Взгляд со стороны

Сону будит звук шагов... Нет, не так. Сона просыпается от стойкого чувства присутствия в комнате кого-то, кроме неё. Она напрягает плечи, цепляется за край пододеяльника и прислушивается. В спальне тихо, как в могильнике, отчего Соне становится ещё хуже. Девушка сглатывает слюну и откидывает одеяло, тянется пальцами к ночнику. Лампы не оказывается на своём месте, и девушка панически шарит ладонью по тумбе, сталкивая крем и рамку с фотографией мачехи. Звук падающих предметов немного отрезвляет, но паника никуда не уходит. Сона клянётся себе, что в последний раз задвигает эти идиотские тёмно-фиолетовые шторы так плотно, и свешивает ноги с кровати. Лишь гулкое сердцебиение наполняет комнату жизнью, но Сона уже не хочет спать от слова совсем. Девушка поднялась, раздвинула шторы, освобождая бледному лунному свету путь в комнату. Оборачиваясь, Сона невольно сжалась: страх перед неизведанным не отступил, впрочем, комната оказалась пуста. Сона выходит в гостиную, и, игнорируя плотно задвинутые шторы тут, следует мимо на кухню. Через лёгкие занавески небольшая комната полностью освещалась. Сона поставила чайник на плиту и залпом выпила стакан прохладной воды. Сон полностью отступил, и Сона вернулась в спальню. Лампа оказалась на полу, и Сона, улыбнувшись собственному беспричинному страху, вернула её на место. Под лампой лежала книга, которую Сона купила совсем недавно, и такое совпадение удивило её. Нахмурившись и убрав книжку в ящик тумбы, Сона медленно направилась обратно в кухню. Остановил её посреди гостиной громкий щелчок затвора. — Я вновь пришёл без приглашения. Как грубо с моей стороны. Сона слышит хруст его шеи (видимо, Джин давно ждёт), скрежет дивана, звук шуршащих ремешков кобуры его пистолета. Каждый звук — часть симфонии, приготовленной для неё. Их разделяет четыре шага, и Джин идёт величественно, каблуки его сапог громко цокают по паркету. Сона нарушает хрупкую гармонию его любимого числа, отступая на шаг назад и попадая в полосу света с кухни. — И как невежественно с твоей. Джин становится против света, Сона видит лишь его подсвеченное очертание. Безупречная осанка, идеально выверенная поза, даже изгибы его пальцев на пистолете выглядят вычурно и отточено. Девушка сжимает подол ночнушки и шмыгает мимо Джина к столу с блокнотом. Мужчина перехватывает её за ладонь и резко оттягивает назад. — Сегодня я буду... говорить, — пальцы Джина слабеют, но не отпускают. — Слышала ли ты, Сона, о театрах, где актёры ломают четвёртую стену? Вроде слушатели тоже принимают участие в постановке. Я хочу, Сона... — наклоняется он к её лицу, сжимая запястье до боли, — показать тебе самое виртуозное шоу в твоей жизни. Джин отступает на два шага, откидывая одну руку в сторону, а вторую прижимая к груди: — Представление начинается. Он замирает, приподняв лишь голову; Сона от страха быстро дышит, грудь её рваными движениями вздымается и падает. Джин возмущается, но не поднимается из поклона: — В таких случаях вежливые люди аплодируют, Сона. Девушка пятится в спальню. Джин выхватывает пистолет и направляет на неё. — Хлопают, Сона. “Хлоп-хлоп”, — картинно показал он, постукивая по корпусу оружия. — Как бы я объяснил пустоголовым йордлам. Сона отчаянно начала аплодировать. Хлопки были неравномерные, неприятные: ледяные потные ладони липли друг к другу. Её тело окаменело, не в силах сопротивляться ужасу. Джин продолжил: — Присаживайся, мой единственный зритель, я покажу тебе нечто особенное. Пистолет возвращается в кобуру, а рука Джина слишком резко оказывается на её запястье — Сона не успевает даже отшатнуться. Мужчина садит её в кресло и щёлкает зажигалкой — десяток свеч по всей комнате зажигаются одна за другой. — Как бледен мой слушатель в этот поздний час, — ходит Джин вокруг, громко цокая каблуками. — Как наполнить цветом эти впавшие щёки и напуганные глаза? О прекрасная муза, о полуночный цветок, доверься мне, и я... Свист чайника прерывает Джина. Мужчина, ни на секунду не отворачиваясь от лица девушки, заводит руку с пистолетом за спину. Выстрел гремит, заставляя Сону дёрнуться, — хекстековая пуля пробивает металлический чайник насквозь. — Раз, — шепчет Джин, склонившись над её ухом. Он кладёт человеческие пальцы ей на подбородок, ласково касаясь линии нижней губы, и так же скоро убирает руку. Пистолет снова прячется в кобуре, а Джин разворачивается на носках. — И страшен был тот миг, мой бесподобный слушатель, когда я узрел тебя в гневе! Я восславляю тот порыв в своих мечтах и воспеваю в стихах. Я к тебе, мой драгоценный зритель, пришёл сегодня не просто так. Сона