Решение жить

Болела шея, трещала голова — сегодняшний день оказался богат на события: с самого утра Оду отослали в Кохоку, тихий спальный — или вернее будет сказать сонный — райончик на границе Йокогамы и Кавасаки. Потом пришлось ехать в Аобу для передачи некоторых документов и там же — выбить долги из особо нерасторопных должников. Начиная от Аомори и заканчивая Киото, информационные сети Портовой мафии простирались по всему острову, сплетаясь в тесный клубок знакомств и долговых обязательств. На самом деле эта сеть простиралась далеко за границу, но свои дела Портовая мафия предпочитала вести недалеко от места насеста, в Йокогаме и близлежащем Токио. Исполнительный же комитет имел влияние на вверенных ему территориях, от Саппоро до Кумамото, что ещё раз доказывало: у Портовой мафии везде есть свои глаза и уши. И он, Сакуноске, тоже был частью этой вездесущей системы. К добру это было или к худу, он не знал. По крайней мере, на зарплату можно было не жаловаться: её вполне хватало и раньше, так что приобретение ручного тигра ничуть не ущемило Сакуноске в финансах. Да и положение рядового бойца было куда кстати: в течение рабочего дня можно было забежать домой и проконтролировать мальчишку. Впрочем, в последние дни Ода чувствовал приближение бури. Такое ощущение бывало во время войны, когда с минуты на минуту должен был прогреметь взрыв. Или вдалеке начинала греметь автоматная очередь. Чувство опасности — вот что это было. Но дни текли как обычно. В том самом смысле, что сегодня Сакуноске даже выкроил момент зайти в бар, тот самый, на задворках Йокогамы. Здесь подавали паршивую еду. Но за бенто Ода обычно заходил в комбини рядом с домом. Здесь же он предпочитал выпивать. Обычно компанию ему составлял Дазай, странный взбалмошный мальчишка, который, поговаривали, умом едва ли уступал самому боссу. Конечно, об интеллектуальных способностях друга Ода был наслышан, но на практике проверять не доводилось. Да и собирались они с Дазаем в Люпине не для рабочих разговоров. Сакуноске выдохнул и поднял бокал. Колотый лёд едва слышно стукнулся о заиндевевшие стенки. Без Дазая было скучно. Люпин и без того был самой что ни на есть норой: тесной, узкой, заставленной столами и стульями так близко друг к другу, что до барной стойки порой приходилось пробираться. Но, наверное, здесь было уютно. Сакуноске сам не знал, почему они выбрали это место. Не лучший район, на выходе пахнет дешёвой краской — недавно перекрасили вывеску, выбелили стены. Привели в божеский вид. Привлекательнее здесь, конечно, не стало. Всё такая же паршивая еда и всё та же марка виски. Но без Дазая было всё равно не то. — Одасаку-у-у-у! Ода вскинул голову. С лестницы, широко улыбаясь и махая рукой, спустился Дазай: на лице прибавилось пластырей, появились новые бинты, но в общем и целом он был покалечен ровно настолько, насколько и помнил Ода. — Привет. Дазай завалился на соседний стул и совершенно обыденным, знакомым жестом заказал виски. Он всегда его заказывал, когда доводилось встретиться здесь, в Люпине. Сакуноске не знал, как так получается: им не нужно было договариваться или созваниваться, чтобы найти друг друга. Казалось, каждый день им предоставляет ровно столько факторов, чтобы в конце рабочего дня они, уставшие, приходили сюда, заказывали виски и ждали, пока придёт другой. Правда, Дазай никогда не пил. Смотрел на колотый лёд, пытаясь утопить его пальцем, но к выпивке не притрагивался. Вот и сегодня — первым делом попытался его утопить. Зачем Дазай так делает, Сакуноске не знал, но подозревал, что в этом тоже есть смысл. — Вижу, без меня ты совсем заскучал. — Дазай лукаво прищурился и поддел локтём в бок. В ответ Ода смог лишь невнятно промычать. Что и говорить, рядом с Дазаем всё становилась несколько… страннее. Быть может, ярче. Или душевнее. Но одно Одасаку знал наверняка: с Дазаем было хорошо. — Командировка затянулась? — как ни в чём не бывало спросил Сакуноске, отставляя стакан. — Угу, — мрачно откликнулись ему в ответ. — Случилась непредвиденная ситуация, и теперь босс мобилизует силы в Йокогаму. Не думаю, что конфликта удастся избежать, так что в скором времени мы окажемся в военном положении. — Голос Дазая был серьёзен — ни намёка на шутовство. Таким тоном он говорил крайне редко: на памяти Сакуноске, такое случалось всего пару раз — и последний, к слову, закончился командировкой в Саппоро. Дазай не делился подробностями отъезда, но то было и не нужно, ведь, в конце концов, они собирались не для того, чтобы обсуждать рабочие вопросы. Хотя порой весьма хотелось. Если Портовая мафия окажется в военном положении, город может потонуть в крови. Если бы не обстоятельства, Сакуноске даже не стал бы волноваться — ему уже доводилось воевать, однако же сейчас… — Ой, Одасаку, о чём задумался? — Дазай вновь ткнул его локтём под рёбра и поднял свой бокал. — Ну же, я вернулся, это надо отметить! Хозяин, крабов! Пожалуй, нет, Дазаю не нужно знать, что у его друга появился домашний, пусть пока и не прирученный тигр.

