Взгляд со стороны

— Я ухожу. — Акали смотрит на Шена, скрестив руки и вскинув подбородок. Акали ждёт, чтобы он начал её отговаривать, надеется, что он скажет, что не отпустит её, что она опора ордена, что она ему дорога и, особенно, что он в ней нуждается. Шен равнодушно смотрит в ответ, не отводя взгляда. — Вещи я уже собрала, прощай, Шен, — она взмахивает густой копной волос, резко отворачиваясь. Пальцы Шена дёргаются, беспомощно и отчаянно, и он даже рад, что Акали этого не заметит. Шен знал, что рано или поздно это произойдёт, но Акали ещё молода, импульсивна и мстительна. Её шаги затихают за поворотом, и Шен закрывает глаза, сжимает ладони в кулак и стискивает зубы. Как отец справлялся с матерью Акали? Шен помнит Кулак тени: она была с сильным и независимым характером, никого не боялась и делала работу за четверых, если требовалось. Она часто ссорилась с мастером Кусе, но отец Шена сумел сдержать её в ордене. Мужчина хочет рвануться, остановить своевольную Акали, но понимает, что так, на самом деле, будет лучше. Акали собирает кровать, завязывает волосы в тугой хвост и перекидывает сумку через плечо. Она ещё не знает, куда ей идти, а Зед уже не помнит о дочери Кулака тени. Она впервые себя чувствовала настолько прекрасно; на губах застыла самодовольная улыбка. Как же хорошо было наконец-то сорвать цепи, навешанные гармонией, равновесием и Шеном! Никаких теперь медитаций и духовных упражнений, теперь Акали займётся настоящим делом. Ученики шепчутся, глядя, как девушка покидает сначала здание, а потом и двор. Акали не думает о том, что сейчас сеет смуту среди остальных и закладывает в их сердца зёрна сомнений. Шен смотрит в окно, сложив руки за спиной. На душе его тошно до невозможности, но лицо под маской остаётся спокойным. Он выходит из комнаты, чтобы уведомить Кеннена. В ордене грядут большие перемены. *** Акали возвращается в Кинку через четыре года. Ей нечего сказать Шену, а он всё понимает без слов. Тяжелый взгляд из прорезей в маске сковывает её плечи, впрочем, её руки не сдержат даже верёвки, поэтому Акали выходит из оцепенения. Она переступает, перенося вес на другую ногу. Вещей у неё с собой немного: она вернулась совсем ненадолго. Шен бездействует, смотря на Акали сверху слишком строго, как на провинившегося ребёнка. Акали никто ещё не видел, за окном поздняя ночь; на её бёдрах осмотрительно закреплённые дымовые шашки, но оружия не видно. Молчание затягивается, душит Акали, она начинает паниковать: почему Шен молчит? Она надеялась, что он разозлится или обрадуется, отругает или меланхолично спросит о чём-нибудь, но молчание… Молчание напоминает Акали о мертвецах: о матери, которая лежала с пронзённой грудью около мастера Кусе, о её лучшей подруге, которую нашли в подсобке мёртвой среди разбитых горшков, о десятках гниющих тел в светлых коридорах старого ордена. Молчание напоминает Акали о кошмаре наяву, который она пережила. — Шен, я… — она замолкает, неловко делая небольшой шаг вперёд. Мужчина складывает руки на груди, закрывается от неё. Акали стягивает платок и склоняет голову. — Простите, учитель. У Шена под маской дёргается щека. Он старается сосредоточиться, сконцентрироваться на гневе или обиде, но радость и облегчение переполняют его сердце. Он силой удерживает себя на месте. — Я рад, что ты вернулась. В ордене без тебя было тяжело. Интонация Шена не выдаёт «радости», о которой он говорит. Акали привыкла к его чрезмерной флегматичности, но в рамках расставания ждала от него большего. Они присаживаются за стол. Шен не торопясь пересказывает события, впрочем, ничего интересного не говорит. Акали в свою очередь украдкой рассматривает его комнату. Она пустая и бледная, в жёлтом свете лампы похожа на склеп. Всё в его комнате угловато, остро, как-то неприятно и отталкивающе. Шен следит за её взглядом, понимает, о чём Акали думает. — Я не трогал твою комнату, — внезапно говорит он. — И всем было запрещено