Взгляд со стороны

Джин прячет пистолет в кобуру и подходит к Соне. У неё на щеках следы слёз — горькое поражение в затянувшейся битве. Ей сейчас не до Джина: она пересчитывает собственные ошибки за игру, но финальная драка стала решающей, а Сона в ней не поучаствовала. Серая пыль клубится над ней, забрызган разбитый камень кровью. Осколки Нексуса застилают пространство базы: сверху это сильно напоминает звёздную карту. Нетронутыми остаются лишь стены-ограждения с высеченными на них сценами прошлых боёв. Вот Дариус заносит топор над парирующей Фиорой, а тут Шая в прыжке уклоняется от выстрела Кейтлин. Здесь Жанна устраивает ураган. Это изображение всегда нравилось Соне. У повелительницы ветров лицо на камне выражало стойкую уверенность, твёрдую решимость. То, чего не хватало именно музыкантше. Теперь, сидя возле обломков красного Нексуса, Сона ловит обиженно-раздражённые взгляды от союзников, но и те слишком устали для ругани. Обе команды расходятся восвояси, а на недавнем поле битвы остаются лишь двое — гордый и самодовольный Джин, снизу вверх взирающий на сидящую у осколков разочарованную и разбитую Сону. Жёлто-голубые пряди лежат под его сапогами, край платья ободран и покрыт вязким зелёным желе, на левой руке ожог во всю длину, но Сона даже не подаёт каких-либо признаков заинтересованности в собственном внешнем виде: магия в любом случае всё исправит, стоит ей только захотеть убраться отсюда. Джину явно скучно, но немного любопытно: Сона впервые выглядит настолько обеспокоенной собственным поражением. Не сказать, что для Джина эта игра была лёгкой, но изморозь на белой одежде не видна, да и следы от дротиков затерялись в складках ткани. Хада рад победе меньше, чем тоске Соны. Он не борется с желанием подать ей руку или одобряюще потрепать за волосы, отнюдь, он ищет слова-патроны в голове. Находя парочку, он почти наслаждается мысленным диалогом. Ох, как прелестно в таких «разговорах» лицо немой Соны, бедной, немощной, слабой… Сона чувствует его злорадство, она почти вязнет в нём. Собственные руки не слушаются, когда она тихо начинает наигрывать мелодию, пришедшую на ум. Левая рука болит и немного сбивается с ритма, но в целом не портит мелодии. Музыкантше сейчас всё равно, слушает ли Джин, она играет для себя. Это её успокаивает. Сона чувствует себя увереннее. — Фальшивишь, — бросает небрежно Джин. Его голос предательски хрипит (наверняка, от того удачного сюрикена, брошенного Зедом), он тянется пальцами к трахее и потирает её. — В целом неплохо. Сона поднимает голову и морщит нос от боли: волосы натягиваются, и Джин отпускает их. — Что за эмоция? — Хада закрывает глаза и вслушивается. — Ах, да. Ты же не ответишь. Девушка цокает, и руки опускаются с инструмента. Она падает назад, заваливаясь на чужие ноги. Джин беззвучно вздыхает: подобное самовольничество его раздражает. Он отходит, и голова Соны ударяется об камень. — Не ищи у меня сострадания. Я раб твоего лица и твоего тела, а не музыки. Он чувствует вскипающее у его ног негодование. Сона приподнимается сначала на локтях (и даже не морщится от боли в руке), а потом через силу поднимается в полный рост. «На Полях Правосудия мёртвая тишина», — подмечает Джин. — Что ж, ты смогла встать чтобы что? — Задаёт вопрос в пустоту Джин и разводит руки. В его сердце совсем нет страха, несмотря на то, что в руках Соны сильное магическое оружие. Её лицо в розовых маленьких пятнах, видимо, Энни смогла зацепить в бою не только руку. Хада подмечает, что она держится очень хорошо для подбитого саппорта. «Гордая девочка», — мелькает в голове избитая