***

Подходя к двери своей квартиры, Ода внутренне подобрался. Случай с обращением мальца в огромного свирепого хищника заставил Сакуноске призадуматься и представить, что будет, если он или кто-то ещё (Ода не исключал вариант с ограблением) войдёт в квартиру, а там окажется уже обращённый эспер-оборотень. Голодный и злой. И, кажется, совершенно не гнушающийся человечины. Не то чтобы Оде было кого-то жалко — сами окажутся виноваты, — но он бы не хотел объяснять съёмщику, почему и кто устроил в квартире кровавую баню. Наконец собравшись с мыслями и выдохнув, Сакуноске медленно открыл дверь и вошёл вперёд. И он уже был там! Громадный зверь, свернувшись клубком и спрятав нос в сложенных лапах, лежал на его диване. Ода бы умилился: массивное тело хищника поместилось не полностью, и теперь задние лапы свисали на пол, — если бы не страх, засевший в горле. Хоть Ода и был наёмником, побывавшим во многих переделках, он оставался человеком, которому был ведом страх. Это ведь не задание по устранению, когда заведомо знаешь об опасности. Там всего лишь люди, которых Ода мог обезвредить и без способности. А здесь — хищник, который больше тебя раза в три, и ко всему прочему вы находитесь в закрытом пространстве. Да он даже подать голос не успеет, если зверь решит им поесть. Выскользнув из обуви, Сакуноске по стене стал передвигаться в направлении кухни. Ода понимал, что зверь может проснуться в любой момент. И даже то, что он шёл тихо, не могло помочь — зверь всё равно его заметил. Ода замер на месте, стараясь смотреть в жёлтые хищные глаза не мигая. Это не было похоже на первое обращение мальчонки: тогда ребёнок, захваченный в плен кошмаров прошлого, просто перекинулся. И это не продлилось больше нескольких секунд. Сейчас же ситуация изменилась. Сейчас в этих глазах не было и намёка на человечность. Зверь первый прервал зрительный контакт, широко зевнув (Оду передёрнуло от внушительности и остроты клыков) и закрыл глаза. Сакуноске боялся пошевелиться. Сегодня он не будет съеден? Его признали не как пищу? Зверь не голоден или настолько устал? На всякий случай выждав еще пару секунд, Сакуноске, к своему спокойствию, заключил, что тигр вновь уснул, и лишь тогда чуть слышно выдохнул. Он же мог теперь рассчитывать, что его не тронут? Не дожидаясь, пока зверь снова откроет глаза, Ода дошёл до кухни и поставил себе цель. Правда, она была почти невыполнимой. Мужчина даже подумывал использовать способность, но тут же подумал, что это глупая идея, хотя приготовление рисовой каши — это вам не овсянка. Вздохнув, Ода насыпал в дуршлаг рис и начал его промывать. В голове зазвучала джазовая мелодия, постоянно играющая в баре. И, засыпая промытый рис в кастрюлю с водой, Сакуноске не заметил, как начал тихо, едва слышно напевать под нос: — Keeps Georgia on my mind… Ода так сильно погрузился в свои мысли, что даже не сразу почувствовал, как кто-то дёргает его за рубашку…

