Взгляд со стороны

Джинкс уже битый час смотрит в потолок не смыкая глаз. Последний день мелькает, как в калейдоскопе: вот она ещё дома, бурчит над тарелкой жидкого безвкусного супа; а вот уже небеса озаряются всеми цветами красного и оранжевого, и комнату наполняет вонючий тёмно-зелёный дым. Она переворачивается на другой бок и смотрит в окно. Сейчас тихо. Здесь тихо. Около неё около двух десятков таких же детей, как и она, эвакуированных из чрезвычайной ситуации. Девочка вздыхает и вспоминает дальше. После дыма и тяжёлого кашля Джинкс помнит, как сильные руки матери схватили её за бок и выволокли во двор. Дыма здесь не было, но после каждого взрыва дрожали стёкла и сыпалась штукатурка. Слышны были крики и кашель, глаза слезились, а рот был полон цветной пены от отравы. «Мне страшно, мам», — бормотала Джинкс, крепче хватаясь за руки, прижимаясь лицом. Дальше бесконечные часы бега по закоулкам Зауна, крики и паника на улицах, люди без чувств, опьянённые ядовитым газом, и битые стёкла, много стёкол. И, конечно же, ярко-алые небеса, перерезаемые длинными оранжевыми полосами. Будто след от самолётов. Словно с картинок в книге сказок. С небес пыль сыпалась ей на голову, от чего её макушка переливалась зелёным и розовым. Лицо матери хорошо запало ей в память: очерченное, большеглазое, улыбчивое, в момент терракта оно было перемазано сажей и изумрудной пылью, а на губах не было и тени улыбки. «Что с папой?» — задала бессмысленный вопрос Джинкс, чтобы хоть немного разрядить обстановку. Мать продолжала её вести улицами к месту эвакуации, чтобы спасти дочь. «Не знаю, милая», — бросила мама в ответ, пытаясь перекричать толпу. Им приходилось пробиваться через таких же обычных людей из Зауна, которые пытались спрятаться от смерти. Джинкс ударяли, быть может, не специально. Пинки приходились и на мать, но та стойко выдерживала всё. Глаза женщины светились решительностью и страхом. На лицо Джинкс упал отсвет луны: красные тучи начали рассеиваться. Пока что всё поутихло, но спать не представлялось возможным. В комнате, тучно напичканной жёсткими кроватями, не спал почти никто. В царившей тишине не было слышно ни вздоха, ни шелеста дешёвых одеял, но в голове у Джинкс по-прежнему бились стёкла и кричали люди. Дальше она помнит автобус. Это была древняя развалюха в облезлой красной краске, и в неё погружали исключительно детей. Мать бойко проталкивалась через толпу, дабы спасти дочь. К окнам транспорта прижимались дети, по щекам многих текли слёзы, все были измазаны и оборванны. Точно заунские. «Пожалуйста, пропустите», — перекрикивала она общий гомон. На её лице отпечаталось отчаяние и ужас, Джинкс чувствовала это и не могла смириться с мыслью, что это происходит с ней на самом деле. В автобус ей помогал подниматься совсем молодой юноша, чёрные волосы вихрем лежали на голове, чёрные глаза блестели от слёз, а перчатки, которыми он поднял её через шатающиеся ступеньками, были чёрными от мазута и пахли нафталином. Нижняя часть его лица была спрятана за маской, из-под которой послышался приглушённый хриплый голос. «Всё будет хорошо, кроха», — грустно сверкая глазами сказал он, и, сняв перчатку, утёр лоб. Всё, что ниже локтя, было хитрым переплетением хекстека и проводов, и двигалась рука непринуждённо, как настоящая, и Джинкс, рассматривая её, упустила момент, когда мать потерялась в толпе. Она рванула обратно к дверям, но юноша удержал её. «Юная леди, тормозите, — с тревогой, дрожащей в голосе, сказал он. — Я тоже расстался с семьёй, но, уверяю тебя, всё будет в порядке». Теперь Джинкс смотрела на него с лёгким отвращением и пренебрежительностью. Аккуратен, статен, чист, если не считать припорошенную зелёным голову, весь из себя богат и прекрасен. «Что за выскочка», — подумала девочка, злостно впиваясь в равнодушные глаза. «Тебе же проплатили место. Ты из пилтоверских». Юноша сжал губы. В его лице