почти сразу догадывается о простой логике Джина, сегодня четвёртое число четвёртого месяца. Ей уже чуть менее страшно, когда гротескная фигура Джина кружит перед ней в тусклом свете. Мрачные тени ложатся на лоб маски и на плечи, но во всём другом даже постановка света отточена. — Прекрасная девушка в маске покорила моё сердце, отобрала его и спрятала в своих ладонях... но разве могу я сопротивляться? Откуда взять силы? — Джин упал на колени и возвёл руки к потолку. — О Богиня, о величайшая из людей, за что, за что ты выпала на мою долю? Он замер. Сона, уже порядком успокоившаяся, рассматривала его с интересом. Он был одет привычно, в свой костюм для Полей Правосудия, но под маской виднелась шея — Джин был без балаклавы. Голова мужчины опустилась до уровня её рук, сложенных на коленях. Джин поднял её ладонь, поднося оголённую до локтя руку к своей маске. Пламя свечей танцует, дёргается и мерцает, но Джину это не мешает рассмотреть запястье и предплечье, усеянные частыми светлыми полосами. — Что это, Сона? — голос Джина стал ещё вкрадчивее, жёстче. — Что это? Шрамы пересекали руку несчётное количество раз. Все они, несомненно, были старыми, но возмущению Джина всё равно не было предела, Сона чувствовала это даже через маску. Он большим пальцем провёл вдоль всего предплечья; карий глаз не моргая смотрел на руку. — Ещё где-нибудь? Сона неуверенно протянула вторую руку, точную копию первой. Скрытые под необычными рукавами прежде они предстали перед Джином совсем в другом свете. Мужчина поднялся с колена, замер. Напряжение витало в воздухе, сквозило через скованную фигуру Джина, Сона ощущала это, пряча от стыда внутреннюю часть рук в ночнушку. Часы пробили четыре часа утра, и Джин, не поворачивая изящной маски, выстрелил. Пуля идеально пробила именно двигатель, но часы всё равно с грохотом свалились вниз, разлетаясь на осколки. — Два, — прошептал он, почти не размыкая губ. Сона заметила, что он с трудом произнёс это, взволнованно и сухо. Джин взял себя в руки и снова спрятал пистолет, не перезаряжая. Он наклонился над вжавшейся в спинку кресла девушкой, приблизился к её лицу угрожающе близко. — Я найду ещё, если раздену тебя? Сона резво помотала головой. — Хорошо, — он выпрямился, складывая руки за спиной. — Не сегодня и не завтра, но узнаю имена тех, кто виноват в этом. Любой, кто так или иначе стал причиной твоим самоистязаниям, понесёт кару. Девушка протестующе замахала руками, подхватилась с кресла, указывая на себя активными движениями. Она пыталась заглянуть в прорези маски, но Джин слишком высоко поднял подбородок. — Ты хочешь сказать, что ты сама во всём виновата, моя дорогая Сона? Что никто не унижал тебя, не избивал, не пытался отобрать инструмент? Что бесчисленные приёмные родители не заставляли тебя играть на сцене до потери сил, чтобы заработать несколько лишних золотых монет? Что поздней ночью ты не брала ножик для конвертов и не резала свои кисти от безнадёги? — Джин опустил голову. — Ты же хотела умереть, ведь так? Губы Соны дрогнули, но она сдержалась и покачала головой. Джин прошёл в кухню и выключил газ; его сапоги плюхали по разлитой воде. Воспользовавшись заминкой, Сона схватила блокнот и карандаш, принялась быстро писать, в тусклом свете ей было неудобно, руки тряслись, пальцы не слушались... Джин подошёл к ней, высокомерно смотря прямо в глаза: — Я не буду читать, Сона. Девушка судорожно подняла блокнот на уровень своего лица, но Джин с силой ударил её по запястью хекстековой рукой, выбивая блокнот. — Убери это с моих глаз! — крикнул он, подступая ближе. Соне стало страшно, что он сейчас убьёт её. Она закрыла лицо руками, съёжилась и зажмурилась. Секунды утекали в полной тишине. Сона открыла глаза, но было темно: Джин затушил все свечи. Он неожиданно подхватил её на руки и отнёс в спальню, от страха Сона даже не дёргалась. Он положил её на кровать и сел рядом. — Даже не знаю, что на меня нашло, — Джин улыбнулся безмятежно и спокойно, его умиротворённость чувствовалась даже в голосе. — Мы же занимались совсем не этим, верно? Джин поднялся и задвинул шторы, закрыл дверь — комната погрузилась в непроглядный мрак. — В день, когда я впервые услышал твою музыку, я понял, что нашёл то, что искал. Мой слушатель, я был очарован в первый же миг, но так боялся, что ошибся. Я пугал вас и всячески отгонял от себя, но попал в ваши сети, в ваши капканы, искусный охотник. Я думал о вас каждую ночь и проклинал день, когда увидел вас. — Джин снял маску, Сона узнала специфический щелчок. — мой дьявол, снимите ваши чары, молю, иначе я умру у ваших лодыжек. Я бы украл