времени, а запасной футон хранился здесь, кажется, с незапамятных времён, и, вероятно, стоило бы его для начала вычистить, прежде чем предлагать ребёнку. Впрочем… нет, заверёныша стоит уложить на своём месте, на диване, а самому можно перебиться и футоном — а завтра Сакуноске возьмёт внеплановый выходной, закупит еды, лекарств и будет приводить квартиру в порядок. Теперь здесь всё должно быть на двоих. Пусть один тут и совершенно одичалый ребёнок, но — на двоих. Так что пришлось доставать футон. Правда, сначала нужно было вспомнить, где он завалялся: на антресоль Одасаку вещи никогда не убирал — хлопотно было разбирать завалы предыдущих жильцов, поэтому матрац пришлось искать в шкафу. Благо, тот не был изъеден молью и не кишел клопами — перебиться одну ночь на таком будет не смертельно. Расстелив футон на полу, Ода посмотрел на ребёнка. Тот сидел в самом углу дивана, прижав ноги к подбородку и смотря на него исподлобья сердитым, но совёлым взглядом. Сакуноске хотел что-то сказать, но всплывшая фраза из учебника по уходу за животными остановила его: «В первое время не трогайте вашего питомца. Он должен понять, что новая обстановка и люди — не враги». Вздохнув, Ода разделся, сложил вещи у изголовья, выключил свет и лёг спиной к зверёнышу. Раз по-доброму не получается, то можно действовать по инструкции. Ранним же утром, когда солнечные лучи только-только порывались заглянуть в холостяцкую квартиру, назойливо пробираясь сквозь пыльные шторы, Сакуноске разбудил резкий неприятный запах — сыграла привычка быстро реагировать на форс-мажорные ситуации, будь то даже какие-то мелочи. Сориентировавшись, Ода подскочил и быстро осмотрелся. Печка была выключена ещё со вчерашнего дня, перепадов электричества тоже не наблюдалось. Моргнув пару раз, окончательно просыпаясь, Ода посмотрел на диван. Зверёныш сидел в углу, как и вчера вечером. Только взгляд с недовольного изменился на стыдливо-ненавистный. По кожаному покрытию расползалась мокрое пятно. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы сразу понять нелепость и, к сожалению обоих, конфуз ситуации. Да и в глазах мальчонки было столько затравленности и невысказанной ненависти — Ода даже сомневался, что ненависть эта была обращена только к нему, — что сил и уж тем более желания злиться на это забитое существо не осталось никаких. Всё же мальчонка не виноват в том, что не может приспособиться к нормальным условиям. Сакуноске даже выдохнуть теперь опасался: он не знал, даже не догадывался, как зверёныш отреагирует. — Слушай, — Одасаку заговорил медленно, низко, стараясь не показывать эмоций даже голосом — но краем глаза заметил, как мальчонка всё равно дёрнулся и сжался сильнее, — ты не виноват. И это можно исправить. — Не делая резких движений, он поднял покрывало, под которым спал ночью и, не давая мальчишке даже момента на сопротивление, ловко укутал его и поднял на руки. Зверёныш разве что невнятно мявкнул — Ода однозначно слышал какой-то кошачий звук — и посмотрел исподлобья совершенно зло. — Сначала — в душ, — пояснил Сакуноске, почувствовав признаки сопротивления мальчонки и его утробное, звериное рычание. Ода во второй раз за прошедшие сутки подумал, что ему скоро придётся использовать способность, чтобы справляться со зверёнышем. Подумал — и получил отросшими ногтями в шею.

***

— О, Одасаку. У кого-то была бурная ночка? — насмешливо поинтересовались сзади знакомым голосом, и Сакуноске обернулся, неуклюжим заторможенным кивком приветствуя товарища. Видимо, зверёныш здорово постарался, раз даже сослуживцы заметили его красочную боевую раскраску. Сакуноске, поморщившись, провёл ладонью по недавним царапинам. Они ещё саднили и здорово напоминали о конце света, разверзнувшегося в его ванне, и сломанной паре плиток. Одно хорошо — малец был вымыт и накормлен. А значит, в ближайшее время за квартиру и состояние зверёныша можно было не волноваться. — Нет, — наконец ответил Ода, задирая ворот рубашки повыше. — Всего лишь завёл себе дикого кота. — Да ты отчаянный, — улыбнулся знакомец. — Кстати, я передал лейтенанту о крысах на складе. Они сегодня отправляются на рыбалку. Будет что-то интересное — сразу тебе сообщу. Ода благодарно кивнул за переданную информацию и, махнув сослуживцу на прощание, вышел из зала. Дальше по списку шёл долгий поход по магазинам, и возникшая мысль о том, а сможет ли он утащить всё на себе, вызывала глумливые сомнения.