Взгляд со стороны

      Диана открывает глаза и хрипло дышит в подушку: сверху её придавило чем-то тяжёлым, мешающим дышать. В комнате настолько темно, что даже не видно окна; Диана понимает, кто её сегодняшний гость. Она пытается пошевелиться, но руки и ноги не слушаются её. Нечто на её спине начинает сипло смеяться. — Решил попробовать что-нибудь новое, — голос Ноктюрна звучит непривычно, не рассеянно.       Диана с трудом, хрипя, втягивает воздух ртом. Холодная мужская рука касается её скулы и подбородка, мягко, не давя, медленно ощупывая каждый миллиметр. — Так непривычно, знаешь, — Ноктюрн хмыкает, повторяя движение снова. — Завораживает. Ты не можешь говорить, прости, моя магия не способна на что-то… более… даже не знаю, как это назвать.       Ноктюрн забвенно закусывает губу: он так давно не прикасался к материальным вещам, что кожа Дианы показалась ему чем-то космическим, внеземным. Вес на её спине уменьшается, дышать становится свободнее, а холодные пальцы зачёсываются в её волосы, гладят. — Люди такие… Такие разные. Не сплошной чёрный дым. Я обычно с тобой не разговариваю, — Ноктюрн делает паузу, голос его звучит обеспокоенно. — Прости и за это. Мне жаль, что тебе достался ночной кошмар, а не нормальный мужчина, о котором ты мечтаешь.       Диана закрывает глаза от того, что Ноктюрн выпутывается из её волос и массирует большими пальцами верхний позвонок. У него, как кажется Диане, пальцы длинные и тонкие, может быть, чуть-чуть крючковатые, но ногти неострые. Внутри у неё накапливается странная, тягучая грусть. В такие моменты лучше всего встать и умыться холодной водой, но паралич не даёт ей и шевельнуться. — Как тебе наш новенький? А-фе-лий, — Ноктюрн тянет его имя и, кажется, сам удивляется тому, что может распевать гласные. — Он красив, да? И из твоего племени. Правда, тоже неразговорчив, но ты уже привыкла.       Он переворачивает её на бок аккуратно, не касаясь на прямую, а только через одеяло; Ноктюрн снова касается её лица, но теперь уже губ. Он отводит нижнюю губу и прикасается пальцем к её языку. Он ведёт влажную полоску по подбородку и ниже, доходя до линии ключиц. — Ты бы хотела увидеть меня?       Диана чувствует власть над языком, хоть и сложную, медленную. Тем не менее, этого хватает, чтобы выдохнуть нежное и настойчивое: — Нок.       Он ловко переворачивает её на спину, заводит руки за голову и крепко-крепко держит. Он рассматривает её грузным взглядом, будто никогда больше не увидит. Ноктюрн не скажет ей, что не имеет своего лица, что целовать её будет Афелий, что трогает её Афелий, что… Что?       Ноктюрн припадает к её губам отчаянно, нежно, неумело: Ноктюрн в последний раз это делал настолько давно, что уже и не помнит, каково это. — Ты моя ночь, моя самая тёмная тень, моя лунная королева, — Ноктюрн переплетает свои пальцы и её, тяжело дышит, уткнувшись в шею. — Прости, что ты не можешь двигаться и говорить. Прокляни меня и изгони, если на то твоя воля.       Диане всё ещё тяжело дышать. На груди останутся синяки, синими пятнами по всей груди. Ноктюрн этого не понимает, а она не может сказать. Его странная удушающая магия, его депрессивный монолог и эти непривычные касания настоящих рук.       Это не то чувство, когда тебя взваливает на плечо Дариус и тащит на базу, потому что у тебе отрубило ногу лазером Виктора, и у Дариуса мозолистые руки, и от его хватки ещё больнее…       Ноктюрн целует её запястье, языком касается тонких линий вен.       Дариус сам тяжело дышит, весь в ожогах и запёкшейся крови. Их по пятнам крови догоняет Джинкс. Мужчина бросает Диану на землю, и она кричит, боль пронзает ещё раз, до потемнения в глазах. В ушах звон и крик Джинкс, то безумный, то посмертный…       Ноктюрн не может сползти с неё дольше, чем на пару секунд, иначе магия рассеется. Ему самому тяжко и грустно от того, что он не может лучше, что не может дать ей шанс высказать свои желания или…       Он не смеет делать большего, он клянётся самому себе. — Это должен быть твой кошмар, Диана, — он снова касается её лица, обводит татуировку на лбу. — Так ли это на самом деле? — Ноктюрн мечтательно закрывает глаза; веки — самый необычный дар для него: наконец-то он может не видеть по собственному желанию. — Мог бы я изменить прошлое? Могу ли я сделать тебя счастливой? Может ли быть у нас будущее?       У Дианы кругом идёт голова от его слов: Ноктюрн говорит без устали, нежно гладя то её уши, то ключицы, то скулы. Беспомощность её удручает, стягивает внутренности в комок: а если он решит убить её? А если он влюбится по-настоящему? — Я мечтал об этом дне с самого начала, — голос его дрожит от предвкушения, — но стоят ли мои низменные желания твоей свободы? Такое нежное, хрупкое тело, и такой кошмарный я. Неужели мне это не снится? А может, это твой сон?       Губы Ноктюрна касаются её век поочерёдно; дыхание у него тёплое, живое, взволнованное, а его ладони ложатся на плечи, так заботливо и ласково приподнимая и прижимая недвижимое тело к своему. Диана чувствует, как позорно катятся по её щекам две слезинки, как они падают с подбородка на его предплечья. — Слёзы такие холодные, — Ноктюрн обхватывает её лопатки, а целуя в щёки, он слизывает дорожки, — и солёные. Необычно. Неприятно. Они щиплют глаза? Дай я вытру их полностью, вот так. — Диана не видит, но Ноктюрн снисходительно улыбается, глядя ей в глаза.       Диана чувствует лёгкость. Она дёргает кончиками пальцев, разжимает губы. Ноктюрн берёт её за руку, отстраняясь. — Сладких снов, Диана.       Она навалится на него всем телом, успевает уткнуться носом в шею, коснуться горячих лопаток и почувствовать быстрое сердцебиение. Ноктюрн растворяется, вновь оставляя Диану в одиночестве.       Через полчаса она подхватывается, открывает глаза и садится на кровати. У неё неприятно мокрая от пота спина и раскалённая подушка. Диана, вздыхая, встаёт.       Она умывается долго, исчерпав всю воду, что принесла вчера. Диана и не думала, что сны бывают такими реалистичными и такими приятно-болезненными одновременно.