Решение жить

Пожалуй, зайти в комбини недалеко от дома оказалось не такой уж плохой идеей: не нужно будет тащить полные пакеты через полгорода или трястись с ними же в общественном транспорте; помимо прочего можно прикупить зверёнышу какой-нибудь одежды или хотя бы сменное бельё — не вечно же ребёнка в простыни и полотенца заматывать. По крайней мере, Сакуноске надеялся уладить эту проблему быстро: всё необходимое в магазине было под рукой. Вот только воодушевление быстро сошло на нет, стоило Оде пару раз пройтись между стеллажей с едой. Будь это его обычный ужин, Сакуноске взял бы себе пару-тройку коробочек бенто — этого вполне бы хватило, чтобы перекусить на ночь и оставить на завтрак, но теперь у него был ребёнок и острым ребром вставал один вопрос: а что, собственно, едят дети? Кашу? Возможно, но её Сакуноске готовил отвратительно — вчерашнего опыта было вполне достаточно. Супы? Лёгкие вторые блюда?.. Голова понемногу начинала закипать. Ода никогда бы в жизни не подумал, что иметь ребёнка может стать настолько проблемным делом: он всего лишь второй день с ним, а уже столько всего надо было учесть. А это Сакуноске ещё не спрашивал — вернее, не мог спросить, — что ребёнок любит делать и любит ли вообще. Ода поморщился. Так, спокойно, нужно делать всё по плану. Покидав в корзину всевозможные крупы с инструкциями на обратной стороне (без этого однозначно никак), молоко, яйца, картошку, пару упаковок мяса, овощей и фруктов, Сакуноске быстрым шагом направился в отдел с одеждой. Голова заболела ещё сильнее, когда продавщица поинтересовалась о размере. Ода дал себе зарок забежать в аптеку за таблетками от головной боли — так и до мигрени недалеко. Откуда он мог знать, какой размер у мальчонки? Собственно, Сакуноске даже не знал, какой у мальчишки реальный рост — зверёныш постоянно горбился, сутулился, иногда вовсе притягивал коленки к груди и сжимался, готовый казаться ещё меньше и незаметнее. Но продавщица смотрела выжидательно, внимательно, кажется, даже ничуть не обеспокоенная замешательством клиента. Наверное, ей не раз попадались вот такие… папаши? Хотя чувствовать себя новоиспеченным отцом Оде возможность предоставлялась впервые. Ощущение были фееричными. По крайней мере, покрываться холодным потом от осознания, что из-за скоропалительного приобретения сына об этом самом сыне он знает ровным счётом ничего (кроме его диких повадок, разумеется), было как-то в новинку. — Так что насчёт размера? — вывел из размышлений робкий голос продавщицы. Сакуноске прерывисто выдохнул. Если в этот раз он оплошает, в следующий придётся брать мальчишку с собой, чтобы разбираться с размером на месте. Однако на вопрос продавщицы Ода лишь пожал плечами. Девушка сконфуженно улыбнулась. — Тогда… быть может, рост? С ростом всё было немного проще, хотя точно Сакуноске всё равно не мог сказать: в конце концов, он же не измерял мальчонку рулеткой, да тот и не дался бы. Припомнив, как мальчишка цеплялся за него, Сакуноске раскинул руки в стороны, показывая примерный размер зверёныша. Меньше полутора метров, быть может. Или около того. Продавщица явно была в замешательстве. Одасаку мысленно ударил себя по лбу: ну конечно, зверёныш — не рыба, чтобы его измерять расстоянием от ладони до ладони. До глупого смешно. — В смысле… — Сакуноске перевёл ладонь параллельно бедру и, прикинув, чуть приподнял. — Вот такой. Продавщица быстро сориентировалась, но дойдя до шкафчика с одеждой, поинтересовалась: — Мальчик или девочка? — Мальчик, — ответил Ода вздыхая. Хоть здесь он не оплошал. Набрав всего и побольше (на всякий непредвиденный случай, разумеется), Ода явно озадачил бедную продавщицу: не каждый день приходят отцы, не знающие даже, какой размер у их ребёнка, и что они в принципе предпочитают. Одасаку хотел провалиться сквозь землю, да только знал, что это бесполезно. На работу его хоть из Ада вызовут. Наверно, в один момент Сакуноске возблагодарил всех синтоистских богов: на улице не было ни души. А значит, никто не видел это печальное зрелище: его, уставшего, с кучей пакетов в руках, точно ишак, бредущего неровным шагом домой. Оде казалось, что он сошел со страниц дрянной манги, напичканной штампами и клише. Только в его случае это было совершенно не смешно. Открывал дверь в квартиру Сакуноске с опаской, памятуя, что «дикий зверь» может выскочить из-за угла и снова наградить его царапинами. Он бы смог защититься, да только у него пакеты — тут даже способность не особо поможет, мальчик-то увёртливый. На его счастье, зверёк спал на диване, свернувшись калачиком. Сакуноске невольно выдохнул: он не надеялся, что квартира останется в целости и сохранности, пока его не будет дома. Но, как видно, пережитый вчера и сегодня утром стресс достаточно вымотал мальчишку, так что неудивительно, если он проспал так целый день. Скинув обувь у порога и стараясь не шуршать пакетами, чтобы не разбудить мальчонку, Сакуноске двинулся в сторону кухни. Впрочем, нет, не все его опасения были напрасными. Сваленная со столов кухонная утварь явно намекала на то, что мальчишка пытался что-то достать. Кружка погибла смертью храбрых — её осколки Сакуноске заметил, лишь когда едва не наступил на них, — и настойчиво капающая из крана вода и лужа под раковиной говорили о том, что зверёныш явно искал что попить. Наверное, он помнил, как вчера Ода наливал воду для каши. Видимо, помимо готовки ужина Сакуноске сегодня придётся разгребать погром на кухне. Осталось не разбудить зверёныша и не спалить очередную кастрюлю — подводить надежды мальчонки не хотелось.