вас, унёс в другой мир, спрятал бы ото всех, но готовы ли вы уйти со мной? Сона не двигалась. Маска Джина отправилась на тумбочку к куче барахла. — Сердца у меня нет, а рука осталась лишь одна, — его голос стал ближе, — но я готов отдать вам самого себя. Мой слушатель, мой единственный зритель... Разве могу я забрать вас через силу? Он подхватил её за руку и дёрнул на себя. Выстрел — и портрет Соны с мачехой с оглушительным треском падает на кровать туда, где секунду назад была голова Соны, и приземляется на пол. — Три, — шепчет ей в губы Джин. Сона исступлённо дышит ртом, она в силах простить ему и часы, и чайник, но не портрет. Девушка толкает его, вырывается, но хватка у мужчины хекстековая. — Что делать с последним патроном, моим любимым, вы распорядитесь сами. Хорошему представлению нужен красивый финал? — Джин вкладывает пистолет ей в руку, заботливо помещает каждый пальчик на своё место. — Убийство тоже искусство, Сона. Я догадываюсь, что, если задрать твоё платье и провести пальцами по бёдрам, я найду там порезы. Я прав? Виной им я был лично, да, Сона? Ты скрываешь их, потому что боишься моего гнева или безумия? Я с тобой, Сона, предельно нежен, можешь не сомневаться. Его вкрадчивый голос был совсем близко, но девушка думала о пистолете, которым она не умела пользоваться. Она хотела его незаметно отвести и положить на пол (благо, кровать была низкая, а коврик смягчил бы звук), но обвести Джина вокруг пальца было непросто. — И ты думаешь, конечно, — он самодовольно ухмыльнулся, — что ты больна на голову, раз влюбилась в меня. Ты готова терпеть любую боль, чтобы не думать обо мне, — Джин настоящей рукой залез ей под платье, провёл указательным пальцем по тонким вздувшимся полосам, — но так ты оставляешь меня рядом навсегда, в каждой полосе и в каждой капле крови. Соне одновременно и досадно, и неприятно, и больно: порезы ноют и саднят. Она бы ответила Джину саркастично и грубо: “Я оставляю тебя рядом в таком виде, потому что ты приходишь, когда в голову взбредёт”, но сказать она не может. Пожалуй, это всё ещё единственное его преимущество. Всё же Сона ещё подросток, наивный, импульсивный и ранимый. — Я влюбился в твой тихий омут и уже думал, что знаю о тебе всё. Что же ещё ты скрываешь, Сона? Всё это время пальцы Джина бессовестно лежали на бедре, не слишком интимно или пошло, но Соне впервой, она совсем не так представляла себе подобную встречу. Она неловко шелестит подолом, убирая его руку, одновременно откладывая пистолет, Джин замечает, но не акцентирует внимания. — Как думаешь, какая у нас разница в возрасте? Я не могу сказать, сколько мне лет, сама понимаешь... Что сделала бы Лестара, узнай, что ты проводишь время со взрослым мужчиной, который в прошлом сгубил сотни ионийцев? Соне уже без разницы, что скажет мачеха, что скажет домработница, что скажет Джин; ей самой чертовски что-нибудь хочется сказать. — Я желаю совратить демона. Исполни мою маленькую мечту. Губы Джина накрывают её собственные резко и мягко, рукой он осторожно надавливает на щёки, вынуждая разомкнуть губы, язык Джина и горячий, и быстрый, и... Соне не нравится, что это ей по душе; рука ложится на шею под затылком и заваливает Сону на Джина, медленно, не разрывая поцелуя. Пламенное дыхание опаляет щёку и веко, Джин проводит пальцем по позвоночнику. Сона думает о каких-то глупостях, в голове сплошная каша: “Люкс, представь, я провела ночь с Джином после того, как он разворотил мне дом и нагрубил”. Ничего нового, на самом деле. Девушка думает, что неплохо начать бы извиваться или панически задыхаться, если любит, то прекратит, но зачем, если ей правда нравятся? Джин нерасторопен, но уверен в своих действиях; он не спешит, снимая с Соны и так немногочисленный гардероб, прикасается к её коже только родными пальцами, но, самое главное, Джин молчит. Сона поддаётся его магии, льнёт к телу (и когда он успел раздеться?), целует и позволяет делать с собой, что ему хочется, благо, Джину много не надо. Сона ревнует к тому, что Джин знает, как это делается, но напрямую спросить о нажитом опыте не может, зато она вполне в силах отметить отменное чувство ритма. Она чувствует себя полной извращенкой, когда утыкается ему носом в шею и сжимает пальцами плечо. Джин убирает руку и целует её в переносицу — насмешливый, но нежный жест. У Джина растрёпанные каштановые волосы и огромный шрам через всё лицо — Сона рассматривает его в рассветных лучах. Он спит, Сона так думает, преданно держа её за руку. Девушка смотрит под кровать и видит пистолет на осколках рамы, под ними портрет с простреленным лбом Лестары.