***

Однажды Ацуши будто бы не случайно услышал, как доктор ругался с хозяином. Он говорил, что увеличивать дозу слишком опасно. Говорил — достаточно сурово, чтобы к нему можно было не прислушаться, — что маленькое тельце Накаджимы может не выдержать — и тогда последствия будут непоправимы. Ацуши мог лишь смутно догадываться, что именно имел в виду этот человек под «непоправимыми последствиями», но, когда доктор всё же входит в его комнату, Ацуши принимает это как должное: его измученное тело не способно противостоять тому, что с ним вновь готовы сотворить. Мужчина выглядит усохшим, уставшим. В его блёклых, невыразительных глазах читается какое-то бездумное и такое же, как и его глаза, невыразительное отчаяние. Ацуши искоса наблюдает, как доктор оставляет чемоданчик на небольшой тумбе и подходит к нему с уже наполненным шприцем. Это не больно, думает мальчик. Это совершенно не больно: после таких уколов не останется даже синяков — доктор всё делает аккуратно и безболезненно; но всё же Накаджима невольно замечает, как дрожат руки мужчины и как напряжены его плечи. Ацуши невольно поджимает губы. Впервые за долгое-долгое время становится… странно. Не страшно, и не хочется кричать, не хочется бежать дальше, лишь бы забыть об этом кошмаре, о вспотевших руках хозяина и его вожделеющем, преисполненном томной похоти взгляде. Становится просто всё равно. И ещё почему-то возникает смутная тревога за самого доктора. Что он имел в виду за «непоправимыми последствиями»? Но Ацуши не успевает даже рта открыть, не то что спросить: доктор лишь молча убирает шприц и спирт обратно в чемоданчик и поднимается с кровати, бросив на прощание какой-то нечитаемый, горький взгляд. Доктор никогда так не смотрел. И никогда от него нельзя было дождаться сочувствия. Но сейчас от одного этого взгляда Ацуши ощутил, как там, внутри, всё холодеет и замирает, а после — жгучее, болезненное возбуждение прошибает его тело словно насквозь, и хрупкие позвонки хрустят, когда Накаджима порывисто выгибается на кровати. Становится жарко. Во рту стремительно сохнет. Такого раньше не было, уверен Ацуши. Ему было больно, ему было горячо, да, и хотелось быстрее избавиться от этих ощущений — и никогда, никогда-никогда не испытывать их вновь; но сейчас что-то внутри отчаянно сопротивлялось, металось и бесилось, надеясь унять эти невыносимые, стыдливые ощущения. Пьяный морок в голове затуманивал рассудок. Ацуши едва успел понять, когда в комнату вошёл хозяин и усадил его на колени. В паху тяжелело, и между ног стало как никогда противно: что-то вязкое и тёплое марало бёдра, неприятно стягивая кожу, и Ацуши всхлипнул, в бессильной попытке избавиться от навязчивого ощущения прижимаясь к груди хозяина, неловко ёрзая на его коленях. — Хороший мальчик. — Прохладные губы коснулись пылающего уха, и Накаджима мелко дёрнулся, пытаясь уйти от прикосновения. Хозяин усмехнулся. Ему явно до сих пор импонировала эта лёгкая непокорность. Но на большее Ацуши не был способен. — Не хочешь себя приласкать? — понизив голос так, чтобы он был похож на тихий рокот, вновь спросил хозяин — и Ацуши почувствовал, как его вспотевшие от возбуждения пальцы грубо оглаживают ягодицы и словно невзначай, словно бы… игриво толкаются внутрь. Больно не было. Не было и неприятно. Лишь нечто дикое, голодное затрепетало где-то в груди, когда губы хозяина с пьянящей грубой похотью скользнули по шее, и горячий влажный язык мазнул по кадыку. Ацуши судорожно сглотнул и зажмурился так крепко, что под веками заплясали цветные круги. Хозяин обычно так не делал. Он не позволял себе заходить… настолько… Пальцы толкнулись глубже, настойчивее. Из горла невольно вырвался жалкий скулёж — и Ацуши подался назад, сжимая трясущимися ладонями напряжённые плечи хозяина. Значит, хозяин хотел этого? Хотел именно сегодня… дойти до конца? Именно поэтому доктор смотрел так сочувственно — потому что сегодня в наркотике было что-то иное?.. Но мысль об этом постоянно ускользала из мутного сознания, и все чувства, грязные постыдные чувства, были сосредоточены на неприятном ощущении между бёдер и на пальцах хозяина, там, сзади, не ласкающих, но растягивающих: между ягодиц становилось жарко и влажно, кожа начинала зудеть от этих действий… Ацуши хрипло выдохнул, уткнувшись лицом в плечо хозяина, цепляясь за его рубашку отчаянно — и невольно потираясь о его колено, судорожно елозя, скользя — вжимаясь так сильно, что напряжённые бёдра начало сводить от глухой боли в мышцах. — Сделай это сам. Голос хозяина прозвучал глухо, как из-под плотного одеяла. Ацуши услышал его не сразу — и не сразу понял, чего именно хочет его хозяин: разум туманился всё сильнее, и комната плыла перед глазами, готовая слиться в единое аляповатое пятно. Перестали волновать чужие прикосновения. Перестал волновать сгустившийся запах собственного пота и смазки — но какой-то другой, тонкий, солоноватый и совершено соблазнительный, щекотал обоняние. Его хотелось. Хотелось. Очень хотелось… сожрать.