***

Эти люди… они были другими. От них даже пахло по-другому: горько и терпко — так пахнут выжженные солнцем куртины полыни по обочинам пыльных потрескавшихся дорог. А ещё так пахло у кладбища рядом с приютом. Безнадёжностью. Отчаянием. Жгучим страхом. Но всё же здесь было иначе, чем в приюте, потому что там никто не позволял себе его трогать так: до неприличия грязно, разводя ему в стороны колени и касаясь, будто он интересная вещь, выкупленная за огромные деньги игрушка, с которой теперь можно делать всё, что душа изволит. Его не насиловали. Насилие над ним было запрещено — но одного взгляда хозяина было достаточно, чтобы он начинал дрожать. Ему не позволяли плакать. Как не позволяли прикрываться перед хозяином, даже руками, чтобы скрыть свою уродливую постыдную наготу, и когда чужие пальцы касались его, порой грубо, жёстко, едва вновь не вспарывая старые огрубевшие рубцы, а порой едва заметно, невесомо, словно в награду одаривая лаской, — Ацуши хотелось выть. Поначалу он не понимал, почему хозяин так пристально смотрел на него во время этих своеобразных ласк. Почему хозяин озлобленно, даже разочарованно цыкал и уходил, хлопнув за собой дверью. Ацуши не понимал. Он же был хорошим мальчиком: уже не плакал, когда было стыдно от просьб расставить пошире ноги или прогнуться в спине и раздвинуть ягодицы; не хныкал, а лишь до боли кусал внутренние стороны щек, когда хозяин наблюдал за тем, как Ацуши раздевается. Ответ подсказала служанка, приносившая ему еду. Оказалось, что хозяину нравится, когда… стонут, откликаются, отзываются на ласки. Может быть, эта девушка и стонала под чьими-то руками, потому что ей было приятны прикосновения другого человека. Но Ацуши не было приятно. После таких мерзких, развратных прикосновений ему хотелось сорвать голос, содрать с себя кожу — лишь бы хозяину стало отвратительно находиться рядом с ним, чтобы он даже не смотрел в его сторону, и его опять бы выбросили. Как родители когда-то. Но каждый раз, когда хозяин вновь приказывал ему явиться в свою комнату, когда сажал на своё колено и властно оглаживал бёдра, Ацуши понимал, что его родители поступили слишком человечно к такому отбросу, как он. Накаджима сожалел. Сожалел о том, что не может дать отпор, что не может даже подать голос от сводящего лёгкие страха. Пальцы хозяина касались его, сжимали и мяли его плоть, заставляли дрожать — но ни писка не вырывалось из горла Ацуши. И на него смотрели. Жадно, пристально, с едва теплеющимся интересом на дне непроницаемых рыбьих глаз. И пальцы хозяина тоже были такими: влажными от пота и возбуждения, с запёкшейся коркой чужой крови под короткими ногтями, и бледные потрескавшиеся губы он постоянно облизывал. Ацуши не сомневался: хозяину нравилось его тело. Но хозяину однозначно хотелось большего. Ацуши не помнит, когда именно это произошло, но однажды в его комнату пришёл