входить в неё. Из тумбы он достаёт ключ и вручает Акали. Она в свою очередь без подробностей рассказывает о своём путешествии через всю Ионию, упуская факты своего непостоянного дохода и прочих прелестей жизни пилигрима. Шен замечает, как сильно Акали повзрослела, утратив подростковую мягкость лица и изменив стиль. Сильно оголённый торс не смущал Шена, но шёл врознь с его представлениями об одежде ниндзя. С другой стороны, новый имидж Акали нравился Шену. Одежда девушки подчёркивала её гибкость, броский платок и пушистый хвост — меткий, критичный взгляд, а татуировки придавали ей некой опасности. Он представил, как влюбятся ученицы в образ независимой Акали. — Почему ты не признаёшься, что скучал? Зачем строить из себя недотрогу? Шен, мы знакомы пятнадцать лет! Пятнадцать! Это больше половины моей жизни. Ты же меня как облупленную знаешь… и я тебя! — Акали подскочила, начала ходить из стороны в сторону. — Чёрт, чёрт, чёрт, было плохой идеей вернуться сюда. Акали схватилась за голову и болезненно осела на пол. Шен встал из-за стола и сел на пол рядом с Акали в привычной позе для медитации. Он снял шлем, оголяя непривлекательное, уставшее и сильно постаревшее лицо. Серые глаза в обрамлении мелких морщин смотрели беспокойно, но взгляд был потухшим. Широкая ладонь ложится на женский локоть; Акали, сгорбившись, уткнулась в колени лицом. — Ты могла вернуться в любой момент, но оставила на мои плечи весь орден. В спокойном голосе сквозит непривычная обида. Акали чувствует острый укол стыда в самое нутро — вина парализует её тело, стягивает внутренности в комок. — Ты расколола орден своим уходом, за тобой последовали и другие. Ученики обвиняли меня в слабости и покорности судьбе. — Шен взял её за подбородок и заставил посмотреть на себя. — Останься, Акали, стань голосом Кинку, стань его волей и его пожаром. Если ты пришла не за этим, то покинь эти стены до наступления рассвета и не сей смуту дважды среди учеников. Это будет моя последняя просьба. С этих пор ты будешь врагом в ордене. Голос Шена не дрожит, не колеблется: мужчина ни секунды не мнётся. Слова задевают Акали, как удар в спину, подлый и неожиданный. Акали больно потому, что Шен прав. Она поднимается, и он встаёт рядом с ней. — Для начала я бы хотела заглянуть в свою комнату, — голос Акали твёрд, не выдаёт смятения. — Идём со мной. Шен надевает маску, и они выходят в тёмный коридор. Акали по памяти ведёт его к двери; замок не поддаётся сразу, заржавел за время простоя, но спустя минуту Акали распахивает дверь. В комнате грязно, сыро, но не душно: форточка открыта настежь. Акали ныряет рукой в наволочку, достаёт оттуда конверт. — Держи. Я хотела тебе отдать его в день, когда ушла. Я надеялась, что ты остановишь меня и я расскажу тебе всё в этом письме, но ты не сделал этого. Из-за тебя, Шен, я всегда чувствовала себя в стенах ордена лишней и ненужной, хотя ты мне говоришь, что я могу стать свободой для Кинку. Орден не изменится, пока не изменишься ты, Шен, — Акали делает маленькую паузу и вкладывает письмо в его ладонь, одобряюще проводя рукой по плечу. — Ты не мастер Кусе, каким бы он ни был хорошим лидером и Оком сумрака. Ты мастер Шен, а гонишься за утерянными призраками. Не пора ли найти собственный путь? — Акали подходит ближе, кладёт обе руки ему на плечи. — Вместе, Шен. Вместе с каждым учеником, Кенненом, сохраняя историю предков и новый баланс. Шен, пойми, мы не можем более оставаться в тени Зеда. Шен отворачивает лицо, смотрит в пол: Акали права, но не так, не так представлял он себе её просьбы. Девушка неожиданно резко честна и искренна — слова её эмоциональны, но спокойны одновременно, словно… словно она переняла эту черту от него. Он поднимет глаза на девушку и сталкивается с её взглядом, жаждущим ответа и молящим одновременно. Шен поводит плечами, чтобы Акали убрала свои руки, и разворачивает письмо, быстро пробегая взглядом скачущие строчки, ещё более