***

Первые минуты, показавшиеся Ацуши вечностью, были страшными и мерзкими. Он до сих пор боялся снова увидеть, как перед лицом встаёт перекошенная физиономия второго хозяина. А значит — новые пытки, новая порция жара во всём тебе и еще больше боли. Ацуши Накаджима устал кормить себя ложными надеждами. Он не хотел опять попасться на эту удочку. Хотя запах варящаяся каши показался одурманивающе-вкусным. Но организм взял своё. В голове настойчиво пульсировало желание, и желудок скрутило тупой, но гложущей болью: надо хоть что-то поесть. С мыслью, что он обязательно об этом пожалеет, Ацуши открыл глаза. И встретился с маленьким паучком, ползущим по белому потолку. Накаджима, не веря тому, что видит, повернул голову в сторону. Там, где, кажется, была кухня, стоял незнакомый ему мужчина. Из-за света, льющегося из небольшого, пусть и завешанного тюлем окошка, Ацуши не мог описать этого человека. Но Накаджима мог сказать точно: его волосы в этом свете были похожи на огонь — такой же яркий, но не обжигающий, а согревающий. Аккуратно соскользнув с дивана, Ацуши маленькими шажками двинулся в направлении кухни. Он был в квартире. Самой обычной, которую Накаджима однажды видел в книжках с картинками. Маленькая, с минимальным, даже скудным набором мебели, но по-своему уютная, наполненная запахом домашней еды и чистоты. Ацуши даже предположить не мог, что настоящие квартиры бывают именно такими. Сделав последний шаг, он остановился. Мужчина, явно не услышавший его, продолжал что-то готовить. А Накаджима просто стоял и не знал, что делать дальше. Все взрослые, с которыми он разговаривал, были странными. А вдруг он мог оказаться таким же? Вдруг он тоже разобьёт надежды Ацуши на кусочки? Собрав все свои жалкие силы, Накаджима дрожащей рукой коснулся края мужской рубашки и легонько дёрнул её. Мужчина вздрогнул и обернулся. Из-за света его лица не было видно, но это не помешало Ацуши сказать то, о чём всегда говорила та милая горничная первого хозяина. Единственное слово, которое он помнил лучше всего: — С-Спасибо…