человек. Раньше Накаджима никогда не видел его: нескладный, сутулящийся едва ли не вдвое, он выглядел иссохшим и выцветшим, но улыбка — скудная, едва заметная на его морщинистом лице — отчего-то заставляла проникнуться доверием. Вот только пахло от него опасностью. Ацуши знал этот запах: въедающийся в кожу пальцев, в тонкие вены на запястьях, он был слишком ощутимым — но не для обоняния. Такой запах был у директора приюта. Теми ужасными ночами, когда он спускался к его камере и доставал шприц, он пах именно так. Лекарства. Какие-то смеси. Или даже… наркотики. Человек улыбался, гладил морщинистыми костлявыми пальцами Ацуши по голове и говорил, что всё будет в порядке, что он даже не почувствует, что ему станет хорошо. Накаджима даже не успел подать голос, когда человек аккуратно и ловко ввёл шприц в сгиб локтя. Не так, как это делал директор, когда на коже оставались аляпистые безобразные синяки. — Босс запретил марать твоё тело, дитя, — говорил человек. И в его глазах на долю мига вспыхивало сочувствие — совершенное незаметное, какое бывает к приговорённым к смертной казни. Когда же этот человек — доктор — уходил, Ацуши не мог не смотреть ему в спину, пока дверь за ним не закрывалась. Спустя какое-то время после таких уколов становилось жарко. Так не бывало жарко ни от палящего солнца, когда в середине знойного удушливого июля их, сирот и оборванцев, выгоняли на поля; ни от не остывших ещё углей, когда директор заставлял становиться на них голыми пятками и стоять до тех пор, пока кожа не сгорит до мяса. Ацуши не мог понять, что он чувствует. Непонятный ему жар скапливался между бёдер, и мальчишка чувствовал, как в лёгких хлопковых штанах становится нестерпимо влажно. Начинали дрожать ноги. Не в силах стоять, Ацуши опускался на кровать и сводил колени, надеясь унять болезненный жар: даже мысль о том, чтобы дотронуться до себя, казалась невероятно мерзкой. Перед глазами всё плыло, и Накаджима едва ли помнил, что с ним делали в такие моменты. Лишь ощущения чужих вспотевших ладоней заставляли его на долю мгновений вернуться к реальности. Хозяин ласкал его. Трогал не так, как до этого — не мелочился лишь на прикосновения пальцев. Он касался его между бёдер — иногда губами, не брезгуя задевать разгорячённую влажную плоть; властно сжимал ягодицы, разводил до боли, стискивал до синяков. Действия хозяина порой были медленными, когда он пытался довести до исступления, заставляя Ацуши находиться на грани желанного беспамятства и грязного, болезненного и вымученного возбуждения. Порой же он действовал резко, вжимался в его тело — жёстко, едва не придавливая к кровати, и двигался рвано, быстро, потираясь меж раскрасневшихся мальчишеских ягодиц пахом — и Ацуши не мог сдержать своего голоса. Слышал, будто со стороны, как срывает собственное горло криком: обострённые ощущения доводили отклик маленького тела до пика.