неясные в темноте. — Ну конечно, — впервые за их встречу голос Шена звучит доброжелательно, немного насмешливо. — Как я сразу не догадался. Акали пожимает плечами, неловко улыбаясь, частично от того, что расколола лёд Шена, частично от содержания письма четырёхлетней давности. Кривые строчки из крючковатых букв — лаконичное признание в нежных чувствах. Шен сворачивает письмо и прячет в карман. — Почему ты ушла, а не сказала прямо? Они выходят из комнаты, вновь закрывая на ключ, возвращаясь в комнату Шена. По дороге Акали думает, как ответить, Шен же молча идёт немного впереди — это не имеет значения, ведь она и так не видит его лица. — Хотела стать свободной. После смерти матери я чувствовала себя огрызком, лишь мешающимся под ногами. Тебе всегда было тяжелее всего именно со мной, признай, — Акали делает ударение на последнем слове, поджимая губы в лёгкой обиде, но укрывает этот жест от Шена. Мужчина не двигается, смотря в окно; в лампе на столе заканчивалось масло. — Поэтому ты была моей любимой ученицей, если позволишь себя так называть. — Шен открывает окно и возвращается к Акали. Они вновь садятся друг напротив друга. — Почему ты никогда не говорил мне об этом? Я думала, что тебе плевать на меня. — Это не так, — вновь заводит разговор в тупик Шен. Акали бездумно смотрит на свои руки, лежащие на столе, грубые, обтёсанные, в мозолях и царапинах. — Я так часто бродила в окрестностях деревни, спрашивала крестьян об ордене, старалась предупредить любые нападения… Я так радовалась, когда замечала кого-нибудь из учеников на рынке, особенно тех, кто повзрослел на моих глазах… Я ездила в наш старый храм, — на этих словах она поднимает взгляд на Шена, — я простилась с мамой и мастером Кусе, со всеми, кто погиб… Я сожалела о тех временах, Шен, но больше всего скучала по тебе, — голос её предательски дрогнул, Акали перешла на шёпот. — Скучаю до сих пор. Я надеялась, что чувства мои пройдут, что весёлая и сумбурная жизнь скиталицы унесёт мои воспоминания и развеет их по всей Ионии, но моё сердце, Шен, принадлежит Кинку. Принадлежит тебе. У Шена внутри всё замирает. Он видит полное горечи и отчаянья лицо Акали, чувствует, сколь многого стоили ей эти слова; Шен знает, что судьба Кулака тени в его руках, но разве можно в этих ладонях удержать что-то столь хрупкое? Плечи Акали мелко дрожат, и Шен накрывает их своим покрывалом. Они подрагивают, конечно же, не от холода. Лампа на столь неумолимо тускнеет, скрывая влажные щёки Акали. Шен вежливо предлагает Акали свою кровать, но девушка отказывается. Неловкое молчание вновь нависает над Акали, пугает её, но Шен разрывает эти сети. — Я слышу, о чём ты говоришь, и я разделяю твои чувства. Мне жаль, что мы не поговорили об этом раньше. — Он кладёт маску на стол. Потухшие глаза, опущенные уголки губ, глубокая морщина на лбу — Акали не видела всего этого. Шен спокойно смотрит ей в глаза напрямую, между ними всего полметра и года недомолвок и внутренней боли. — Ты останешься с нами? «С нами», — говорит Шен, но Акали слышит: «Со мной». Акали грустно хмыкает, подтирая тыльной стороной ладони слёзы. — Разве мне здесь кто-нибудь будет рад? Шен утвердительно кивает. — Я бесконечно счастлив, что ты снова с нами. — По тебе и не скажешь, — пожимает девушка плечами. Шен улыбается и приподнимет брови. — Думаю, ты станешь новой звездой Кинку в своей форме. Скоро у нас все ученицы будут сражаться с голым животом. Акали поплотнее кутается в плед; стыдно признать, но он приятно пахнет. — Неужели ты позволишь? — глаза Акали вспыхивают смешинкой. — Ты же будешь их новым учителем, по крайней мере того, что касается куная, дыма и очарования. Акали отклоняется на одну ногу, глядя на Шена из-под густых ресниц. Он отвлекается, глядя на затаившееся утреннее марево, покрывшее небо лёгкой синеватой дымкой. Акали смотрит во двор, едва освещаемый первым светом. Им тут многое придётся изменить — «Вместе», как сказал бы Шен.