фраза, словно из сопливого романа. Джин ненавидит сопливые романы. Лицо Соны искривляется, между бровей ложится морщина, плечи сутулятся от боли. Ей бы убраться и позволить своему телу отдохнуть, но она хочет отомстить ему. — И будут стоять они… Пока не упадут, — сам себя раздражённо передразнивает Джин. Молчание и бездействие Соны вводило его в раздражение и будоражило его затихшую совесть. Странно, но её раны и ожоги подчёркивали её естественную красоту. У мужчины перехватывает дыхание: как он раньше не заметил! О, эта прекрасная бледность, чарующая изнеможённость, завораживающая усталость! Она бы прекрасно смотрелась в его руках как единственная и неповторимая женщина Хады Джина, его опора, его софит, освещающий его на сцене! Она бы подчеркнула его стать и гордость своей ущербностью! — Ты сейчас прекрасна, как никогда, — в порыве выкрикивает Джин и делает шаг ей навстречу. Сона, вопреки влюблённости в его голосе, отшатывается. Пальцы сосредоточенно замирают над этуалем, во взгляде — чистый вызов. Джин читает это в её глазах, и уверенность девушки его веселит. Слова любви напугали и озадачили Сону. Мелкие осколки Нексуса остались в её волосах и теперь блестят в лучах солнца, словно божественный знак, превосходящая сила. Джин сосредотачивается на её руках и выражении лица, упуская это. — Неужели тебя не засыпали такими выражениями, ласкающими слух, что подобная банальщина тебя настолько впечатлила? Великая Сона, — повышает он голос, будто объявляет что-то важное, стоя на сцене, — лучшая музыкантша нашего времени и её волшебный инструмент сегодня удивят вас… Джин не успевает договорить, в агонии падая на землю. Сона нарушила правила, Сона атаковала вне битвы. Синий свет блестит на его костюме, руки девушки объяты магией. Хада кричит, зажимая руками уши. Получив полновесный удар, более не сдерживаемый защитой Полей Правосудия, Джин понимает, что подошёл к своей тайной и болезненной мечте слишком близко. Он сорвал с Соны маску. «Вот держи, Джин, ты так мечтал её получить, так забирай, пусть это будет самым поучительным уроком в твоей жизни». «Что же ты не встаёшь, Джин, не злорадствуешь, мол, справился, что же ты бездействуешь?» «Ты всего лишь показушник, Джин, неспособный, завидующий моей силе, ты идиот, ты хоть знаешь, каково моё могущество?» Конечно, Сона ничего подобного не думала. Старалась не думать вообще. Это были фантазии Джина, извращённые, больные, как он себе представлял её искусство на самом деле. Сколько он лежит — секунду или несколько минут, — он не знает. Боль постепенно утихает, но он по-прежнему ничего не слышит. «А есть ли тут то, что я мог бы услышать?» Сона присаживается на колени и медленно переворачивает Джина на спину. Мужчина не сопротивляется и продолжает шумно дышать, придерживая уши. Сона тянется к его лицу и, не торопясь, словно наслаждаясь, снимает него маску. Она бережно откладывает её в сторону, нежно, словно младенца, и убирает его руки от ушей. Кровавые потёки заливают землю под ними. Вначале она смотрит на его зажмуренный глаз, а лишь потом снимает чёрную ткань с его лица. С её губ срывается полувздох: лицо Джина всё в запёкшейся крови, переполнено мукой, правый глаз перечёркнут шрамом, но тем не менее, оно вызывает у Соны чувство… Злорадства? Незримый таймер истекает, и их выкидывает в зал для тренировок. *** Соне знатно влетело, и она получила нешуточный выговор: ещё одно похожее происшествие — и она покинет Поля Правосудия и Демасию в том числе. Она станет изгнанником без чести, дома и семьи и прочее в этом духе, но в целом конфликт замяли. Всё же подобное