***

Ода был близок к тому, чтобы начать молиться. Еще никогда, даже на самом страшном задании, у него не было столько проблем. Может быть, для обычных людей это и стало нормальным явлением, но точно не для него. А казалось бы, нужно просто приготовить и не сжечь еду. Подумаешь. Стоя у плиты в очередной раз, Сакуноске сделал еще одну пометку в голове — купить книгу с рецептами для идиотов, способных спалить любую еду. Читай, для него. Глубоко вздохнув, он постарался успокоиться и наконец-то начать готовить. Сегодня ему нужно было сделать омлет с беконом и овощами — одно из самых простых вещей в мире, не считая каши, которую он, впрочем, всё равно благополучно сжёг. Ода, отвлёкшись на пару минут на возню мелкого, почувствовал запах горелого. И сделал еще одну мысленную заметку: если опять что-то испортит — купить уже готового, да побольше. Выкинув неудавшийся ужин в ведро и придя к выводу, что, скорее всего, в комбини придётся идти второй раз и снова беспокоить консультантку, Сакуноске краем глаза проследил, как мальчонка прошлёпал босиком по кухне и остановился возле стола. На сонной мордашке прослеживались чёткие отпечатки — скорее всего от подушки. Зверёныша, видимо, разбудили запахи готовки и урчание собственного желудка: смешно морща нос, мальчишка, встав на цыпочки, заглянул на стол, но, явно разочарованный отсутствием позднего ужина, растерянно огляделся вокруг. Кажется, он даже не замечал, что Сакуноске возится на кухне. Сомневаться в том, что зверёныша сейчас волнует только задача, чем бы набить свой желудок, — не приходилось. Одасаку разочарованно уставился на дело рук своих: в конце концов, приготовить омлет оказалось куда сложнее, чем разобраться с бандой вооружённых до зубов головорезов. Одасаку невольно выдохнул и полез в холодильник. Транжирить на ночь глядя остальные продукты было глупо — в конце концов, заниматься подобными делами нужно на свежую голову и с кулинарной книгой под рукой (купить которую Сакуноске, конечно же, благополучно забыл). Но зато у него было молоко. Зверёныша таким не накормишь, но по крайней мере голод перебить можно. Во всяком случае, Ода надеялся. Мальчонка, вставший чуть поодаль, с интересом наблюдал за его действиями: приблизиться он ещё боялся, сторонился и старался не показывать, с какой пристальностью следит за новоиспечённым спасителем, но Сакуноске всё равно замечал, как в чужих глазах загорается едва заметное… осознание? Быть может, внутренним чутьём зверёныш понимал, что теперь ему ничего не угрожает, но всё же работы ещё предстояло много. И перво-наперво нужно было заполучить доверие ребёнка. Парадокс состоял в том, что для этого на него не нужно было обращать внимания. Вернее, не навязываться. В любом случае, именно к этому выводу пришёл Сакуноске, как минимум дважды получив острыми когтями в шею. Ода невольно выдохнул и наконец закрыл холодильник. Мальчонка всё так же продолжал наблюдать за ним — вернее уже, следил взглядом за бутылкой и прикрывал слегка подрагивающими руками урчащий живот. Стыдился. Он явно стыдился того, что чувствовал: будь то голод, потребность в тепле или нужда. Это было ненормально. Хотя Сакуноске едва ли и свои действия расценивал как нормальные, поэтому не позволил себе и дальше развивать подобную мысль — плеснул молока в кружку и протянул мальчонке. Тот посмотрел опасливо, исподлобья и не сразу решился протянуть руки, чтобы её взять. Но — и это был какой-никакой, однако прогресс — уже не щерился. Лишь когда Сакуноске вознамерился поставить кружку обратно на стол, мальчонка протянул ладони вперёд, неуклюже подхватывая кружку с боков… Но та всё равно умудрилась выскользнуть из чужих пальцев и с звонким дребезгом разбиться о пол. Ода мысленно выругался. И едва подумал о том, чтобы идти за тряпкой, как мальчишка уже опустился на колени и склонился над пролитым молоком. Сакуноске невольно опешил. Зверёныш, кажется, на полном серьёзе собрался слизать молоко. По-животному. Как это делают… — Глупый, — сухо выдохул Сакуноске, не дав мальчишке даже до конца наклониться к луже — просто вздёрнул за ворот ночной рубашки: босые ноги мальчишки едва касались пола. — Ты не животное, чтобы с пола слизывать. Мальчишка глянул исподлобья зло, нервно дёрнулся, пытаясь достать пальцами до пола, но тут же сжался и втянул голову в плечи. Весь его вид так и давил на жалость, отчего Сакуноске невольно разжал ладонь, выпуская из хватки зверёныша. Тот сразу юркнул обратно в комнату — подальше от наведённого им самим же безобразия. Ода потёр пальцами глаза. Что же, кажется, ему впору записываться на начальные курсы для домохозяек.