***

Живот скрутило резким, пронзительным спазмом — и Ацуши упал, сдирая на коленях кожу и обессиленно рыча от назойливого ощущения пустоты в желудке. Кормушка — не тарелка даже и не миска — стояла в поле зрения, но так, чтобы никто не мог до неё дотянуться. А даже если и мог — тут же получал плетью по ладоням. Тщетные же попытки утолить голод остатками пищи с прошлой недели приравнивались к непослушанию и жестоко карались. Те, кто ещё не утратил способность мыслить, иногда могли утащить кусок-другой себе в клетку, или под жёсткий матрац, или спрятать где-нибудь в щели в полу, но не более того. Воспользоваться этими запасами им всё равно не давали. «Животные должны быть послушными», — так говорил хозяин. Ацуши невольно сглотнул — и слюна иссушенным колючим комом тяжело скатилась по горлу. Помимо прочего хотелось пить. Жажда мучила его вторые сутки — и ещё сутки оставались впереди. Миска с водой, которую хозяин поставил рядом с его клеткой, так и валялась перевёрнутой, и выплеснувшаяся вода успела испариться, оставив после себя влажный расплывчатый след. Ацуши смотрел на него не мигая, тяжело дыша раскрытым ртом и высунув тёплый сухой язык. Пить. Ужасно хочется пить. Если там осталась хоть капля влаги, он ведь сможет утолить эту жажду? Ему ведь станет хоть немного легче? Он ведь… Зверь внутри него среагировал быстрее, чем мальчишка решился: рывком бросился вперёд, толкая клетку ближе к влажному пятну — и припал ртом к влаге, пытаясь языком зацепить хотя бы каплю, чтобы хоть немного унять жжение в сухом горле. Рядом раздался щелчок. Хлёсткая боль обожгла позвонки — и Ацуши крикливо взвыл, вскинулся, натягивая цепь ошейника до удушья. Нога в тяжёлом сапоге опустилась на лицо, придавливая голову к полу, силясь или раздробить её, или расплющить. Ацуши судорожно сглотнул. Он опять нарушил правило? Опять повёл себя неправильно? Что он сделал не так? Ведь… ведь ему всего лишь требуется немного воды. Совсем-совсем немного. У него больше нет сил терпеть эту жажду. — А мне говорили, что тигры легко поддаются дрессировке. — Хозяин говорил медленно, растягивая некоторые слова — и голос его звучал высоко и пронзительно, тонкими иглами вколачиваясь прямо в мозг. Ацуши дёрнулся под чужой ногой, но лицо придавили сильнее, грозясь сломать челюсть. — Мне сказали, что прошлый хозяин хвалил тебя. — Мужчина поднял ногу и опустился перед лицом Накаджимы на колени. Его тонкие костлявые руки, обтянутые бледной, тончайшей и такой аппетитной кожей коснулись щёк Ацуши, потрепали всклоченные сальные слипшиеся волосы. Хозяин делал это медленно, словно даже нарочито нежно, и мальчишка повернул голову, вжимаясь носом в холодный пол. От этих прикосновений сразу сделалось мерзко. Именно так, мнимо ласково, ублажал его прежний хозяин — а потом брал всё, что хотел, не скупясь на развратные, пошлые прикосновения, после которых хотелось содрать с себя кожу железной мочалкой, лишь бы избавиться даже о воспоминаниях о них. — Может, мне воспитывать тебя по-другому? Тонкие пальцы сжались на его волосах и дёрнули вверх, заставляя поднять голову. Ошейник сильнее перетянул горло. Ацуши почувствовал, как от нехватки воздуха начинает кружиться голова. На крик же сил уже не осталось. — Знаешь, просто я не хочу, чтобы ты мне тоже перегрыз глотку. Понимаешь? — Хозяин смотрел ему в глаза, смотрел пристально, оглаживая пальцем вспухшее покрасневшее веко — и сильнее сжимал волосы, заставляя изворачиваться, силясь избавиться от тупой ноющей боли. Лучше бы ему сняли скальп. И выдавили глаза. Лишили чувства голода и жажды. Уняли чувствительность к запахам: впитавшиеся, даже въевшийся в пол и стены запах мочи до сих пор выворачивал наизнанку. Ацуши обессиленно хрипнул и закатил глаза. Сжавший горло ошейник больше не позволял дышать — но стоило лишь перед глазами помутнеть, хозяин отпустил волосы. Цепь звякнула. Широко открыв рот — так, что уголки губ болезненно свело, — Ацуши жадно глотнул спёртый удушливый воздух. — Впрочем, знаешь, я бы тебя опробовал. Говорят, тигры выносливые. — На его лице промелькнула холодная, жёсткая усмешка, и хозяин наконец поднялся с колен. — Завтра ты получишь воду. Постарайся не сдохнуть: будет печально лишиться такого экспоната, как ты, маленький тигр. Ацуши закрыл глаза, прислушиваясь, как захлопнулась дверь в подвал — и как в соседней комнате поднялся раздражающий гвалт из звенящих цепей и голодных, обезумевших завываний. «Животные должны быть послушными». Едва слышно всхлипнув и сжавшись в комок на пропахшем плесенью матраце, Ацуши слушал, как звери-дети, одичавшие, потерянные и прирученные к клеткам животные-сироты надрываются в бессильном агонизирующем плаче. Скрежетали истерично цепи. Ацуши знал, что там, в другой комнате, выставили полную миску с едой, и эти дети сражаются за пищу, грызут друг другу глотки, вырывают из пастей-ртов друг друга съестные куски. За стеной раздался чей-то пронзительный визг. Ацуши закрыл уши руками. К чёрту еду. К чёрту воду. Лучше будет просто умереть.