промелькнуло раздражение, но спустя секунды оно вновь сменилось грустным спокойствием. «На твоём месте могла быть моя мать», — сгоряча продолжила Джинкс. В его глазах вспыхнул грозный огонь. Девочка прикусила язык. Парень не выглядел злым или рассерженным, но в его взгляде были такие нечеловеческие усталость и тоска, что девочке стало жаль. «А на твоём — моя». Автобус тронулся. Джинкс вновь перевернулась в своей постели. Образ юноши впился в память: яркий, с хекстековой рукой, зачёсанной наверх волной густых волос. Как он оказался в Зауне, почему помогал сажать детей, откуда у него такая рука? Пока Джинкс думала о новом знакомом, небеса прорезала далёкая розовая вспышка и медленно угасла за окном. Тишина рассеялась на секунды. Некоторые подняли головы, смотря в окно, многие испугано вскрикнули. Самые маленькие проснулись и заплакали. Девочка сжимала ткань выданной ей мешковатой футболки, через ткань ощущая собственное бешеное сердцебиение. Пилтоверцы и пальцем не пошевелили, чтобы остановить терракт. Джинкс закрыла глаза. Образы обвалившегося Зауна предстал перед взором. Сотни искалеченных, десятки погибших… Кому может понадобится взрывать такой бедный район? Джинкс шумно втянула воздух. Её одолевали тяжёлые мысли. Автобус ехал более полутора часа, и всё это время продолжались взрывы. Транспорт подпрыгивал, но Джинкс, сдавленная детьми со всех сторон, не падала. Юноша стоял подле водителя, редко давая наставления. «Мы едем в Пилтовер», — догадалась Джинкс, выглядывая в окно. До этого она была там всего раз, и он запомнился ей как огромный, впечатляющий город с высокими белыми башнями, красивыми людьми и цветными витражами. Это было похоже на шоковую терапию: вот её родной район, Заун, во всей своей ужасности, повсюду лишь облезлые стены, колючие взгляды прохожих и привычный запах, сжигающий внутренности; а вот Пилтовер — столбы и шпили летят в небеса, и конца им не видно, женщины в роскошных шляпках и мужчины в деловых костюмах, снующая полиция… «Закон и порядок», — одними губами шепнула Джинкс, и парень наклонился к ней. «Повтори». «Не обращай внимания», — гордо ответила девчушка. Автобус притормозил возле большого старинного дома, но тем не менее он выглядел неплохо. Три этажа из кирпича, покрытого перламутрово-белой краской, высокие окна бойницы и красивое крыльцо выглядели благородно, но не слишком вычурно. «Это мой дом, — подавая руку на выходе, сказал ей юноша. — Кем бы я не был, пилтоверцем или заунцем, я должен оставаться человеком». «Как тебя зовут?» — вполоборота кинула увлекаемая в толпу Джинкс за спину, надеясь, что хекстековый парень её услышит. «Я Виктор», — крикнул он своим скрежещущим голосом робота. Джинкс кивнула, пробормотала слова благодарности и отправилась вслед за всеми остальными детьми. Дальше — череда событий. Грузовики с бельём и кроватями, мытьё, ужин и вот, она уже в кровати, сытая и пригретая, но страх не покидает её. «Ненавижу Пилтовер», — промелькнуло в её голове. Она сама испугалась своим мыслям, чувство несправедливости обратилось жгучей ненавистью. Джинкс всерьёз захотела взорвать Пилтовер, разнести всё по кирпичику, разрисовать небо разными химикатами — всё ради удовлетворения своего резкого порыва. Девочка сжала футболку в области сердца. Только сейчас она заметила, насколько там, в груди, непривычно пусто. Она сбросила одеяло и мелким шагом отправилась к выходу. На неё поворачивали головы, но никто не задал ни одного вопроса. Няня же, по иронии судьбы, дремала в раскладном кресле. «Виктор, вот кого я должна найти первым делом, — решила Джинкс, распахивая высокую изящную дверь. — Он единственный, кому я расскажу, что собираюсь сделать, а если он попробует меня остановить, подорву и его!» Петляющую коридорами Джинкс ни на секунду не покидала решительность. Через шесть дней она узнает, что её родители погибли в тот злополучный день от химических ожогов.