***

Прогресс был медленным, неотвратимым и верным. Правда, за всеми мелочами Сакуноске всё равно не успевал уследить: так на неделе зверёныш разбил ещё один стакан и вновь попытался слизать лужу с пола; порвал комплект одежды — но в этом Ода винил уже себя; было ещё что-то по мелочи, на что Одасаку уже старался не обращать внимания. Впрочем, даже несмотря на редкие моменты вроде как осознанного поведения, мальчишка, кажется, даже не думал очеловечиваться. В общем, сложно перевоспитывать тех, кто перевоспитанию поддаётся с трудом и при малейшей опасности цепляется когтями в шею. Что делать с таким свалившемся на голову счастьем, неожиданно подсказала та консультантка в комбини, у которой Ода приобрёл всё нужное. Девушка не спрашивала, что конкретно произошло, за что Сакуноске был ей признателен — он не хотел вдаваться в подробности. Она посоветовала завести дневник и фиксировать всё, что происходит с его ребёнком (и с ним, Одой, заодно), а в конце каждой недели перечитывать и переосмысливать какие-то действия. И Сакуноске начал. Буквально в тот же день. 1-й день. Восьмой месяц.       Попытался пойти на контакт, но получил еще больше царапин. Он признаёт одежду, но подпускает к себе только в минуты сильного страха или стресса.       Снова сжёг кашу. Попытки приготовить что-то съедобное продолжаются. 3-ий день. Восьмой месяц.       Кажется, после того раза, когда он обмочил диван, до него дошло, что так делать нельзя. Теперь ходит в туалет.       Заранее закупил три готовых набора с едой. Попытки приготовить что-то съедобное продолжаются [2]. Думаю купить поваренную книгу. Пособие по самоубийству для чайников найти того проще. 5-й день. Восьмой месяц.       Вспомнил отрывок из книги по приручению животных о том, что лучше неделю их не трогать. Решил попробовать. Поставил еду на стол, сам ушёл на кухню. Когда вернулся, всё уже было съедено.       Каша почти не пригорела. 7-й день. Восьмой месяц.       Никогда бы не подумал, что мне придется штопать одежду: зверёнок умудрился порвать штаны. Той женщине явно весело наблюдать за мной.       Всё же нашёл кулинарную книгу для чайников. Готовить, оказывается, не так уж сложно. 10-й день. Восьмой месяц.       Оказывается, ему не нравится апельсиновый сок — он начинает чихать не переставая. Возможность получить новые царапины возрастает.       Зато курицу уплетает за милую душу. Похоже, мясо его желудок переваривает со скоростью света: стоило ему доесть ножку, как тот завёл свою шарманку.       Кстати, курица варится быстро. 13-й день. Восьмой месяц.       Зверёныша заинтересовал мой рингтон на мобильнике. На секунду показалось, что его глаза становятся похожи на глаза кота из того мультфильма про зелёного гоблина.       Хотя нет, всё же показалось.

15-й день. Месяц девятый

Ради эксперимента Сакуноске однажды решил включить какой-нибудь анимационный сериал по телевизору. Заняться было нечем, мальчонка, судя по унылой мордашке, тоже заскучал, поэтому и терять было, собственно, нечего. Правда, это могло привести к разгрому целой квартиры. В конце концов, как дикие животные реагируют на громкие звуки и непонятные движущиеся картинки? В общем, Сакуноске ожидал худшего. Но стоило включить телевизор, зверёнок резко подпрыгнул, сначала спрятался за диван, но потом всё же опасливо выглянул — будто бы одним глазом — и уставился хмурым взглядом на нарисованных персонажей. Сакуноске, который в последнее время довольно часто проводил подобные эксперименты, решил сходить на кухню якобы поесть. Стоило ему вернуться, как найдёныш обнаружился вплотную сидящим у экрана с поджатыми к груди коленками и тыкающим тощим пальцем в движущиеся изображения. Ода, наблюдавший за этим действом, ради интереса даже начал снимать на мобильник, как пацан завороженно смотрел на результат работы мультипликаторов. Может, в следующий раз ему что-то конкретное поставить? Миядзаки, например? Решив не прерывать столь трогательное знакомство дикого ребёнка с телевидением, Ода вернулся на кухню. Пусть лучше так. Может, он наконец начнёт оттаивать, показывать, что нравится и не нравится. Сакуноске привык мыслить трезво и не надеяться на удачный случай. Но сейчас он очень хотел, чтобы этот ребёнок наконец заговорил. Хоть одно слово, не важно какое. Чтобы показать, что он на самом деле человек. 18-й день. Девятый месяц.       Похоже, пациент только на пути к исцелению: порой он встает на четвереньки и двигается, как зверь. Я не хочу знать, через что этому ребёнку пришлось пройти, и в каких руках он был.