происходило довольно часто, правда, зачастую подле оказывались третьи лица, спешившие разнять драчунов. Вспомнить хоть недавнюю потасовку Гарена и Дариуса: это вообще не редкость. К счастью, Насус смог оттащить их друг от друга до того, как они серьёзно покалечились. Джин быстро исцелился, слух вернулся к нему, будто ничего и не происходило, но воспоминание осталось свежим и болящим, будто рана от ржавого ножа. Одна мысль о том, на какое великое зло способна Сона, какой садист живёт внутри её хрупкого тела, возбуждала его ум. Он мечтал, он жаждал увидеть её вновь: он засыпал с её именем на губах и просыпался от сна, в котором она атакует его вне боя. Фанатизм Джина захлестнул мужчину с головой, он уже бредил Соной, он желал повторения происшествия. Часто Джин смотрел воспалёнными глазами в темноту, прижимая пальцы к ушам: а не приснилось ли ему это? Он приходит в её дом спустя неделю после того, как о происшествии все забывают. Он стучит в дверь и вручает ей букет из полевых маргариток, слово в знак примирения и дружбы, но Сона скорее удивлена его выбором, нежели польщена. Он проходит вглубь красивой и ухоженной гостиной, усаживается в кресло, скрестив ноги, и смотрит, как хозяйка присаживается напротив. Сначала он осматривает убранство дома, избегая встречи глазами с Соной. Маска неторопливо поворачивается на искусные занавески ручной работы из тонкого шёлка, потом на дверь, ведущую в спальню, на открытый шкаф, переполненный фарфоровой белой и голубой посудой, на обеденный стол, на библиотеку, заставленную книгами. Тут его взгляд замирает: на полке нет ни одного сопливого романа. У Соны много книг про музыку, само собой, учёные философские труды и отдельная полка книг про космос и его обитателей. Джин ловит себя на приятном удивлении. Он смотрит на Сону, и его пересохшие губы медленно размыкаются, неохотно, будто молчание дорого стоит: — Все прочитала? Сона кивает. Хада рассматривает её: пухлые губы подведены светлой помадой, щёки покрыты лёгким искусственным румянцем. Ногти блестят от лака, волосы собраны и зализаны в два идеальных хвоста. Резко Сона поворачивается всем телом и берёт с полки позади себя блокнот и карандаш. «Ты хочешь чего-нибудь?» Её губы растягиваются в почти тёплой улыбке, но скорее это расчётливая вежливость. — Чай. Любой. Сона кивает и подзывает служанку, суетящуюся в другой комнате. Пальцы девушки складываются в быстрые фигуры, и женщина, кивнув, удаляется. — Это всё, — Джин обводит сервизы и общее достойное убранство комнаты рукой, — подарки? Девушка осматривает всё и вновь берётся за блокнот: «Всё, кроме книг». — И ты живёшь одна? «Мачеха нередко навещает меня, но на ночь не остаётся, ровно как и служанка». Воцаряется молчание. Суета на кухне умолкает так же подозрительно, через закрытые окна не льётся звуков осенней суеты, а последнее, что остаётся, — лишь тиканье часов, подаренных на День Рождения от Люкс. Джин начинает считать их удары из-за неловкости ситуации. Приносят чай. Только сейчас Джин понимает, что ему нужно снять маску для того, чтобы его выпить, и он делает вид, что факт этого его совсем не смущает. Пока чай горячий, он продолжает буравить Сону взглядом, что, судя по всему, ей приносит садистское удовольствие. «Зачем ты пришёл?» — выводит Сона своим витиеватым почерком на листе. Хада не торопится отвечать. Мысли в голове роятся, как стая мух, слова не идут с языка. Между их креслами примерно четыре метра. Расстояние кажется ему слишком огромным. Он встаёт со своего места и вальяжно садится ей подле коленей. Сона не удивлена, скорее её переполняет