***

Ещё никогда он, наёмник со стажем, так не промахивался. С какого момента Ода так расслабился? Или наоборот — когда в последний раз не выдыхал с облегчением, словно всё обошлось? Одасаку был ошеломлён ясными чудными глазами ребёнка, в которых плескалась благодарность и страх. А ещё голосом. Совсем тихим, хриплым и слабым. Казалось, что еще немного — и этот голос пропадёт. Успокоившись и взяв себя в руки, Ода спокойно произнёс: — Не бери в голову. Каша скоро будет готова. Дождавшись, когда ребёнок робко и немного заторможенно кивнёт и вернётся на диван, Сакуноске развернулся к плите и попытался не удариться лицом о шкаф. Что это за фраза верной жёнушки? Разве так говорят взрослые мужчины? Разве они, прошедшие огонь, воду и тысячу битв, могут так реагировать на слова найдёныша? Да, без сомнений, он ждал, когда же в необычных глазах появится проблеск разума. Изо дня в день Ода наблюдал и пытался достучаться. И он был ошеломлён, что всё случилось вот так просто. После стольких царапин, испорченной мебели, изорванной одежды и потрепанных нервов. Разве это может произойти так просто? Без всяких спецэффектов и взрывов на заднем фоне? Или жизнь в очередной раз напоминает, что это не чёртово кино? Опомниться Оде дала согнутая ложка в руках. Она дала трещину и грозила переломиться полностью. А значит Одасаку мог передать привет разодранной коже и ещё больше испуганному мальцу. «Он тут ни при чём». Это простое предложение превратилось в мантру, точно кровопускание, выводящее из организма весь негатив. Так, вдох-выдох. Он взрослый мужчина и способен держать себя в узде. Он не будет вымещать злость и неоправданные ожидания на парне, который наконец стал проявлять признаки адекватного человеческого разума, а не животных инстинктов. А еще он точно успеет добавить воды в кашу. Что, собственно, и получилось. В этот раз наконец-то удалось что-то приготовить, и оно не подгорело. День чудес сегодня, что ли? Положив горячую массу в миску, Одасаку направился к дивану. И, чёрт возьми, до чего же неловко. Даже с боссом Портовой мафии не было так неловко, как с малолетним пацаном, сидящим по левую руку от него. — Я Ода, — только и сказал Сакуноске, протягивая миску с кашей. Зверёнок вздрогнул, чуть скосил глаза и несмело протянул тонкие руки. Стоило их пальцам чуть коснуться друг друга, тот отдёрнул свои, сильнее вжавшись в угол дивана. «А я уже думал, что он отошёл. Конечно, держи карман шире». Тишина изрядно надоела, и Сакуноске решил включить телевизор. Насколько он помнил, парню понравились мультфильмы. Если он в своём зверином состоянии так на них реагировал, то, может, в человеческом ещё чуть-чуть оттает? — А-Ацуши, — несмело, тихо-тихо произнёс мальчишка минут через пять. С полным ртом горячей рисовой каши, которая так и норовила вернуться в миску. Сакуноске мысленно выдохнул. Что ж, похоже, им есть куда идти. — Ешь спокойно. Твою еду никто не отнимет.

***

27-й день. Девятый месяц.       Мальцу Ацуши точно понравились мультики. Он всё ещё шугается резких звуков, но хочется верить, что скоро это пройдёт.       Сегодня получилось приготовить никудзяга. Ничего не спалил. Еще раз убедился, что мелкому нужно есть больше мяса: больше похож на анатомическое пособие, чем на ребёнка. 30-й день. Девятый месяц.       Он поинтересовался, не хочу ли я посмотреть мультики вместе с ним. Это, можно сказать, первые слова после «спасибо».       Не знаю почему, но я счастлив. Неужели старею? парой часов позднее       Ацуши заснул под концовку «Таинственного исчезновения». Пару раз он порывался вскочить с дивана и ринуться на помощь главной героине. И при каждом появлении старухи он хотел спрятаться за диван.       Боюсь представить, что будет, когда он узнает о существовании ужасов. 32-й день. Девятый месяц.       Ради интереса включил ему инструментальную музыку из интернета. Ацуши понравилось настолько, что он заснул.       А потом обратился тигром и тихо зарычал.       Я даже не знаю, как это понимать.