21-й день. Девятый месяц

Впервые Сакуноске просыпался не из-за настойчивого чувства опасности, а от вполне явных надрывных криков мальчишки, доносившихся совсем рядом — со стороны дивана. Подорвавшись с футона и едва не запутавшись в простыне, Ода приблизился к мальчонке, намереваясь взять зверёныша на руки и успокоить, но тут же себя одёрнул. Не вгрызётся ли мальчишка ему в шею? Или стоит как-то ограничить его движения? Или всё же хотя бы взять его на руки?.. Но прежде чем Сакуноске сориентировался, мальчишка неестественно прогнулся в пояснице и взыл: дико и яростно, вонзая острые нестриженые ногти в шею и ведя вниз, медленно, словно стараясь подцепить кожу и снять её с себя. Одасаку судорожно сглотнул. Нет, он видел, конечно же видел, как люди убивали людей, как убивали себя, как истезали и ранили, но в глазах мальчишки — совершенно матовых, непроницаемых — не было привычной боли. Не было отчаяния. И смотрел он в упор — прямо на Сакуноске, — и будто сквозь одновременно, продолжая надрывать горло нестерпимым хрипящим криком. Из царапин на шее уже выступила кровь. Сакуноске её не видел — чувствовал. Большого труда стоило перехватить руки мальчишки и зафиксировать их над его головой. Зверёныш взвыл — громче, яростнее, переходя на утробное неистовое рычание, — и Ода почувствовал, как мальчонка тонкими острыми коленками бьёт его в рёбра. Не больно. Но ощутимо. Но секундной заминки, когда Сакуносе хотел удобнее перехватить руки мальчишки, вполне хватило, чтобы ребёнок успел вырваться из захвата — и дёрнулся вперёд, резко, отчего Ода не успел среагировать, подался назад — но не смог отвести взгляда от зверёныша. Потому что глаза его светились. Светились блёкло, как готовые вот-вот потухнуть газовые фонари, и опасно. Хищно. Мальчишка ссутулился, цепляясь ногтями за шею, за плечи, за собственные предплечья — и разинул рот, захлебнувшись собственным криком. Это происходило не с ними. Не с мальчишкой. Не с Сакуноске. И словно со стороны, Ода наблюдал, как широко открытый рот мальчишки превращается в клыкастую ощеренную морду, как его выпирающие позвонки рвут ночную рубашку — и как маленькие дрожащие ручки покрываются белой шерстью. Белый тигр. Мальчишка, превратившийся в опасного хищника. Сакуноске не успел ничего предпринять: зверь подобрался ближе, раздирая длинными острыми когтями поверхность дивана, и едва не уткнулся влажным носом в лицо Оды. Странным было лишь то, что от зверя не веяло опасностью, но Одасаку чувствовал затаённую внутреннюю силу — такую, которая приковывала к месту и не позволяла двигаться. Оказаться загнанным в ловушку… это было странно. Но зверь не действовал. Зверь лишь смотрел — пристально, внимательно, не отводя взгляда, — и едва слышно принюхивался. Быть может, странно, но, кажется, именно то, что Сакуноске не двигался, успокоило животное: оно отшатнулось — и через миг на коленях Оды уже вновь лежал мальчонка. Благо — без сознания. Сакуноске нервно усмехнулся и откинул голову назад, медленно поглаживая спину зверёныша. Вот же напасть. Решил спасти от голодной смерти ребёнка, а подобрал целого эспера, да ещё и белого тигра. Не соврал ведь, когда сказал коллеге, что дома живёт дикий кот. Можно было себя поздравить. Таких приключений жизнь ему ещё не подкидывала. 23-ий день. Девятый месяц.       К крикам добавились рыдания. Кажется, теперь не могу смотреть на детские слёзы.