удовлетворённая расслабленность. Её ладонь ложится на чужое плечо, но долго там не лежит: Джин снимает маску и целует женские пальцы. Он оборачивается и поднимается поцелуями выше, почти до локтя, когда останавливается и открывает единственный глаз — он тёмный, радужку почти не отличишь от зрачка, длинные ресницы обрамляют веки. Хада выглядит покорным, ему на лоб спадают чёрные вьющиеся не слишком длинные пряди волос. Сона ласково свободной рукой смахивает их и улыбается, её улыбка — насмешка победителя над проигравшим. Джин готов поспорить, что на кону стояли не только его рука и сердце, но и его разум, мастерство и виртуозность. Её рука вновь тянется за блокнотом. «Ты страсти этой жалкий раб?» — Насмехаются над ним слова и прищуренные глаза Соны. Хада недовольно поджимает губы и поднимается в полный рост. Девушка сидит в кресле ровно, плотно вжавшись в спинку, но её тело выглядит расслабленным. Подле подлокотника, на журнальном столике, дышит жаром чай. Пар — единственное, что движется в комнате, тиканье часов — единственное, что наполняет помещение звуком. — Дурная девчонка, — в сердцах кидает Джин. — Ты первая, кто удостоился чести быть любимой мной, чтобы передразнивать меня? Сона улыбается. Её взгляд, туманный и неестественный, манит Хаду. Он берётся руками за подлокотники, нависая над ней. Женские руки обвивают его шею, закапываются в волосы и притягивают ближе, но лишь до того, чтобы Джин смог уловить дурманный запах вина. Мужчина закрывает глаз и вдыхает глубже, но осознание приходит поздно, нерешительно: её развязность вызвана именно алкоголем. — Позволяешь себе шалости, пока никто не видит? Джин снова садится к ней в ноги и ласково утыкается прямым и чуть великоватым носом в её колено. Он впервые слышит странный смех немого человека. Немного кашляющий, неловкий, нескладный — Джин чувствует себя так, будто на его плечи возложили ребёнка, который совсем не понимает ничего в этой жизни. В конце концов, как же можно так отвратительно смеяться? — Закрой свой рот! — Мужчина достаёт Шёпот из кобуры, скрытой под удлинённой одеждой. — Не насилуй этим кошмаром мой слух! Впрочем, пистолет на неё он не направляет. Он даже не отнимает голову от её ног. Сона замолкает и замирает, оскорблённая и униженная, злая, разочарованная. Девушка поднимается и открывает входную дверь, мягко указывая рукой: ей всё равно на пистолет и безумие мужчины. Ей хочется, чтобы он ушёл. — Невежливо прогонять меня, когда я ещё не выпил свой чай. Джин улыбается, аккуратно усаживаясь в своё собственное кресло. Хекстековая рука ложится на колени, а своей собственной он берёт чашку и делает глоток. Сона возвращается и записывает: «Я буду в своём кабинете. Скажешь, когда будешь уходить». Пока Джин сидит в гостиной, Сона сокрушённо падает на кровать, поставив локти на ноги и оперевшись лицом об кисти. Ей было больно от его слов, ещё больнее, что она не могла ответить ему тем же. Её кабинет был и спальней одновременно. Широкая кровать занимала половину комнаты, стол, стойка для этуаля и стул — ещё треть. Комната была довольно пустой: над кроватью висел портрет мачехи и маленькой Соны — тут ей нет и одиннадцати. Так же есть вторая дверь, она ведёт в гардероб. Сона могла бы похвастать большим количеством нарядов, но подруг в Демасии, кроме Люкс, она так и не нашла. Также под матрасом она прятала сумму денег на случай ограбления, чтобы не остаться ни с чем — предусмотрительность Соны была оправдана ростом преступности в Демасии. Через пару минут дверь приоткрывается. Джин заходит, протягивая девушке забытый чай. Он разворачивает стул и садится на него, глядя на девушку через прорези в маске — теперь он вновь спрятан под ней. — Ты же не хочешь, чтобы я уходил. Сона качает головой и поднимает свои большие синие глаза на него. В её взгляде лучится отчаянье и надежда. Джин понимает без слов — чашка отправляется на стол, замок на двери щёлкает. Джин мастерски справляется со всем без запинок. Мужчина преклоняется перед Соной на колени, берёт одну ладонь, чтобы нечаянно не причинить боль хекстеком с его чрезмерной силой, и кладёт себе на маску. Теперь Сона снимает её сама, медленно, измученно. Джин предстаёт перед ней таким естественным и обычным, любящим мужчиной, потерявшим руку и глаз: его губы, розовые от горячего чая, трогает улыбка, дыхания не слышно, щёки гладкие, без следов щетины, чистые волосы ложатся на уши. Джин пересаживается на одно колено, чтобы они смогли поцеловаться — без излишней страсти, нежно и заботливо, как и положено целоваться впервые. Он обнимает её за талию, а Сона зарывается рукой в волосы на затылке. Ласка охватывает их, и они обнимают друг друга, будто подростки, напуганные первой любовью. Музыкантша утыкается в чужую шею. Губами чувствует её твёрдость, натянутость и напряжённость мышц, а Хада нюхает волосы, приятные, шелковистые, пахнущие парфюмом. Его рука тянется, чтобы развязать такие длинные хвосты, и волосы рассыпаются по женским оголённым плечам. — Моя Богиня, — утыкается ей в запястье Джин, шепча своё благословение в вены, — моё искупление, жизнь моя… Сона рукой тянется к своим губам, проводит по мягкой коже, по размазанному блеску. Ощущение странное, приятное, облегчающее душу и голову — все мысли испарились. Лишь Джин, тихо дышащий в её ладонь и его колено, прижатое к ступне, наполняли её сонной удовлетворённостью. Она, конечно, знает, что сейчас Джин такой, но его настрой может резко перемениться — может, он прямо сейчас достанет Шёпот и застрелит её. Наваждение слегка пугает музыкантшу, но она старается отвлечься. Она заваливается на кровать, приглашая Джина за собой. Мужчин поддаётся, но здесь не правит страсть — они лежат параллельно подушкам, голова Хады покоится на женской грудной клетке. Руки Соны обнимают его за шею, легко и непринуждённо. Оба смотрят в потолок и молчат. Сейчас они совершили ошибку. Этого всего не должно было быть. Джин же пообещал себе отвергнуть проклятые чувства, чёртово восхищение, отравленную увлечённость… Убивающую любовь? Сона не видит, но глаз мужчины опускается к тому месту, где спрятана кобура. Медленным движением он тянется за оружием, откинув мимолётные мешающие мысли — сейчас не до них. Почти дотянувшуюся, его руку перехватывает ладонь Соны. «Нет, Джин, пожалуйста, не сейчас». «Не рушь эту хрупкую гармонию, которую у нас получилось построить». «Пожалуйста, Джин, пожалуйста…» Он поднимается, на лету надевая маску, и вихрем мчится из комнаты. Щупальца чувств почти схватили его, великолепного, неповторимого, что за глупости? Джин на ходу плечом вышибает дверь (та даже слетает с одной петли) и исчезает за горизонтом. Сона смотрит за ним из окна в комнате, грустно сминая платье пальцами. С Хадой учишься наслаждаться тем мимолётным, что предоставляется. Впрочем, она сейчас больше рада, чем обеспокоена или печальна. — Идиотка, — говорит сам себе в порыве эмоций Джин, стоя в своей скудной комнате. — Дура. Маразматичка. Инвалид. Неумёха. Джин сыплет проклятиями и оскорблениями, хотя в комнате более никого нет. Кто бы знал, что слова адресуются искусному портрету напротив, изображающего Сону в розовом саду. Голубая краска ещё не просохла в её волосах.